prosdo.ru
добавить свой файл
1
«КАБАКИ»

Эпиграф к циклу: «Мы научились маски надевать, чтоб не разбить свое лицо о камни»

В. Высоцкий

Кабацкая песенка
Ха-ха-ха, ха-ха-ха,

без лохА и жизнь плоха.

И остатками веселья пахнет рыбья требуха.
Дым кабацкий густ и сладок

вытянулся в нить.

Он сегодня до упаду

будет юморить,
он сегодня будет весел

и ужасно пьян,

в глубине кабацких кресел

будет дуть кальян.
Будут песни, будут пляски,

будут вновь и вновь.

Наплевать, что из под маски

вытекает кровь.
Пир закончится не рано,

он не ляжет спать.

Будет по привычке раны

спиртом заливать.
Ни за что не станет плакать.

Буйной головой

лучше он полезет в драку,

если вдруг чего.
Дым кабацкий манит, манит,
бережет от бед.

Что это торчит в кармане?

Бритва? Пистолет?

Приготовь
Приготовь мне кружку. Приготовь.
Я хочу, чтоб пьянство стало пыткой.
Из разрезанной руки выходит кровь
и бесцветная чуднАя жидкость.


Из разрезов глаз
не хлынут слезы. Высохнут в пути, засохнут.
Никогда не стану напоказ,
лучше я подохну. Лучше сдохну.
Что мое, я сохраню в себе.
Что мое - не ваше достояние.
Не звоните по моей судьбе,
лучше обагриться в теплой ванне.


Растопчи мне сердце. Растопчи.
Я давно решил, что мне не нужно
с этой мышцей жить. Молчи. Молчи - 
затяни веревку туже, туже.


Раствори мне окна. Раствори,
чтобы вдруг дышаться легче стало.
Отвернись и больше не смотри
на седую плаху тротуара.

Капля
Последняя капля упала в граненый стакан.
Упала внезапно, откуда-то издалека.
Рухнула камнем с немыслимых мрачных высот
на зеркало водки, на зеркало водки, вот.

Я бы не смог угадать и даже представить,

что тяжесть у капли - бетон стоэтажных зданий.
Из центра ее вертикального погруженья 
круги понеслись, рвущие воображение.
Все остальные звуки пожухли и смолкли,
стакан разлетелся на мелкие, злые осколки.
Видимо время для этого взрыва настало - 
осколки свистели, впиваясь куда попало:
в губы, которые влаги еще хотели,
в руки, глаза, в каждую точку на теле.
Я уношу себя в угол. И вот унес,
дополз на зубах как старый побитый пес.
Забрался поглубже, где потемнее, потише,
глаза мои больше не видят, уши не слышат,
кожа изрезана, пальцы - горелые свечи.
Надо же ж было так дурачка изувечить!
Надо же ж было так резануть придурка,
сыпется в раны щедрым дождем штукатурка,
стены становятся ниже, смыкаются Уже,
хлопнули ставни окна, что выводит наружу.

Сомелье (или монолог пьяного обрыги в дорогом ресторане)
Сомелье! Прекрати убегать от меня куда-то.

Сомелье! Сомелье! Притащи свою винную карту!

Ну что ж ты? Ну что ж?

Хватит все время мимо!

Ну и что, что я не похож

на того господина

в свежей рубашке, прикрывшей прыщавую спину?
Я не халявщик. Я заплачу по счету.

Я охране на входе уже показал банкноты.

Иначе, они бы меня ни за что не пустили

в твой ресторан, где светло и пока нет пыли.

Живу небогато,

но ты принеси и налей.

Я снял всю зарплату

и обзанимал друзей.
Товарищ,

мне нужен графин молодого вина.

Понимаешь?

Просто, во вторник исчезла она.

Во вторник, во вторник, во вторник она исчезла.

Хотя мы вчера общались и даже любезно.

Но не было слов. Ни одного.

Не было! Не было сказано

вообще ничего.

А значит… того…

Значит, пора завязывать.
Загляни же сейчас в мою не побритую рожу!

Разве не видишь, КАК мы с тобою похожи?


Мне нужно вина –

шального как горные реки.

Она!

Понимаешь? Она!

Я хочу человеком

почуять себя ну хотя бы, хотя бы на час.

Пойми, сомелье, здесь нет никого кроме нас.
Взгляни на мажора, который сидит с кобылкой –

он заплатил тридцать тыщ и пьет из бутылки.

Он заливает себе во всеядное горло

искусство твое и закусит его поп-корном.

Кобылка смеется, зубы блестят как стразы.

Кобылке приятно быть чистой, ведя себя грязно.

Да он же рыгнул! Вот тебе на! Безобразие!

Можно я морду набью этой конченой мрази?
Пьют все подряд, как лошадь когда ей жарко –

твой Савиньон для них все равно, что Кадарка.

Я тоже когда-то поэмы читал в слесарке,

и плавал серебряный бисер в лужах солярки.

Загляни наконец в круг Валтасарова пира –

твой ресторан станет грязным, вонючим трактиром.
Сомелье! Погляди! Он же тушит об стол окурок!

Молчишь?

Ты привык?

Как мы похожи, придурок.
Невеселое утро
Обрывки утреннего сна

не отпускали до полудня.

Мозг ослабел. Чай не спасал.

О, будни! Грёбаные будни!
Ночь пялилась уже без глаз,

рассвет их вместе с мясом вырвал.

И выставляла напоказ

свое уродливое рыло.
В постели шевелился мрак

на простыне в неровных складках.

Включился телек (просто так

сны исчезают без остатка).
Мужик орал через экран

про смерть какого-то урода,

который жил и оскорблял

своим присутствием природу.
Фотку урода теребя,

мужик смеялся: «Он без пульса!»

В уроде я узнал себя.

Похолодел. Потом проснулся.

Кабаки
На салфетках – четыре стихии.

Я на грифеле как на вертеле.

Кабаки! Вы – мои понятые.

Кабаки! Вы - мои свидетели.

На салфетках опять зарубки те –

тонкой бритвой по коже памяти.

Кабаки! Вы меня не погубите –

справлюсь сам. Ну, а вы опознаете.
Фонари замелькали бесстыжие

мне на встречу шальными пятнами.

Кабаки! Я четвертую выжал.

Через год перейду на пятую.
И в кабацком угаре грубом

(вот сто сОрок, а вот и двести вам!)

я ору, выдувая зубы,

мои радостные приветствия:
«Здравствуй! Здравствуй, мой путь недальний!

Здрасьте, демонов голоса!

Здравствуй, камушек на педали!

Здравствуй, встречная полоса!»
Кабаки – что твои куранты

бьют двенадцать, когда я пьяный.

Хорошо еще официанты

не барыжат марихуаной.
Ну, давай! Разливай вино!

Прям на шрамы от тех опасок.

Кабаки, вам одним дано

расшибать полотно моих масок.
Открываю глаза, хоть и тошно им:

«Здравствуй, змий! Или как тебя? Змей!»

Харкну в пепельницу, чтобы прошлое

поселилось в тоннелях ноздрей.

Улыбаться
вырезан из середины
как-то нелепо, неловко.
вымерен без транспортира –
так наугад, на удачу, ножовкой.
взят без особенной цели,
просто за тем, чтобы взяли.
люди смеялись и пели,
правда, под вечер устали.
даже голодные птицы
скривили от жалости рожи,
когда меня нА ночь сушиться
повесили люди за кожу –
смешными крюками под гланды,
а значит – опять улыбаться.
вы правы, конечно же надо
веселым всегда оставаться.

Под плинтус
Забейте меня под плинтус -
я буду общаться с пылью,
забейте меня под плинтус -
мне надо смириться с былью.

Оставьте войну и споры,
снимите с фрегатной реи,
забудьте меня за шторой:
там тесно, но там - батарея.

Исповедь Робокопа
Вот вам - головоломка,
вот вам - забавная тема:

где-то на теле есть кнопка

перезагрузки системы.
Может, в коленном суставе,
может, под правой лопаткой.
Нажмете - и я засыпаю,
и мне вдруг становится сладко
и круто. Лежу на кровати,
жестянка теперь беззащитна.
Хотите, меня переплавьте
и на цветмет растащите,
снимите с питания клеммы,
бейте, не знайте стыда,
топчИте мои микросхемы,
кусайте мои провода.
Зачем этот робот вам нужен? -
бездушный продукт программы.
И что, что был другом и мужем,
детей доставал из ямы.
Эта жестянка на кой вам? -
сгусток сознанья на платах.

Хотите мне сделать больно? -
включите меня обратно.

Романтика
Она мне родною стала,
она мое провиденье
и тысячи раз спасала
меня по утрам от мучений.
Как суслик на задних лапах
спешу. Мне почувствовать надо
запах ее помады,
курева и шоколада.
Улыбкой ее встречаю:
"Здрасьте" -
"Чего угодно?" -
"Дайте, пожалуйста, чаю
и в полторашке воду" -
"Возьмите" -
"И Мальборо пачку.
Спасибо. У вас так мило" -
"Да вы же забыли сдачу!" -
"Ах да? Ну еще раз спасибо"

Загоняюсь
Во мне очень много света,

во мне очень много солнца;

во мне – суета ответов

на частокол вопросов;

во мне зарождается слово,

пока что его читаю,

а кто-то безумно новый

архивы мои сжигает.

С размаху по собственной скуле,

в глазах загорается осень.

во мне очень много дури –

напасов так шесть или восемь.

Урод и призрак
Я, урод, в порывах дикой злости,

от совести спасаясь и испуга,

сам себе переломавший кости

и на землю выплюнувший зубы.
Я, урод, уставший от дорог,

у реки сидел и штопал раны.

Вдруг на речку опустился смог.

И из смога появилась дама.
Перед дымом встала, впереди.

Холодеют волосы и пальцы.


Призраки не могут приходить,

только вырастать и появляться.
Я не знаю, кто ее прислал –

пелена загадок перед нами.

Бестелесна. Будто бы из сна.

И буравит темными глазами.
Я немею, покидают силы,

кровь стремится в землю ото лба.

Дымными губами проскользила

по моим уродливым губам,

перебитым в драках. Перебитым.

Треснувшим. Засохшим от ветров.

Все, что было мною позабыто,

ожило. И вдруг пошло, пошло.
Понесла встревоженная память

по груди звереющий кан-кан.

Стала жечь, кусать и снова ранить.

Открываюсь призрачным рукам.
Ветер шепчет: «Позабудь о прошлом

и воскресни снова молодым».

Моих бед стоцентнерную ношу

забирает незнакомый дым.
Он окутал мой уснувший разум,

он проник в проломленную грудь.

Я готов отдать все разом. Разом!

Призрак шепчет, шепчет: «Позабудь».
«Призрак! Я забыл. И я уйду

от былого. Я – к твоим теням!»,

«Ты не понял. Я имел в виду –

позабудь теперь меня. Меня».
Я хотел обнять, не отпустить

вечного туманного скитальца.

Призраки не могут уходить,

только исчезать и растворяться.
Дым исчез, впитавшись в облака.

Дым исчез, и прошлое рокочет.

Позабыть? Дрожащая рука

ищет сталь среди безумья ночи.
Человек в комнате
В моей комнате рубцевания,

в моей комнате заживления

гвозди в ставни опять вбиваю я,

заливаю смолою двери я.
Что творится внутри, вы не знаете.
Тут ветрам не дано напакостить.

Это пункт удаления памяти.

Это точка отсчета старости.
Тут есть ниточки и иголочки,

тут сшиваются мои страхи.

Тут на стенах прибиты полочки,

а на полочках – альманахи.
Есть поменьше и есть покрупнее.

И когда мне ночами не спится

я сажусь около батареи

и листаю, листаю страницы
по одной загрубевшей рукою.

В них разрушились чьи-то надежды.

Это было почти не со мною,

с кем-то более чутким и нежным.
И меня веселят эти строки,

они детскою тупостью пахнут.

Я смеюсь над глупцом недалеким,

кожу скинувшем будто рубаху.
Я смеюсь, потому что он плачет,

затерявшийся между листами.

Я смеюсь над его неудачей.

Я смеюсь. И, смеясь, засыпаю.
Полюбуйтесь, написано: «Зайка,

я пока тебя помню. Помню.

Зайка. Заинька, мне так жалко

прошивать этот худенький томик.
Почему же на полку, за стекла?

В три странички, обложечка бисером.

Такой крохотный, еще теплый,

но, увы, безнадежно дописанный».
Хохочу, раздирая глотку,

чтоб опять тишина загудела.

В моей комнате.

Есть.

Решетка.

И глухие метровые стены.

Диалог Иова с Дьяволом
Иов, старый Иов

ты готов

страдать никого не виня?

Ты Богом был осеребрен.

Начнем?

Конечно, начнем!
Сыновья

твои мрут, их вбирает земля.

Смотри, как синеют их лица.

Больней чем тогда,

когда дохли стада,

и вяла в полях пшеница?
Чья-то рука семью твою косит:

где были колосья,

теперь торчат кости.

И мясо гниет под землей.

«Боже мОй!» -

ты должен орать.

«Боже мОй! Ты что натворил? Почему?!»

Иов, не молчать!

Тебя рубят с плеча,

все беды тебе одному.
Проклинай и рычи!

Проклинай и визжи!

Святые ручьи –

стальные ножи

режут тебя вдоль жил.
Ты упал на дорогу

среди темноты,

когда истощились силы.

И вот кричишь Богу,


но что кричишь ты?

Ты громко кричишь: «Спасибо!»

В руке твоей – глиняный черепок,

ты им соскребаешь гной –

гной со своих благодарных щек.

Кто ты? Безумец? Святой?

Все умерло! Нету ни «или» ни «либо»,

скребет черепок по мясу.

Давай, прокляни,

не тяни!
«Спасибо!

Господи, я согласен!»
Во имя чего разрушен твой дом?

Давай же, старик, говори!

Во имя чего твой мир умерщвлен?

Во имя чего?
«Любви».
Любви? – когда топчут.

Любви? – когда режут,

и Боженька ночью

зол, а не нежен.

Ты брошен в горящую сеть.

Что хочешь теперь

прохрипеть?

И в дверь

не запустишь ли месть?
«Никогда.

Я же знаю любовь. Она есть,

созидающая города,

наполняющая влагой реки.

Она бьется,

живет в человеке.

Будто Солнце

навеки

будет рассеивать мрак».
Ты дурак,

разменявший себя по рублю.
«Нет, лукавый. Я просто люблю.

И пускай кругом страшно,

горят мои пашни.

Пускай, как собака скулю,

но Люблю!

Пусть твой черт машет гнутым хвостом.

Пускай, что тоскливо и дымно.

Слышишь, Диавол? Плевал я на то,

что любовь может быть не взаимной».

Два часа ночи на лавочке слева от Пушкина
Неужели все это правда?
Неужели опять не снится?
ОпошлИли ТАКУЮ державу!
Изнасиловали столицу.

Мальчик грезит краюхой хлеба,
из саб-вуферов - сладкие песни,
Пушкин смотрит в ночное небо,
освещенное знаком "Пепси".

Ах какое ужасное пение
эта ночь мне сейчас прорычала.
Здравствуй, общество потребления,
уничтожившее начала!

(Продолжить)

Нету слов - только тени звука,

души ленные, души спящие.
Ах ты ж сука, душевная скука,
пожирающая настоящее!

Неужели людей так мало?
Неужели везде (неужели!)
кровожадные идеалы,
исключающие продолжение?

Вот спасительный мой ответ.
Вот вам! Вот вам моя свобода:
я ушел. Меня с вами нет.
Пью. Курю. И рожаю уродов.

Никто
Скажи себе: "Я никто.
И меня в этом мире нет".
Скажи себе: "Я никто.
Я нищий смешной поэт".

Скажи себе: "Я один.
И люстра моя - луна".
Скажи: "Я не гражданин.
Я просто кусок дерьма".

Скажи: "Я погиб вчера
с собакой на автостраде".
Чувствуешь, как сатана
молит тебя о пощаде?

(Продолжить)

Скажи, что погиб ты нА спор там.
За чекушку. Хотите - не верьте.
На четвертой странице паспорта
допиши свою дату смерти.

Никогда не жалей, не плачь,
никого не проси о помощи.
Не ползи, не пускайся вскачь -
не спеши становится овощем.

Твои слезы - они твои,
и интимны все чувства и мысли.
Никого никогда не зови -
не метай перед ними бисер.

И не меряй чужого платья,
не ведись на чужие вкусы.
Если кто-то тебе неприятен,
попроси его, чтоб он заткнулся.

Уходи из чужого плена,
все чужое тебе незнакомо.
Слышишь шум? Это рушатся стены
персонального Вавилона.

Гон
Во дворе моем вырыли яму,
подогнали бетономешалку.
Я вчера был немного пьяный
и нашел на районе палку.

По кабине я бил на пару
с пыльным ветром и даже согрелся.
И за ритмом тупых ударов

слышал всхлипы ушедшего детства.