prosdo.ru
добавить свой файл
  1 2 3 4

- Был ли какой-то завет о.Димитрия редакции?

- Я запомнил его замечательные последние, адресованные нам слова. Его спросили о журнале незадолго до его кончины. Кто-то записал на диктофон. Он там благословлял нас и сказал такую вот короткую фразу: «…Доверяйте духовникам». С одной стороны, призывал не бояться, делать дело, но при этом не зазнаваться, не считать себя духовными учителями. И давать слово духовникам, слушать духовников… Есть какие-то простые вещи, которые он умел выразить так, что это врезается на всю жизнь.

– Итак – несколько копий «Фомы» Вы сделали на ксероксе, что потом?

- А у нас, как у мистера Фикса, заранее «был план», как действовать. Он из опыта с самиздатом вырос. Володя это видел на примере американского православного журнала для панков (который на ксероксе делали). А я помнил, как мы на машинке под копирку первые номера «Общины» печатали… Ведь у нас в клубе анархистов было 30 человек, а выходило шесть (!) журналов, хоть и тираж был три или четыре экземпляра на печатной машинке под копирку. Но каждый, кто хотел выразить какую-то мысль, это делал, не обращая внимания на трудности…

Короче, мы решили начинать не с денег, а с первого номера. Собрать материалы, попробовать сверстать. Ну и дальше опять-таки — сначала показать кому-то из опытных духовников этот выпуск, понять, достойны ли мы благословения. А будет благословение — тогда уже искать деньги.

Так и поступили. Об этом рассказывал уже в своих интервью Владимир Легойда, и простите, если в чём-то повторюсь, вспоминая.

М

ы сверстали и скрепили «первый» номер (в единственном экземпляре). Я пришел с журналом к отцу Аркадию Шатову (ныне – епископу Пантелеимону). Он просмотрел страницы и спросил: «Почему это до сих пор не издано?». Я ответил, что нет благословения и средств.


Он встал, перекрестил меня и этот экземплярчик и сказал: «Вот вам благословение». А дальше спросил, сколько нужно денег. Помню, что нужно было два миллиона в старых ценах. Он сказал: «Подумаем…» Я стал уходить, и в это время пришел Борис Лазарев, удивительный человек, который много лет уже рядом с Владыкой. Он принес тогда какие-то средства, пожертвования. Меня тут же остановили, дали нужную сумму денег. Я растерялся, был в каком-то полувменяемом состоянии, брался расписку писать.

А мне сказали, чтобы просто, если сможем, вернули бы средства. И действительно, каким-то образом удалось потом их вернуть. Отец Аркадий потом несколько лет очень нам помогал как духовник, цензор. Причём мы знали, что его отношение к журналу непростое, далеко не все ему нравилось. Но старались во всём слушать его. И любовь у нас сохранилась друг ко другу.

- А анархистский романтизм остался у вас?

- Романтизм остался. И много идей есть. Которые хочется воплотить. Бывает, влезаю в почти авантюрные, в смысле обречённости на неудачу, проекты.

Но вообще, сейчас пройти тем путём, каким мы прошли тогда, очень сложно. Совершенно иное время было. О том, что изменилось и почему трудно было бы повторить опыт «Фомы» сейчас — это разговор особый. Слава Богу, что у нас тогда была возможность. И мы поступали так, как поступили. Верстали журнал, не зная, что с ним будет.

Кстати, вместе с ещё одним соавтором проекта, нынешним арт–директором «Нескучного сада» Дмитрием Петровым. Он первым брал в руки первые страницы будущего «Фомы», по мере того, как они выползали из принтера…

День рождения "Фомы". Слева направо: Сергей Габестро, Владимир Гурболиков и Александр Стронин


– Религиозная журналистика для Вас – призвание?

- Религиозная журналистика? Смотря какая. Она разная. Призвание — это тот путь, каким ты лично пытаешься следовать. То, что помогает не просто деньги заработать, но и получить в процессе дела ответы на чрезвычайно важные лично для тебя вопросы.

В религиозной журналистике я бы такую возможность имел далеко не везде. Ведь в ней много всего, и есть подходы, которые мне не близки. В этом смысле, призвание — это «Фома» и другие замыслы, которые мы воплощаем.

Жалею, что далеко не всё, что для меня часть этих замыслов, реализуется. Но это уже о другом. Ещё, пожалуй, вижу призвание в том, чтобы коллегам помогать. Когда обращаются за помощью и советом в тех вопросах, какие на своём опыте прочувствовал, то просто не могу отказать…

- А в каком случае надо пробовать писать самому? Как понять – призвание или графоманство?

- Если не можешь не писать, если чувствуешь, что это тебе дар, то как же не писать?.. Но доверять надо не только этому чутью и желанию. Нужны ещё и хорошие критики, и учителя.

Отличительная черта графоманства — абсолютное нежелание слушать серьёзный разбор плюс нежелание по-настоящему учиться. В какой-то мере (как и во многих других жизненных сферах) тут помогает то же самое сознание своего несовершенства, какого требует наша вера. Если ты «безгрешен», не желаешь слышать неприятные, но важные слова, если для тебя нет авторитета и учителей, то, видимо, с тобой что-то не так…

– Ваш основной журналистский принцип?

- Их несколько. Главный — не оправдывать недостойные христианина журналистские приёмы и методы тем, что это якобы эффективно с точки зрения «пропаганды православия».

Ну, и верное понимание роли журналиста: наша задача — обеспечить встречу людей, которые хотят получить знания, с теми, кто обладает знаниями и опытом. И не более того.


К сожалению, я вижу массу примеров, когда журналист, пользуясь своим положением, считает, что он сам вправе учить, обобщать, делать выводы и заявления. Причём по любым поводам. То есть посредник, популяризатор забывает о том, кто он на самом деле. И берётся учить. Это нехорошо.

Наверное, ещё важна принципиальная установка — искать и пробовать. Уроком стала моя практика в анархистских кругах: когда люди чего-то хотели, они просто делали. Они знали, что им не дадут денег, что, наоборот, им будут пытаться помешать, но они делали. В этом смысле доля фанатичного желания исполнить замыслы сохраняется и сейчас. Я ищу способы там, где нет никаких надежд. И часто удается какие-то проекты реализовать на пустом месте. Вдруг возникает жизнь. Просто надо очень желать и верить.

И последний принципиальный момент — не гордиться. В моём случае, тем, что, в отличие от многих коллег, я получил возможность говорить преимущественно о хороших и чистых явлениях и сторонах человеческой натуры.

Легче всего было бы «анафематствовать», так скажем, политзаказную и жёлтую журналистику. Но важно понимать, откуда что берётся и чем достигается. Я стараюсь постоянно учиться у самых разных собратьев по профессии — но лишь тому, что считаю хорошим, естественно. И пытаюсь понять секреты успеха разных изданий. Иногда, по совести, «успех» надо бы взять в кавычки (по тому влиянию, какое оказывает издание на своего читателя), но… Надо учиться, чтобы быть достойными того, что мы делаем. Нам надо быть очень профессиональными людьми.


Фото Владимира Ештокина.

- А у кого учились писать?

- Писать и редактировать учился у людей очень разных.

Учился я у Ильи Смирнова на двух его книгах – «Время колокольчиков» и «Прекрасный дилетант», посвященной Гребенщикову. Я бы посоветовал тем, кто хочет всерьез разобраться в истории русского рока, почитать его «Время колокольчиков». Мы с ним по убеждениям оказались очень разными людьми, но одинаковыми по желанию говорить правдиво, искренне, открыто.


Мог бы получиться из меня откровенный графоман, если бы не моя мама, которая работала почти всю жизнь библиографом, читала стихи, приносила пластинки Андрея Вознесенского, Давид Самойлова моего любимого.

И если бы не Юлий Хоменко. Мы встретились с Юлием в Ансамбле песни и пляски, сейчас он работает педагогом в консерватории, в Вене. Он уже в те годы, восьмидесятые, был фактически сложившимся поэтом, дружил с известными в поэтической среде людьми – Еременко, Парщиков, Нина Искренко. Когда у нас совпадало дежурство, мы ночи проводили в чтении стихов. Он очень хорошо их разбирал: был очень честен и умел находить удачные строки. Он мне показал, как редактировать: не вычеркивать неудачи автора красным карандашом, а подчеркивать красным карандашом его удачи, стараться находить у автора то, за что можно зацепиться.


Андрей Исаев, Владимир Гурболиков, Борис Кагарлицкий

Андрей Исаев – блестящий публицист и историк, которого знают лишь как политического деятеля, а это очень и очень разносторонний человек. Педагог, мыслитель, историк. Публицист, который умел писать и сатирические тексты, и пародии.

Я мечтаю, чтобы когда-нибудь он сумел вырваться из очень плотной политической жизни и написать свои воспоминания, потому что это были бы совершенно необыкновенные, потрясающие. Он – мой учитель в журналистике.

- Было ли издание, которое стало бы для вас эталоном стиля и подхода?

- Образцовым изданием для меня всегда был, как ни странно, журнал «Америка», который выходил в 50-80-е годы по соглашению между США и СССР. В силу политических причин высокие стороны, которые решили обмениваться журналами «Советский Союз» и «Америка», ужасно боялись того, что другие их начнут критиковать. И, естественно, была прямая договоренность: ни СССР, ни США в изданиях не критикуют существующий строй, не занимаются диссидентщиной, не пытаются грубо агитировать и напрямую пропагандировать капитализм или социализм.


Т
аким образом, американцам нужно было выстраивать целиком позитивный журнал на русском языке. И они создали уникальное издание, которого, увы, уже нет.

Это был журнал, в первую очередь, о людях, о жизни, культуре. Но прежде всего, именно о людях: почти все публикации, даже иллюстрирующие устройство политической жизни или социальной системы в Соединенных Штатах, делались на примере какого-то конкретного человека или семьи: фермеров, жителей маленького городка, студентки университета и так далее.

И ещё одной особенностью был подход к иллюстрированию. Для иллюстраций, во-первых, не жалели места. А во-вторых, просто мастерски работали в жанре фотоистории.

Я этот журнал получал, будучи ребенком. Читать в прямом смысле слова я его не мог – было много сложных статей. Но при этом я мог и сейчас подробно могу рассказывать о структуре журнала, его главных темах, даже перечислить многие публикации: о связи по радиотелефонам в прериях, о том, кто и как делает апельсиновый сок, о красоте заповедных лесов и работе тамошних учёных. Почему я это все хорошо помню? – потому что фотоистории запечатлялись «намертво».

Мне долго приходилось и периодически снова и снова приходится агитировать наших ребят: непременно иллюстрировать истории о людях, особенно о простых, не известных людях. Причём обязательно снабжать фото развёрнутыми подписями. Я помнил, что будучи ребенком, не только рассматривал картинки, но и читал подписи к ним. И в этих сюжетах по-своему преподносились и оформлялись те же мысли, которые присутствовали в тексте, но с большей конкретикой и визуализацией. Это запоминается на всю жизнь. И я считаю, апологетический журнал просто обязан этот опыт использовать в полной мере.

Также важно отсутствие негативизма. В «Америке» его не было в силу политической цензуры, вынужденно. Но в «Фоме» негативизма, на мой взгляд, не должно быть по иной и более веской причине.


Потому что наша цель, наша весть заключается в слове «Любовь». Потому, например, у нас отсутствует очень модная, особенно раньше, тема изобличения. Мы никого не обличаем, хотя мыслим иначе, чем католики; не так, как мусульмане или иудеи, ну и совершенно иначе, нежели атеисты. Но это не мешает нам любить человека. И даёт особое основание заговорить о красоте, смысле и спасительности Православия.


Планерка. Фото Киры Выгривач.

– Вы думаете, что такой стиль должен быть у апологетической журналистики?

– Что в первую очередь, как кажется многим, должны и станут проповедовать православные? Что все, кроме них, обманщики, и только православные правы. Этого от нас и ждут.

Одни ждут, чтобы сказать, что для нас главное борьба с «конкурентами», другие, чтобы и дальше воспринимать Церковь привычно — как партию православных, задача которой «клеить ярлыки» и бороться с другими партиями.

Даже в церковной среде сейчас заметно, сколь многие перестали понимать, что главная цель Церкви — не социальные перемены, не борьба за справедливое устройство общества. Спасение одного человека: вас, меня, её, его — вот главная цель. И это сейчас настолько забыто, что перепутана партийность и церковность. Надо помочь человеку разобраться, кто мы, почему и за Кем идём. И в чём плоды нашей веры. Это то, чего от нас многие не ждут.

Мы договорились с самого начала, что надо идти к человеку и через человека. Обращаться не к массе, а к одному-единственному читателю; давать слово тому, кто выстрадал и знает, о чём говорит. Если автор не эксперт, а просто журналист, то он обязательно ниспадет в спекуляцию. Поэтому нужно найти героя, владеющего темой, который в выстраданном виде раскроет ее для читателя.

– Вы говорили еще о расширении кругозора…


- Расширение кругозора и развитие вкуса – это очень важно. Как отличать хорошее от дурного? Где, как писал Достоевский, «идеал содомский», а где «идеал Мадоннин»? Если человек не имеет вкуса, не умеет критически мыслить, не умеет различить подлинной красоты, то принятие христианства может стать для него выбором партии, а не Церкви. Это чревато пародией на советскую партийную жизнь: троцкисты, уклонисты, оппортунисты – только с новыми ярлыками. И будет казаться, что чем «правильнее» ненавидишь, тем ближе к спасению…

– Если говорить о самых памятных текстах последних двадцати лет, то какие из них запомнились особо?

- «Письма о любви», потом было продолжение, «Двенадцать новелл о любви», а теперь из этого выстраивается целый цикл новых «Писем», которые сейчас открывают журнал. Это очень выстраданная и родная нота в журнале.

Лично для меня много значила перепечатка в одном из первых номеров «Фомы» потрясающего текста «Сестры милосердия о вере, страданиях и любви». Он был опубликован первоначально в приходском альманахе Свято-Димитриевского храма.

«Крещение в Синегорье» – одна из первых наших попыток сделать личностный, исповедальный рассказ о миссионерском походе. Светлана Ульянова (Гаджинская) написала живой дневник. Дневник человека, который пережил колоссальное потрясение от соприкосновения с чужой жизнью, но в которой он везде получал уроки христианской любви. Но вообще-то публикаций было много — ведь в августе выходит уже сотый номер «Фомы»…

Могу сказать, что в наших ранних выпусках мне меньше всего нравятся мои собственные апологетические статьи. Потому я если и публикую что-то, то дневники, рассказы, заметки максимум на разворот, интервью (пока были силы их брать), но не многостраничная апологетика. Тут нужен особый талант и очень хорошие знания. Вокруг намного более сильные в этом плане люди.




<< предыдущая страница   следующая страница >>