prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 3 ... 21 22

Большую часть того, что мои ближние называют хорошим, я в глубине души

считаю дурным, и если я в чем-нибудь раскаиваюсь, так это в своем

благонравии и послушании. Какой бес в меня вселился, что я был так

благонравен? Можешь выкладывать мне всю свою мудрость, старик, - ты прожил

на свете семьдесят лет и прожил их не без чести, - но я слышу настойчивый

голос, зовущий меня уйти подальше от всего этого. Молодое поколение

бросает начинания старого, точно суда, выкинутые морем на берег.

Я считаю, что мы могли бы гораздо больше доверять жизни, чем мы это

делаем. Мы могли бы сократить заботы о себе хотя бы на столько, сколько мы

их уделяем другим. Природа приспособлена к нашей слабости не менее, чем к

нашей силе. Непрестанная тревога и напряжение, в котором живут иные люди,

- это род неизлечимой болезни. Нам внушают преувеличенное понятие о

важности нашей работы, а между тем, как много мы оставляем несделанным! А

что, если бы мы захворали? Мы вечно настороже! Мы полны решимости не жить

верой, если этого можно избежать; прожив весь день в тревоге, мы на ночь

нехотя читаем молитвы и вверяем себя неизвестности. Уж очень

"основательно" приходится нам жить; мы чтим наш образ жизни и отрицаем

возможность перемен. Иначе нельзя, говорим мы, а между тем способов жить

существует столько же, сколько можно провести радиусов из одного центра.

Всякая перемена представляется чудом, но подобные чудеса совершаются

ежеминутно. Конфуций говорит: "Истинное знание состоит в том, чтобы знать,

что мы знаем то, что знаем, и не знаем того, чего не знаем" (*11). Когда

хоть одному человеку удастся постичь разумом то, что сейчас представляется

только нашему воображению, я предсказываю, что и все люди станут строить

на этом свою жизнь.

Давайте подумаем, в чем суть большей части забот и тревог, о которых я


говорил, и насколько необходимо нам тревожиться или хотя бы заботиться.

Неплохо было бы среди внешнего окружения цивилизации пожить простой

жизнью, какой живут на необжитых землях, хотя бы для того, чтобы узнать,

каковы первичные жизненные потребности и как люди их удовлетворяют, или

перелистать старые торговые книги, чтобы увидеть, что люди покупали прежде

всего, чем они запасались, то есть каковы продукты, без которых не

проживешь. Ибо столетия прогресса внесли очень мало нового в основные

законы человеческого существования; точно так же и скелет наш, вероятно,

не отличается от скелетов наших предков.

Под _жизненными потребностями_ я разумею то из добываемого человеком,

что всегда было или давно стало столь важным для жизни, что почти никто не

пытается без этого обойтись, будь то по невежеству, или по бедности, или

из философского принципа. В этом смысле для многих живых существ имеется

лишь одна потребность - в Пище. Для бизона прерий это несколько дюймов

вкусной травы и водопой, да еще, может быть, укрытие в лесу или в тени

горы. Животные нуждаются только в пище и убежище. Для человека в нашем

климате первичные потребности включают Пищу, Кров, Одежду и Топливо; пока

это нам не обеспечено, мы неспособны свободно и успешно решать подлинные

жизненные проблемы. Человек изобрел не только дома, но и одежду, и

приготовление пищи; вероятно из случайно обнаруженного тепла от костра,

вначале - роскоши, возникла нынешняя потребность греться у огня. Мы видим,

что собаки и кошки тоже приобрели эту привычку - вторую натуру. С помощью

Крова и Одежды мы лишь законно сохраняем наше собственное внутреннее

тепло; когда появляется избыток этого тепла, или Топлива, то есть, когда

создается наружное тепло, превышающее наше внутреннее, начинается


приготовление пищи на огне. Натуралист Дарвин (*12), рассказывая о жителях

Огненной Земли, говорит, что он и его спутники, сидя у самого костра в

теплой одежде, вовсе не ощущали чрезмерного тепла и удивлялись тому, что

обнаженные туземцы, сидевшие дальше, "обливались потом, точно их

поджаривали". Говорят, что житель Новой Голландии (*13) безнаказанно ходит

обнаженным, когда европеец даже одетый дрожит от холода. Нельзя ли

сочетать закаленность этих дикарей с интеллектуальностью цивилизованного

человека? Согласно Либиху (*14) человеческое тело представляет собой печь,

а пища является тем топливом, которое поддерживает внутреннее горение в

легких. В холодную погоду мы едим больше, в теплую - меньше. Животное

тепло получается в результате медленного сгорания; а болезнь и смерть

наступают, когда это горение чрезмерно ускоряется, или когда, наоборот, от

недостатка топлива или какого-нибудь дефекта в тяге, огонь гаснет.

Конечно, жизненное тепло нельзя отождествлять с огнем, но в какой-то

степени эта аналогия годится. Из сказанного следует, что слова _животная

жизнь_ почти совпадают с _животным теплом_. Если рассматривать пищу как

топливо, поддерживающее огонь внутри нас, - а Топливо служит лишь для

приготовления Пищи или для усиления внутреннего тепла путем добавления

наружного, - Кров и Одежда также нужны лишь для сохранения создаваемого и

поглощаемого таким образом тепла.

Итак, первой потребностью нашего организма является потребность

согреться, сохранить жизненное тепло. Вот почему мы так хлопочем не только

о Пище, Одежде и Крове, но и о постелях - нашей ночной одежде - и ради

этого внутреннего крова разоряем гнезда птиц и ощипываем пух с их груди,

подобно кроту, который в глубине своей норы устраивает себе постель из


травы и листьев. Бедняк часто жалуется, что ему холодно в этом мире;

холоду, как физическому, так и социальному, мы приписываем большую часть

наших недугов. В некоторых широтах для человека летом возможна райская

жизнь. Топливо требуется ему лишь для приготовления Пищи, костром служит

солнце, многие из плодов достаточно прожариваются в его лучах; и вообще

пища там разнообразнее и доступнее, а Одежда и Кров почти совершенно не

нужны. В наше время и в нашей стране, как я знаю по собственному опыту,

почти столь же необходимы некоторые орудия - нож, топор, лопата, тачка, а

для занятий науками - лампа, бумага и несколько книг; все это стоит

недорого. А ведь находятся безумцы, которые отправляются на край земли, в

дикие местности с нездоровым климатом, и торгуют там 10 и 20 лет ради

того, чтобы потом доживать свой век - то есть сохранять в себе тепло - в

Новой Англии. Кто живет в роскоши, тот не только поддерживает в себе

тепло, но и парится в чрезмерной жаре. Как я уже говорил, его поджаривают,

разумеется a la mode [по моде (франц.)].

Большая часть роскоши и многое из так называемого комфорта не только не

нужны, но положительно мешают прогрессу человечества. Что касается роскоши

и комфорта, то мудрецы всегда жили проще и скуднее, чем бедняки. Никто не

был так беден земными благами и так богат духовно, как древние философы

Китая, Индии, Персии и Греции. Мы немного о них знаем. Но удивительно, что

мы вообще о них знаем. То же можно сказать и о реформаторах и благодетелях

человечества, живших в более поздние времена. Нельзя быть беспристрастным

и мудрым наблюдателем человеческой жизни иначе, как с позиций, которые мы

назвали бы добровольной бедностью. Живя в роскоши, ничего не создашь,

кроме предметов роскоши, будь то в сельском хозяйстве, торговле,


литературе или искусстве. У нас сейчас есть профессора философии, но

философов нет. Но и учить хорошо, потому, что некогда учили на собственном

примере. Быть философом - значит не только тонко мыслить или даже основать

школу; для этого надо так любить мудрость, чтобы жить по ее велениям - в

простоте, независимости, великодушии и вере. Это значит решать некоторые

жизненные проблемы не только теоретически, но и практически. Обычно же

успех знаменитых ученых и мыслителей подобен успеху царедворца, а не

властелина или героя. Они живут по-старинке, как жили их отцы, и не

становятся родоначальниками более благородной человеческой породы. Почему

же вообще вырождаются люди? Отчего вымирают семьи? Какие именно излишества

расслабляют и губят народы? Нет ли их и в нашей собственной жизни?

Истинный философ даже во внешнем образе жизни идет впереди своего века. Он

по-иному, не так, как его современники, питается, укрывается, одевается и

согревается. Можно ли быть философом и не поддерживать свое жизненное

тепло более мудрыми способами, чем прочие люди?

Когда человек согрелся одним из описанных мною способов, какие еще

потребности у него остаются? Едва ли это будет добавочное тепло того же

рода - более обильная и жирная пища, больший и более роскошный дом, более

разнообразная и красивая одежда, непрестанный и более жаркий огонь в очаге

или нескольких очагах и тому подобное. Добыв все необходимое для жизни, он

может поставить себе лучшую цель, чем получение излишков; освободившись от

черной работы, он может, наконец, отважиться жить. Раз почва оказалась

подходящей для семени, и оно пустило корешки вниз, оно может безбоязненно

выпускать свои ростки вверх. Для чего же человек так прочно укоренился на

земле, как не для того, чтоб настолько же подняться вверх, к небесам? Ведь


наиболее благородные растения ценятся за их плоды, созревающие в воздухе и

на свету, высоко над землей, не то, что овощи, хоть бы и двухлетние,

которые выращиваются только ради корней и для этого часто обрезаются

сверху, так что многие не узнали бы их в пору их цветения.

Я не собираюсь диктовать правила сильным и мужественным натурам,

которые сами знают свое дело, будь то в небесах или в аду, и строят более

роскошно и тратят щедрее всех богачей, но никогда не становятся от этого

беднее и не считают, на что живут, - если только действительно есть такие

люди, как об этом мечталось; не намерен я поучать и тех, кто восхищается и

вдохновляется именно нынешним порядком вещей и лелеет его с нежностью и

пылкостью влюбленных, - до некоторой степени я и себя самого отношу к их

числу; я не обращаюсь к тем, кто убежден, что живет правильно, кто бы они

ни были, - им лучше знать, так ли это; я обращаюсь главным образом к массе

недовольных, напрасно сетующих на жестокую участь или на времена, вместо

того, чтобы улучшить их. Есть такие, что горюют всего сильнее и

безутешнее, потому что, по их словам, они исполняют свой долг. Я также

имею в виду тот, по видимости богатый, а на деле удручающе нищий класс,

который накопил груды мусора, но не знает, как им пользоваться, или как от

него освободиться, и сам себе сковал золотые и серебряные цепи.

Если бы я попытался рассказать, как мне хотелось провести свою жизнь,

это, вероятно, удивило бы тех из моих читателей, которые сколько-нибудь

знакомы с моей действительной историей, и уж наверняка поразило бы тех,

кто о ней ничего не знает. Я упомяну лишь некоторые из планов, которые я

строил.

В любую погоду, в любой час дня или ночи я стремился наилучшим образом

использовать именно данный момент и отметить его особой зарубкой; я хотел


оказаться на черте, где встречаются две вечности: прошедшее и будущее, - а

это ведь и есть настоящее, - и этой черты придерживаться. Вы должны

простить мне некоторые неясности, потому что в моем ремесле больше тайн,

чем в большинстве других, и не то, чтобы я нарочно стремился их иметь, -

просто они неотделимы от самой его природы. Я рад бы рассказать все, что я

о нем знаю, и никогда не писать на своей калитке: "Вход воспрещен".

Когда-то давно у меня пропал охотничий пес, гнедой конь и голубка

(*15), и я до сих пор их разыскиваю. Многих путников я расспрашивал о них,

говорил, где они могли им встретиться и на какие клички отзывались. Мне

попались один или два человека, которые слышали лай пса и топот коня и

даже видели, как взлетала за облака голубка, и им так же хотелось найти

их, словно они сами их потеряли.

Как хорошо опережать не только солнечный восход или рассвет, но, если

возможно, и самое Природу! Сколько раз, летом и зимою, я начинал свой

трудовой день раньше кого-либо из соседей. Многие мои сограждане наверняка

встречали меня уже на обратном пути - фермеры, ехавшие на рассвете в

Бостон, или дровосеки, выходившие на работу. Правда, я ни разу не пособил

солнечному восходу, но будьте уверены, что даже присутствовать при нем

было крайне важно.

Сколько осенних и даже зимних дней я провел за городом, пытаясь

подслушать, что скажет ветер - подслушать и поскорее разнести его вести. Я

вкладывал в это почти весь свой капитал, да к тому же еще и задыхался,

пытаясь бежать против ветра. Если бы дело касалось одной из политических

партий, можете быть уверены - об этом напечатали бы в "Газете", в самом

раннем выпуске. Иногда я наблюдал с какого-нибудь утеса или дерева, чтобы

знаками известить о любом новом пришельце, а по вечерам поджидал на


вершине холма, не начнет ли валиться небо и не свалится ли что-нибудь на

мою долю - хотя мне мало что доставалось, да и это таяло на солнце, как

манна небесная.

Я долгое время работал репортером в журнале, у которого было не очень

много подписчиков (*16); его редактор до сих пор не нашел нужным

напечатать большую часть моих корреспонденции, и я, как очень многие

писатели, ничего не получал за свой труд. Но в данном случае труды сами

заключали в себе награду.

Много лет я добровольно состоял смотрителем ливней и снежных бурь и

выполнял свою работу добросовестно; был инспектором, если не проезжих

дорог, то лесных троп, содержал их в порядке, чинил мостики через овраги и

следил, чтобы они круглый год были проходимы всюду, где след человека

указывал, что в них есть нужда.

Я присматривал за дикими животными нашей округи - а они так любят

прыгать через изгороди, что доставляют заботливому пастуху немало хлопот;

заглядывал я и в дальние уголки фермерских усадеб, хоть и не всегда знал,

на каком поле сегодня работает Джонас или Соломон - это меня не касалось.

Я поливал бруснику, карликовую вишню, каменное дерево, красную сосну и

черный вяз, белый виноград и желтые фиалки, - а то они, пожалуй, погибли

бы в засуху.

Скажу, не хвалясь, что я долго трудился таким образом, и трудился

усердно, пока не стало совершенно очевидно, что сограждане не намерены

зачислить меня в штат городских чиновников и назначить мне скромное

вознаграждение. Счета, которые я честно вел, никогда не проверялись и уж,

конечно, не акцептировались и не оплачивались. Впрочем, я к этому не

стремился.

Недавно бродячий индеец принес на продажу корзины в дом известного

адвоката (*17), живущего неподалеку от меня. "Нужны вам корзины?" -


спросил он. "Нет, не нужны", - был ответ. "Вот тебе раз! - воскликнул

индеец, выходя из ворот, - вы, значит, хотите нас уморить голодом?" Увидя,

как процветают его предприимчивые белые соседи, как адвокату достаточно

наплести речей и доводов, чтобы, словно по волшебству, добыть и деньги, и

почет, индеец сказал себе: надо и мне заняться делом; буду плести корзины,

это я умею. Он решил, что от него требуется только сплести корзину, а

покупать - это уж обязанность белого. Он не знал, что необходимо сделать

покупку выгодной для белого или хотя бы уверить его в этом, или же плести

что-либо другое, что выгодно покупать. Я тоже плел своего рода тонкие

корзины, но не сумел устроить так, чтобы хоть кому-нибудь было выгодно их

купить. Но я-то все равно считал, что плести их стоит, и вместо того,

чтобы выяснять, как сделать приобретение моих корзин выгодным для людей, я

стал искать способов обойтись без их продажи. Люди привыкли признавать и

восхвалять лишь один вид жизненного успеха. Но зачем превозносить именно

его, в ущерб всем другим?

Обнаружив, что сограждане не намерены предложить мне судейское кресло,

или приход, или еще какую-нибудь должность и что мне надо самому искать

средства к жизни, я еще решительнее устремился в леса, где меня знали

лучше. Я захотел немедленно войти в дело, не накапливая требуемого в таких

случаях капитала и обойдясь имевшимися у меня скудными средствами. Я

отправился на берега Уолдена не за тем, чтобы прожить подешевле или

подороже, но чтобы без помех заняться своими делами (*18); уж очень глупо

было бы отказаться от них из-за недостатка здравого смысла, малой доли

предприимчивости и деловых способностей.

Я всегда старался приобрести навыки делового человека; они необходимы

каждому. Если вы торгуете с Небесной Империей (*19), тогда достаточно


конторы на побережье, в какой-нибудь гавани Салема (*20). Вы будете

вывозить чисто отечественные продукты: больше всего льда и сосновой

древесины, немного гранита, и все это на отечественных судах. Это выгодное

дело. Тут надо самому во все входить, быть и штурманом, и капитаном, и

владельцем, и страховщиком; самому покупать, продавать и вести счета,

получать всю почту и самому на все отвечать; самому во всякое время

наблюдать за разгрузкой ввозимых товаров; поспевать почти сразу в

несколько точек побережья - ибо самый ценный груз часто могут выгрузить на

побережье Джерси (*21); быть самому себе телеграфом, неустанно обозревать

горизонт, окликая все суда, направляющиеся к берегу; иметь постоянно

наготове товар для снабжения столь далекого и обширного рынка; быть

осведомленным о состоянии всех рынков, о перспективах войны и мира,

предвидеть перемены в промышленности и цивилизации, использовать

результаты всех экспедиций, все новые пути и возможности для навигации;

изучать карты, выяснять, где рифы, а где новые маяки, и буи; постоянно

выверять логарифмические таблицы, ибо из-за ошибки в вычислениях многие

суда, шедшие в гостеприимную гавань, разбивались о скалы - вспомним

загадочную судьбу Лаперуза (*22); следить за успехами науки во всем мире,

изучать жизнь всех знаменитых открывателей и мореходов, искателей

приключений и торговцев, от Ганнона (*23) и финикийцев до наших дней, и,

наконец, производить время от времени учет товаров, чтобы знать, в каком

положении ваши дела. Подобный труд заставляет человека напрягать все свои

способности; все эти вопросы прибылей, убытков и процентов, учет веса тары

и все прочие измерения и расценки требуют универсальных познаний.

Я решил, что Уолденский пруд будет отличным местом для ведения дела, -


не только из-за железной дороги и добычи льда; есть и еще преимущества,

которые мне, быть может, нет расчета раскрывать: выгодное и удобное

местоположение. Здесь нет, как на невских берегах, болот, которые надо

засыпать, хотя всюду надо строить на сваях и вбивать их самому. Говорят,

что наводнение и западный ветер во время ледохода на Неве могут смести

Петербург с лица земли.

Поскольку я начинал дело без обычных капиталовложений, читателю будет

нелегко догадаться, откуда взялись те средства, которые все же необходимы

для подобного предприятия. Что касается одежды, - если сразу перейти к

практическим вопросам, - то здесь нами чаще руководит любовь к новизне и

оглядка на других людей, чем соображения действительной пользы. Пусть

каждый, кому приходится работать, помнит, что назначение одежды состоит,

во-первых, в том, чтобы сохранять жизненное тепло, а, во-вторых, при

нынешних нравах, в том, чтобы прикрывать наготу; тогда он увидит, сколько

нужной и важной работы он может совершить, ничего не прибавляя к своему

гардеробу. Королям и королевам, которые только по одному разу надевают

каждый свой туалет, хотя бы и сделанный придворным портным или портнихой,

неведомо удовольствие носить ладно сидящую одежду. Они не более чем

деревянные плечики, на которые вешается новое платье. Наша одежда с каждым

днем все более к нам применяется; она получает отпечаток нрава своего

владельца, и мы неохотно расстаемся с ней, почти как с нашим собственным

телом, и так же оттягиваем этот срок с помощью починок и иного

медицинского вмешательства. Ни один человек никогда не терял в моих глазах

из-за заплаты на одежде; а между тем люди больше хлопочут о модном, или

хотя бы чистом и незаплатанном платье, чем о чистой совести. А ведь даже


незаплатанная прореха не обличает в человеке никаких пороков, кроме разве

непрактичности. Я иногда испытываю своих знакомых такими вопросами:

согласились ли бы они на заплату или просто пару лишних швов на колене?

Большинство, по-видимому, считает, что это значило бы загубить свою

будущность. Им легче было бы ковылять в город со сломанной ногой, чем с

разорванной штаниной. Когда у джентльмена что-нибудь приключается с

ногами, их еще можно починить, но если нечто подобное случается с его

брюками, это уже непоправимо, ибо он считается не с тем, что действительно

достойно уважения, а с тем, что уважают люди. Нам редко встречается

человек - большей частью одни сюртуки и брюки. Обрядите пугало в ваше

платье, а сами встаньте рядом с ним нагишом, - и люди скорее поздороваются

с пугалом, чем с вами. Недавно, проходя мимо кукурузного поля, я увидел

шляпу и сюртук, нацепленные на палку, и сразу узнал хозяина фермы.

Непогода несколько потрепала его с тех пор, как мы виделись в последний

раз. Я слыхал о собаке, которая лаяла на каждого чужого человека,

приближавшегося к дому ее хозяина в одежде, но очень спокойно встретила

голого вора. Интересно, насколько люди сохранили бы свое общественное

положение, если бы снять с них одежду. Сумели бы вы в этом случае выбрать

из группы цивилизованных людей тех, кто принадлежит к высшим классам?

Когда мадам Пфейфер (*24), смелая путешественница вокруг света, с востока

на запад, добралась до Азиатской России, она почувствовала надобность

переодеться ради встречи с местными властями, потому что, как она пишет,

"оказалась в цивилизованной стране, где о человеке судят по платью". Даже

в городах нашей демократической Новой Англии случайно приобретенное

богатство и его внешние атрибуты - наряды и экипажи - обеспечивают их


владельцу почти всеобщее уважение. Но те, кто воздает богачу такое

уважение, как они ни многочисленны, по сути дела - дикари, и к ним надо бы

послать миссионера. К тому же, одежда породила шитье - занятие поистине

нескончаемое. Во всяком случае, женским нарядам никогда не бывает конца.

Когда человек нашел себе дело, ему не требуется для этого новый костюм.

Для него сойдет и старый, невесть сколько времени пролежавший на чердаке.

Старые башмаки дольше прослужат герою, чем его лакею, если только у героев

бывают лакеи, а еще древнее башмаков - босые ступни, и можно обойтись даже

ими. Только тем, кто ходит на балы и в законодательные собрания, требуется

менять костюм так же часто, как меняется носящий их человек. Если мой

сюртук и брюки, шляпа и башмаки еще годны, чтобы молиться в них богу, -

значит, их еще можно носить, не правда ли? А кто из нас донашивает свое

платье действительно до конца, пока оно не распадется на первичные

элементы, вместо того, чтобы в виде благотворительности оделять им

какого-нибудь бедного парня, который, возможно, в свою очередь, отдает его

кому-нибудь еще беднее, - или, может быть, следовало бы сказать: богаче,

раз он обходится меньшим? Я советую вам остерегаться всех дел, требующих

нового платья, а не нового человека. Если сам человек не обновился, как

может новое платье прийтись ему впору? Если вам предстоит какое-то дело,

попытайтесь совершить его в старой одежде. Надо думать не о том, _что нам

еще требуется_, а о том, чтобы что-то _сделать_, или, вернее, чем-то

_быть_. Быть может, нам не следовало бы обзаводиться новым платьем, как бы

ни обтрепалось и ни загрязнилось старое, пока мы не свершим чего-нибудь

такого, что почувствуем себя новыми людьми, - и тогда остаться в старой

одежде будет все равно, что хранить новое вино в старом сосуде. Наша


линька, как у птиц, должна отмечать важные переломы в нашей жизни. Гагара

в эту пору улетает на пустынные пруды. Змея тоже сбрасывает кожу, а

гусеница - оболочку в результате внутреннего процесса роста, ибо одежда -

это лишь наш наружный кожный покров, покров земного чувства (*25). Иначе

окажется, что мы плаваем под чужим флагом и в конце концов неизбежно падем

и в собственном мнении и в мнении людей.

Мы сменяем платье за платьем, наподобие экзогенных растений, растущих

путем наружных добавлений. Наше верхнее, чаще всего нарядное платье, - это

эпидерма, или ложная кожа, не связанная с нашей жизнью; ее можно местами

содрать, не причинив особого вреда; наша плотная одежда, которую мы носим

постоянно, - это наша клетчатка, или cortex, а рубашка - это наша liber,

или склеренхима, которую нельзя снять, чтобы не окольцевать человека, т.е.

не погубить его. Думаю, что все народы, хотя бы в известное время года,

носят нечто подобное рубашке. Человеку следует быть одетым так просто,

чтобы он мог найти себя в темноте; и жить так просто, чтобы быть готовым,

если неприятель возьмет его город, уйти оттуда, подобно древнему философу

(*26), с пустыми руками и спокойной душой. Одна плотная одежда в

большинстве случаев лучше трех тонких, а дешевая одежда действительно

доступна большинству. Теплое пальто стоит пять долларов и прослужит

столько же лет; за два доллара можно купить грубошерстные брюки, за

полтора - сапоги из коровьей кожи, за четверть доллара - летнюю шапку, за

шестьдесят два с половиной цента - зимнюю, а еще лучше сделать ее самому,

и это обойдется почти даром. Неужели бедняк, одевшись таким образом на

деньги, _добытые своим трудом_, не найдет умных людей, которые воздадут

ему должное уважение?

Когда я пытаюсь заказать себе одежду определенного фасона, портниха


важно говорит мне: "Таких сейчас никто не носит", не уточняя, кто не

носит, и словно повторяя слова авторитета, безличного как Рок. Мне трудно

заказать себе то, что мне надо, потому что она просто не верит, что я

говорю всерьез и действительно могу быть так неблагоразумен. Услышав ее

торжественную фразу, я погружаюсь в раздумье, повторяя про себя каждое

слово в отдельности, пытаясь добраться до сущности и уяснить себе, кем мне

приходятся эти _Никто_ и почему они так авторитетны в вопросе, столь

близко меня касающемся. И мне хочется ответить ей так же торжественно и

таинственно, не уточняя, кто такие "никто": "Да, действительно, до

недавних пор никто не носил, но сейчас начали". К чему ей, спрашивается,

обмерять меня, если она измеряет не мой характер, а только ширину плеч,

точно я - вешалка? Мы поклоняемся не Грациям и не Паркам, а Моде. Это она

со всей авторитетностью прядет, ткет и кроит для нас. Главная парижская

обезьяна нацепляет дорожную каскетку, и вслед за ней все американские

обезьяны проделывают то же самое. Я иной раз отчаиваюсь хоть в чем-нибудь

добиться от людей простоты и честности. Для этого людей сперва пришлось бы

положить под мощный пресс, чтобы выжать из них старые понятия, да так,

чтобы они не скоро опомнились и встали на ноги; а там, смотришь, среди них

опять оказался бы кто-нибудь с червоточиной, а откуда взялся червь, из

какого он вывелся яичка - неизвестно, ибо эти вещи не выжечь даже огнем, и

все труды окажутся напрасными. Не будем, впрочем, забывать, что египетская

пшеница была сохранена для нас мумией.

В общем, едва ли кто станет утверждать, что у нас или в другой стране

искусство одеваться действительно поднялось до уровня искусства. Пока еще

люди носят что придется. Подобно морякам, потерпевшим крушение, они


надевают то, что находят на берегу, а несколько отдалившись в пространстве

или во времени, смеются друг над другом. Каждое поколение смеется над

модами предыдущего, но благоговейно следует новым. Костюм Генриха VIII или

королевы Елизаветы мы находим таким же смешным, как если бы они были

монархами Каннибальских островов. Всякий костюм отдельно от человека

выглядит жалким или нелепым. Только серьезный взор, выглядывающий из

одежды, и искреннее сердце, которое под ней бьется, только это сдерживает

смех и освящает любую одежду. Если у Арлекина случится приступ колик, его

наряду придется разделить с ним все его неприятности. Когда солдат сражен

ядром, его лохмотья приобретают величие царского пурпура.

Детское и дикарское пристрастие мужчин и женщин к новым фасонам

заставляет многих, сощурясь, вертеть калейдоскоп, выбирая сочетание, на

которое сегодня будет спрос. Фабриканты знают, что этот вкус - одна лишь

причуда. Из двух рисунков ткани, различающихся лишь несколькими нитями

того или иного цвета, один расходится быстро, другой залеживается на

полках, а на следующий сезон именно второй часто оказывается более модным.

Татуировка в сравнении с этим не столь отвратительна, как принято считать

Ее не назовешь варварством только потому что рисунок врезан в кожу и не

может быть изменен.

Я не могу поверить, что наша фабричная система является лучшим способом

одевать людей. Положение рабочих с каждым днем становится все более

похожим на то, что мы видим в Англии, и удивляться тут нечему - ведь,

насколько я слышу и вижу главная цель этой системы не в том, чтобы дать

людям прочную и пристойную одежду, а только в том, чтобы обогатить

фабрикантов. Люди в конце концов добиваются только того, _что_ ставят

своей целью. Поэтому, хотя бы их и ждала на первых порах неудача, им лучше


целить выше.

Что касается Крова, я не отрицаю, что в наше время он стал жизненной

потребностью, хотя можно привести примеры, когда люди подолгу обходились

без него, даже в более холодных краях, чем наш. Сэмюэл Лэнг (*27) пишет,

что "лапландец в одежде из шкур, натянув меховой мешок на голову и плечи,

может много ночей проспать на снегу, при морозе, от которого погиб бы

человек в любой шерстяной одежде". Он сам видел как они спали. При этом он

добавляет "Они не крепче других людей". Но человек, очевидно, очень давно

обнаружил все удобства крова и создал понятие "домашнего уюта" которое

вначале относилось, вероятно, именно больше к дому, чем к семье, хотя оно

едва ли могло иметь большое значение в тех широтах, где кров нужен только

зимой или в период дождей, а в течение двух третей года не требуется

ничего, кроме зонтика. Даже в нашем климате в летнее время дом был некогда

нужен лишь в качестве ночного укрытия. В индейской письменности вигвам

обозначал дневной переход, и ряд этих вигвамов, вырезанных или

нарисованных на древесной коре, показывал, сколько раз люди

останавливались на ночлег. Человек не сотворен таким уж могучим, чтобы ему

не требовалось сузить окружающий его мир и отгородить себе какое-то

укрытие. Сперва он жил обнаженный, под открытым небом, но если это было

достаточно приятно в ясную, теплую погоду и в дневное время, то дождливый

сезон или зима, не говоря уже о жгучем тропическом солнце, погубили бы

человеческий род в самом начале, если бы он не поспешил укрыться под

кровом. Адам и Ева, согласно преданию, обзавелись лиственным кровом

раньше, чем одеждой. Человеку был нужен дом и тепло - сперва тепло

физическое, потом тепло привязанностей.

Мы можем представить себе, как однажды, в период детства человечества,


некий предприимчивый смертный нашел убежище в расселине скалы. Каждый

ребенок заново открывает мир, вот почему он любит бывать вне дома, даже в

дождь и холод. Он играет в домик, как и в лошадки, потому что это

инстинкт. Кто не помнит, с каким интересом мы рассматривали в детстве

нависшую скалу и все, что напоминало пещеру? Это проявлялся еще живущий в

нас инстинкт наших далеких первобытных предков. От пещеры мы перешли к

кровлям из пальмовых листьев, из коры и ветвей, из натянутого холста, из

травы и соломы, досок и щепы, камней и черепицы. Теперь мы не знаем, что

значит жить под открытым небом, и жизнь наша стала домашней больше, чем мы

думаем. От домашнего очага до поля - большое расстояние. Нам, пожалуй,

следовало бы проводить побольше дней и ночей так, чтобы ничто не заслоняло

от нас звезды, и поэту не всегда слагать свои поэмы под крышей, и святому

не укрываться под ней постоянно. Птицы не поют в пещерах, а голубики не

укрывают свою невинность в голубятнях.

Но уж если вы хотите построить себе дом, не мешает приложить к этому

немного американского здравого смысла, а не то вы окажетесь в работном

доме, в лабиринте без выхода, в музее, богадельне, тюрьме или пышной

усыпальнице. Вдумайтесь, как немного надо, чтобы соорудить кров. Я видел в

здешних краях индейцев племени Пенобскот, живших в палатках из тонкой

хлопчатобумажной ткани, когда кругом почти на фут лежал снег, и думал, что

они были бы рады еще более глубокому снегу, который лучше защищал бы их от

ветра. Размышляя над тем, как мне честно заработать на жизнь и при этом не

лишить себя свободы для своего истинного призвания, - раньше этот вопрос

тревожил меня еще больше, ибо сейчас я, к сожалению, стал менее

чувствителен, - я часто поглядывал на большой ларь у железнодорожного


полотна, шесть футов на три, куда рабочие убирали на ночь свой инструмент,

и думал, что каждый, кому приходится туго, мог бы приобрести за доллар

такой ящик, просверлить в нем несколько отверстий для воздуха и забираться

туда в дождь и ночью; стоит захлопнуть за собой крышку, чтобы свободу духа

обрести, и вольность и любовь (*28). Это казалось мне далеко не худшей из

возможностей, и ею не следовало бы пренебрегать. Можешь ложиться спать,

когда вздумается, а выходя, не бояться, что землевладелец или домовладелец

потребует с тебя квартирную плату. Сколько людей укорачивает себе жизнь,

чтобы платить за больший и более роскошный ящик, а ведь они не замерзли бы

и в таком. Я отнюдь не шучу. Экономические вопросы допускают

легкомысленные шутки, но шутками от них не отделаешься. Было время, когда

крепкий и закаленный народ строил себе здесь отличные жилища почти целиком

из тех материалов, какие имелись наготове у Природы. В 1674 г. Гукин

(*29), ведавший делами индейских подданных Массачусетской колонии, писал:

"Лучшие их дома очень плотно и тщательно кроются древесной корой, которую

сдирают, когда дерево наливается соком, и сразу же спрессовывают крупными

кусками, пока она зеленая. Дома похуже крыты циновками, которые плетутся

из особого камыша; они тоже достаточно теплы и не протекают, хотя и не так

хороши, как первые... Я видел постройки, достигавшие 60 и даже 100 футов в

длину и 30 в ширину... Я часто ночевал в вигвамах, и они оказывались не

менее теплы, чем лучшие английские дома". Он добавляет, что вигвамы

обыкновенно устланы и обтянуты внутри вышитыми циновками прекрасной работы

и обставлены разнообразной домашней утварью. Индейцы додумались даже до

того, что регулировали силу ветра с помощью особого отверстия в крыше,

завешанного циновкой, к которой подвязывалась веревка. Такое жилище можно

построить самое большее за день - два, а разобрать и снова собрать за

несколько часов, и у каждой семьи есть свое жилище, или хотя бы отдельная




<< предыдущая страница   следующая страница >>