prosdo.ru
добавить свой файл
1


К 25-летию ФТШ

Некоторые персонажи знакомились с текстом по ходу работы над ним. Мнение М.Г. Иванова: «Это в большей мере факт твоей биографии, а вовсе не истории школы…»— кажется мне верным. Поэтому не думаю, что в сборник к 25-летию ФТШ эта история войдет. Но трудно её забыть. Как, например, реальный голодПамять о нём неизбывна. Такова и опухоль, что вроде даже не болит. О ней почти забыли.

В. Н. Шацев

Два директора

быль


Посвящается Я.Д. Бирману и М. Г. Иванову
I
— Бирман? Кто это?

— Директор ФТШ. Был директором тринадцать лет. …Яков Давидович Бирман – директор ФТШ. Он был директором тринадцать лет. А потом был изгнан. Ни за что. Этот факт: ни за что! — в так называемой истории школы отражен довольно смутно. Ни за что!

— Да-а?.. А как же…

—М. Г. Иванов? Он…

Я знаком с Ивановым… да уж почти сорок—!!!—лет. Вспоминаю его, покинувшего 239-ю школу. Тогда он был мрачен, ироничен.

И объят мечтой. И властной этой мечтой, фантастической идеей, что ли, стала своя школа: свобода и творчество. Долгие обсуждения дивного плана… Надо же: творчество и свобода! По окончании ли застолья—бесконечный разговор уже в дверях; в лесу ли (костер, озеро, белая ночь, комары, утро); в ходе ли прогулки по заснеженному Таврическому, Летнему, Михайловскому; или тогда, когда случайная встреча в Доме книги становилась дискуссией длиной в дюжину чашек тройного кофе: школа и свобода… Зыбкие замыслы. Летучие грёзы …
II

Многое сбылось. Овеществилось!.. Не только, конечно, усилиями учителя Иванова.

Главной тараном, чтоб пробить бюрократические стены, засады и головы был академик («член бюро обкома»!) Алферов, сын которого Ваня (вот совпадение!) уже почему-то не мог учиться в других школах. Вторая половина 80-х, советское еще, хоть и на закате своем, десятилетие. Со временем подоспели миллионы на новое здание. Взялись они из глубокого кармана: «из личного фонда премьер-министра» Черномырдина. Это уже на исходе 90-х.

И все-таки, все-таки не явись такой в вязаной шапочке стратег и выдумщик Миша Иванов, байдарочник, сочинитель прозы и стихов…. Ничего б и не свершилось. И не совпало.

Только «при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже», стать директором Михаил Иванов как-то не очень-то и хотел, как ему ни рекомендовали в ФТИ. Знал, что по-настоящему директорство—это ни сна( в ночных видениях—нерешенные дела) , ни продыха, плюс к тому головные боли, сердце… По-настоящему директорство сжирает человека.

Поэтому или не поэтому Михаил Георгиевич, думая, что сильно выиграет, расставил фигуры по-своему.
III

Он подыскал на это место тридцатидевятилетнего Якова Бирмана. Кому-то этот кандидат казался…


Ну, в общем не показался. Вот диалог, который Иванов мне пересказывал несколько раз.

Михаил Георгиевич, поймите: такой школе нужен директор с другой фамилиейПоймите: такойс другой

Я вас не понимаю.

Учитель математики Бирман был способен сложные вещи объяснять довольно просто. И притом даже занимательно. Правда, Яков Давидович общался со взрослыми поначалу несколько суетливо и по смыслу горячих речей довольно темно, но постепенно научился быть дельным и, как же без этого, со временем даже самостоятельным руководителем, управляющим амбициозными, нервными, ядовито-красноречивыми и талантливыми учителями. “Бирман—золото,”—говорила(не уверен, помнит ли это сейчас) Елена Аркадьевна. По сравнению с нормальным директором-людоедом Бирман – золото. Это так. Да и не только по сравнению. Как будто кто-то видел директора школы лучше, чем Яков Давидович!
IV

Итак, Бирман стал самостоятелен.

И что-то он не поделил со своим не то чтобы уж и кукловодом или начальником, но, что ни говори, могучим наставником и категорическим суфлером—М.Г. Ивановым. Короче, Иван Иванович (он же Давид Георгиевич) и Иван Никифорович (он же Яков Михайлович) поссорились. Химин говорил мне: «Миша хочет всем управлять, но ни за что не отвечать». Иванов обиделся. Уволился. И затаился в ФТИ. После необычайного одного случая, о котором надо рассказывать подробно.
V
Александр Незлобин не был переведен в 10-ый класс. Саша, что называется, достал многих. Его резвость смущала даже харизматических педагогов, в укоризненном присутствии которых хаос обычно замирает.

Меня Александр щадил. Елену Аркадьевну тоже. Понимаю, что дело не в том, что вроде как «уроки интересные». У других учителей, думаю, занятия были вполне на уровне: качество информации, методическая оснащенность. Тут дело в другом.


Однажды я с двумя портфелями и рюкзаком бежал по коридору старого здания и прямо на лету, почти не останавливаясь, увидев папу Саши Незлобина, изрёк, задыхаясь, что-то такое: «Ваш Александр…(отец этот сжался и сузил зрачки: ждал ругани) напоминает мне…ух, как я тороплюсь… профили, начертанные…извините, что на бегу, знаете… в пушкинских черновиках».

Было воспринято как комплимент. Мне, что редко бывает, повезло: ребенок писал остроумные сочинения, на уроках внимал. О зловредности мятежного А. Н. приходилось только слышать. Казалось, он один наступал на растерянное учительство с пращой, похищал время и раздирал уже расшатанные нервы, подстрекал к восстанию ближних, а также, изрыгая пламя, хохотал на руинах взорванных им уроков и лабораторных занятий.

VI
Был в июне сумрачный педсовет, на котором—помню, шел шумный дождь—«голосовали по Незлобину». Его сторонникам, среди которых были и я, и Бирман, и Кудасова, не хватило двух голосов. Иванов в это время был в США (он же сейчас утверждает, что на этом педсовете присутствовал 1), а В.А. Рыжик–«у четырех врачей». Как будто бы не знали, главную тему этого педсовета, как будто нельзя было делегировать, что ли, свой голос по телефону, электронной почте и проч.! Они были уверены: такого не произойдет. Дарования Саши Незлобина, а главное – его победы на олимпиадах, плюс завидная успеваемость (у нас ведь из класса в класс перебираются, пересдавая двойки – привычная ситуация) –делали невозможным его исключение из школы.

В конце августа или даже в сентябре собрался новый педсовет. Миша хотел всё переиграть. Были подтянуты из ФТИ, как изваяния на подставках, ученые фигуры: Меркулов и Сурис (я помню, как последний курил на лестнице трубку и улыбался). Результат нового голосования был прежним.

Тогда Иванов подал заявление об уходе… Его воспитательский 11-а ощутимо вздрогнул. Родители деток были озадачены. Сами школьники буквально оплакивали уход руководителя. Всё как-то потемнело в их жизни.


Я был не на Мишиной стороне: мне казалось, что он проморгал ситуацию с Незлобиным, а теперь получается, что ученики остаются без учителя и т.п. И даже без Учителя, что правда… Раздавались всякие речи, насыщенные горем; а одно дитё пасмурно так пискнуло: а вот не самоубиться ли по такому случаю?!

…После всяких собраний и переговоров Иванов вернулся, но только чтоб только довести свой 11-а до выпуска.

Вот такой Nezlobin case. Только Бирман ни при чем здесь. Он всегда голосовал против исключения. Всегда.

Правда, можно было оставить Незлобина приказом. Презрев мнение большинства. Бирман не захотел. И был прав. Мне кажется.

VI
И, о простодушнейшие дамы, неплодотворен, я буду говорить прямо, этот ропот: Бирман то и Бирман сё. Пусть суетлив, и мысли у него разбегаются. Но ведь человек опытный, добрый, умный. И уж научной работой школы вполне может руководить. А не это ли главное?

Ирина фон Шлиппе, речь на педсовете 28.08.1992.

Он прост.

Он сложен. Его мы легко раскусили.

Как все мы однажды он встал во весь рост.

Так вот кого мы по плечу теребили!

Он правой рукою касается звезд.

Он левой берет со стола сигарету.

Он—весь перебор, перелёт, перехлёст, —

И нам не вобрать переполненность эту.


Александр Кушнер

Мы перебрались в новоенебывалое здание. Палаццо с башнями. Дивное название его, сочиненное анонимным лингвистом, не помнит никто. Есть даже такой фильм, где выясняется, что никто не может нечто более или менее связное произнести: нанотехнологический, что ли, РАН, учрежденный при учреждении РАН, стало быть, лицей…(Пушкин-Кюхля?)…он же физико-техническая школа. Короче, Алферовский центр. ФТФ, аспирантура, спорткомплекс с бассейном и футбольным полем, театральные залы и наша ФТШ.

Тут обнаружилось, что начальников много. Не во всём поддерживали Бирмана величавые алферовские замы: Кучинский и Неверов. (Последний, кстати, презентовал мне книгу о Мейерхольде с автографом Окуджавы. Жаль, с Бирманом они не обменялись подарками). Так получилось, что с сими властителями яростный Яков Давидович разругался. Н. М. Химин предупреждал его: «Яша, ты проиграешь». Но Бирман был в себе уверен, бодр, оптимистичен и вдохновенно деловит.

Правда, иногда хмурился. Визит Путина к нам, в Алферовский центр, зафиксирован на фотографиях. Ликующий люд вокруг президента, озаренный близостью к нему—политическому солнцу. Лишь Бирман не кажется счастливцем: прямая спина, отсутствие улыбки. Кто может рядом с этим человеком не по протоколу восхищенным, а по своему настроению быть мрачным? Шевчук, Басилашвили, Лия Ахеджакова. Вот и Бирман.

Вообще Я.Д., сейчас вспоминаю, присуще зоркое понимание сути событий. И еще бесшабашность. В общем-то всё-таки непуганого человека. Почти непуганого…

Вот пример. Звонок в школу. Спрашивают меня жалобным голосом.


    —Вы должны зайти к нам, заполнить анкету, у вас же были иностранцы. Иностранка.

    — А вас как зовут?

    — Светлана Владимировна. Все равно, вы должны прийти и заполнить анкету, где всё объясните.

    —Ей же был выдан пропуск. Все нормально. Что объяснять?

    —Нам сказали. Вы тоже поймите правильно: все, кто ездят за границу и принимают, должны писать объяснения.


    —Света, это розыгрыш? Кто вас подговорил так чудить?

    — Тогда позвоните полковнику Черному.

    —Черному полковнику? Красному? Не верю. Это шутка ? До свидания.



    И вдруг дошло: не розыгрыш. И Черный полковник не выдумка. Кажется, он есть и, что называется, «хороший мужик» —зачем только идти к нему. Иду к Бирману.

    ­ — Гебисты! У вас была ведь была англичанка на спектакле. Они. И полковник такой есть. Его племянница в вашем воспитательском. Вот <…>2, они опять подняли головы! Ничего, я вам это никак не комментировал, можете не звонить, хотя черт его знает...

    — Вы-то советуете ?

    —Ну, позвоните, что ли, вот суки. Хотя не надо. Я разберусь. Разберусь. Я. —Он стал звонить влиятельному приятелю из ФТИ и орать в телефон:

    — Пусть отстанут от моих учителей!!! Да я понимаю, что это надолго. Пусть отстанут!..

    Это была весна 2000-ого.



VII


Последние числа августа. 2001 год. Быстрый телефонный разговор с К. Столбовым, в голосе которого нервное веселье:
— Вы слышали, теперь у нас новый директор?
Реакция учителей была довольно угрюмой. Бирману сочувствовали по многим причинам. Вот одна из нескольких.

Сын Алферова Иван, к тому времени очень даже взрослый уже человек, звонил Бирману, настаивал на том, чтоб его родственницу не отчисляли из школы. Обещал обо всем рассказать... маме. Предполагаю, что телефонный разговор вели оба его участника нервно. Допускаю, что употреблялись выражения на грани приличия.
VIII

Итак, еще одна новелла. Про Женю Лошанюк.

Женя, сестра Ваниной супруги, была зачислена в ФТШ по прямому указанию Жореса: принять и всё.

И вот свояченица Ивана Алферова стала учиться в моем воспитательском классе. Она была честной читательницей Толстого, Достоевского и всех, кого я ей рекомендовал. Эта нормальная сибирская девчонка вела дневник типа Nulla dies sine linea, фрагменты которого я с ней читал и вразумлял ученицу насчет орфографии, запятых и стиля. В общем по литературе у этой душевной девы: 5. Полный завал—физика. После многих пересдач она получает у Американцева свои два балла. Последняя пересдача в конце августе: и снова… Несомненно, она на таком уровне и знала физику. Правда, два балла ставил Американцев, а отбиваться и рычать, как геральдическому льву, пришлось бедному Бирману. Развивались события на высокой скорости. Вмешался сам Громовержец: Женя осталась в школе, которая была далека от её интересов, а Яков Давидович уволен.


IX
дабы узнать <…> о побудивших вас причинах к столь печальной решимости.

«Война и мир», IV.

Конечно, Бирману сочувствовали. Е.Д. Климович, которая еще полгода назад взволнованно интересовалась, не уволюсь ли я, если Бирман будет смещен, предложила «передать коллективное письмо Алферову», потому что «надо что-то делать». Я взялся сочинять текст. Помню в этом послании одну фразу: «Что подтолкнуло Вас, Жорес Иванович, к этой поспешной решимости?». А. А. Американцев текст набрал, отформатировал, распечатал. И был первым из немногих, кто не поставил подпись: «Это ничего не изменит». Долго искал авторучку Д. В. Фредерикс: «Ох, погонят нас всех…»—вздохнул он, бледно так улыбаясь, и чашка с растворимым кофейком в его руке чуть не расплескалась.

Вообще подписей синих, зеленых, черных, красных—коротеньких и отчетливых, даже печатными буквами начертанных было много. Да, много. Люди недоумевали: «Что такое?! За что?!». А смелый и простой (по его словам) В.Б. Воловик утверждал, что он «Алферову всё, что об этом думает, уже лично сказал». И Валентина Гарбарук тоже сочинила письмо на имя Алферова, уже от себя. Еще она собиралась что-то такое сенсационное рассказать «всему педсовету завтра же». За 24 часа Валентина поняла вдруг, что она «не член педсовета»(?!), а это почему-то ей помешало сообщить принародно «о Мишке» некую грозную новость.
X


Алферов письма прочитал и поэтому, как я понимаю, пожелал объясниться с народом. Иванов говорил мне, что этого он от академика потребовал.

Итак, педсовет. Парты расставлены полукругом. Спиной к доске и лицом к людям Жорес (само радушие того, кто всех старше, выше, шире, благородней, щедрей, душевней, вообще всячески богаче и барбосистей), М.Г. (бледный, с глазами, которые источали боль—у него была температура 38) и между ними–председатель собрания Н. Химин, изумленно сосредоточенный, даже заостренный.

Жорес Иванович стал объяснять свое решение. Оно, как растолковывалось, связано с изменениями в работе научно-образовательного центра, с его «структурной реконструкцией», которой непременно сопутствует появление новых должностей и сокращение старых, а Бирману «на самом деле» в новой ситуации не находится места «на самом деле» в связи с тем, что он, академик Алферов, с ним, к сожалению, не сработался, и вообще «поступали жалобы».
Следующим заговорил Химин. Я перед собранием внушал ему: «Коля, ты спроси каждого. Чтоб каждый!.. Высказался…». Вот он и открыл дискуссию:
— Кто хочет высказаться?
При таком вопросе, конечно, только дед Пихто разомкнет уста. Пауза!..


XI
Пауза. Надо было передать ведущему записку, чтоб он спрашивал по-другому. Но умная мысля…Мне приходит иногда через одиннадцать лет. Пауза…

Первые слова произнес сидевший на подоконнике Леша Зарембо, тогда еще молодой учитель. Он рассуждал. Медленно и веско. Решение Жореса Ивановича ему не показалось ни справедливым, ни разумным.

Вторым проснулся я. И с не лишенной холуизма улыбкой («истину царям»!) прошелестел:
—У меня два вопроса. Первый…

—Конечно, я вас всегда с интересом слушаю.

—Жорес Иванович, верите ли вы, что вы не Бог? —нарочито твердо произнес слова, заранее написанные.

— Что-что?

— Верите ли вы, что вы не Бог?

— Я? Много, много ниже.

—Вы решили уволить Якова Давидовича. А вдруг вы ошибаетесь? Вы можете ошибиться? Вдруг вы поймете, что зря… что не надо… что надо. Что надо будет просить Бирмана вернуться? —Ответом был некая неопределенная мимика; движение губами, плечами и ладонями: дескать, ну уж вряд ли.

— И второй вопрос… Помните короля Лира? Он тоже устроил структурную реконструкцию…
Жорес засмеялся. Помнил фабулу. Но предполагал ли, что когда-либо может сам стать трагическим королем?

Вообще с нами объяснялся совершенно вменяемый большой босс. Он мотивировал свое решение; готов был слушать. Но кого? Почти никого.


Заговорил в ту пору еще молодой Костя Столбов. Его слова, как мне вспоминается, были примерно такими же, что и недоумение Зарембо. Кажется, он спросил Иванова о том, что ему мешало сразу стать директором, еще в конце 80-х. Тот же вопрос повторил Максим Мельцин. Это при том, что он в беседе со мной за несколько лет до этого говорил, что «Иванов святой». Историк, он много знал про такие собрания, а уж Галича, имя которого здесь возникает, как читатель, возможно, понимает, совсем даже кстати, помнил наизусть и поэтому промолчать не захотел.
Далее последовали пространное и не лишенное резонов одноминутное размышление А. Минарского, в котором, кто знает, мог содержаться тонкий-претонкий и почти невидимый, но втайне острый укол: «О зачем-зачем мы принимаем в школу детей, которых не интересует физика!», а также поэтическое утверждение Т.Н. Ивановой: «Мы—романтики 60-х!». Эти реплики были, наверное, справедливы. И загадочны.

Снова молчание. Молчание людей, с которыми приходилось общаться, сотрудничать. Для некоторых Бирман много чего сделал: загранпоездки, почетные звания; а кого-то не уволил, хотя мог бы. Профили Д. В. Фредерикса, В. Б. Воловика, Е.А. Кудасовой, Е. Д. Климович завораживали монументальностью. Этой зияющей немотой. За ними была своя правда. «История. Судьба»3. Повеяло давно вроде отгромыхавшими проработками и чистками в школах, вузах и военных академиях, где гробовое безмолвие насыщено было запахом намастиченных полов, пищеблока, гуталина, одеколона «Шипр», пота и страха.
Конечно, надо было, как когда-то сам еще стремительный М.Г., уходивший из 239-ой, заявить степенным коллегам: «Из-за таких, как вы, был 37-й год!». Шестидесятническая фраза. Выспренная. Но этого я не сделал.

Так стоит ли мне обвинять других? Стоит, и притом довольно дорого.
XII
…Собрание закончилось. Бледный М.Г., поправляя узкий галстук, воодушевляющим баритоном раздавал внятные указания.

Я подошел к Елене Даниловне Климович (в это время кем-то с железным грохотом двигались стулья, а из коридора был слышен детский возглас: «Где-е-е!»).


— Почему ты промолчала?

—Ты хочешь, чтоб я сказала Жоресу, что он…—Далее в виде составного именного сказуемого, в котором отсутствует глагол-связка, последовала неаппетитная брань, характеризующая, как обычно, субъект речи, а не её объект4.

Тот же вопрос, об удивительном молчании, я задал первого сентября (мы поднимались по ступеньками Большого конференц-зала) Елене Аркадьевне Кудасовой. Она, как всегда отвечала, простодушно:
— А мне Воловик сказал: молчи.

—Он ваша совесть?

— Нет, но… он сказал: ты-то уж молчи…

Нельзя сказать, что Е. А. была так уж рада тому, что безмолвствовала.
XIII


Миша стал директором. Он тогда не представлял это хлопотное дело, как Яков Давидович, во всех его бюрократических пунктах и изгибах, пропастях и засадах, капканах и трясинах, но жизнь потекла, и даже не всегда, как прежде… Стало больше премий. Мне, например, Алферовский фонд дважды дарил большие денежки на поездки в Англию со школьным театром, мной тогда руководимым.

Уже уволенный, Яков Давидович побывал в ФТИ: «Иду, как зачумленный. А раньше радостно здоровались, издалека. И в то же время подходят люди, которых я вообще, вы представляете, не знаю, спрашивают номер телефона, потом звонят и предлагают работу. Надо же!». Прежнее радушие куда-то делось: «Заезжал по делу–ну там одна справка–к Дмитрию Всеволодовичу. Даже чаю не предложил». Потерявшему влияние Бирману мало кто звонил. «Игорь Меркулов–ни разу, Боря Беккер–как отрезало…».

XIV
После увольнения Бирмана прошло две недели. Я сочинил такой текст:

—Скоро День учителя. Готовится аудио-поздравление Якову Давидовичу. Диктофоны в ближайшие две недели будут у В.Н.Шацева и ученицы 10-а Елены Пискаревой, которые готовы записать ваши голоса.

Это объявление крупными буквами на светло-зеленом листе А-4 я разместил в коридоре, рядом с расписанием для школьников, и в учительской. Кто же отдал свои голоса?


Александр Ильич Назаров и Николай Михайлович Химин. Но не только они. Валентина Ращевская, Юлия Сальникова, Елена Пакалева, Анастасия Зурилина и Мария Валицкая. Высокие голоса и блистательные имена этих учениц, по сей «день мой слух лелея», напоминают героинь из классической пьесы. Да, только они плюс упомянутые выше взрослые сохранили голоса на кассете моего карманного звукозаписывающего устройства. А вот до другого диктофона почему-то никто не дошел. Да и сама его владелица тоже почему-то не пожелала, даже после моей просьбы-напоминания, записывать свой голос.

А зачем?
XIV

Популярный диалог на выпускном вечере: «Хорошие ребята?» — «Хорошие!». И после следующей рюмки: «Нет, ну это… так сказать…э-э…Хорошие…как бы… ребята, да?» — «Эх, хорррошие…как бы …значит…вааще!..».

И как много этой задорной младости, что и английский («66-ой сонет перевела!»), и немецкий, и танцуют и с гитарой чего-то («Сам песню сочинил!»), и где-то не то в Минске, не то в Праге всех удивили, и в баскетбол у какой-то школы выиграли!

А вот как насчет сочувствия к аутсайдерам, коими они, как им кажется, никогда не станут? Как с этим?

А может, кто-то не захотел поздравить Бирмана именно так, как предложил я… Наверное, такое было. Уверен, они звонили ему по телефону 388-5338. Конечно же, конечно же…

XV
Вот еще история. В моем воспитательском 10-м «б» был даровитый юноша К.

Корней? Киприан? Колян? Он блистал на олимпиадах. Был нездоров и беден. Сильно нездоров. Предельно беден. Воспитывался бабушкой. Она в разговоре со мной посетовала: сироте Корнею предстоит операция, нужно 2000 долларов… как быть?
Я cообщил об этой ситуации Бирману. Он стал звонить друзьям. Результат: ректор Педиатрического института всё устроил. Операция была бесплатной.
— Что же и ты, и даже ты, не мог поздравить Якова Давидовича с днем учителя?—задал я вопрос юноше К., уже исцеленному от недугов.

— А я затормозил…


Смущение в его голосе ощущалось. Он не стал объяснять, почему прав или что никому ничего не должен. Всё-таки умный.
XVI

Наверное, персонажи моего опуса и есть его внимательные читатели. Большая часть из их них знает, кто, например, такая на мгновенье промелькнувшая Валя Гарбарук; какой предмет преподает человек, обитающий почти в каждой главе, с фамилией Химин. И сам я не понимаю, почему в пересказе трагедии так часто упоминается Елена Кассандровна Кудасова и так редко Андрей Диогенович Минарский. Так получилось.


XVII
И не лезьте, вы не сильный человек. Приходите пить чай.

«Бесы»
2002 год. Весна. После того, как в светлой с камином, креслами, портретами предков квартире член-корра Н.Н. Леденцова прошла для тридцати зрителей генеральная репетиция мной поставленного «Ревизора», анны андреевны, городничии, хлестаковы их родители, накормленные пирогами, напоенные чаем и песнями хозяйки дома Изабеллы, разошлись, я, всё еще ударенный этим увольнением Якова Давидовича, говорил о нём.

— Николай Николаевич, Изабелла, вы парите в эмпиреях, всё постигли…Не знаете ли кто, жаловался на Бирмана?—спросил я, примеряя цилиндр.

— Как кто? Очень просто. Кто молчал, те жаловались. Впрочем, поймите, ведь Бирман неправильно себя вел.

—То есть?

— Надо было готовиться к такой ситуации. Искать сторонников. Создавать коалицию, — медленно сказал Н.Н., разглядывая меня в бутафорскую подзорную трубу.—Хотите чаю?
XVIII

2008 год. Осень.

— Мин херц, мы давно не виделись!—Академик, стремительно поднимаясь по ступенькам большого конференц-зала, различил меня во тьме. —Нам надо поговорить.

Беседа состоялась в его кабинете. Кажется, интерьер был роскошным. Вот осколок того разговора.
—Возвращайтесь в школу.

—Да, конечно, только вот допишу диссертацию. Но я боюсь учительской работы…Такой вот, чтоб на всю катушку. Боюсь нервничать. У меня был инсульт правого глаза: им вижу, но не читаю.


— И у меня было отслоение сетчатки. — Он поднес руку ко лбу.— Понервничал. Были события. Мне такое говорили!

— И это были ваши лучшие ученики?

— Разумеется.

— Король Лир…—произнес я. Впрочем, так тихо, что, может, сказал это так, в уме, и с внутренним изумлением, потому что краем правого глаза за окном увидел зыбкое облако, вспыхнувшее ярко-желтым, как Мурзилка, лохматым силуэтом, в котором прорезался один зеленый глаз и синий зев, из которого голос, похожий на шепот Смоктуновского, строго пролепетал: «А Жорес здорово лоханулся с Яшей…». Далее уже отраженное в нашей беседе привидение, своего рода гений нашей при нанотехнологическом учреждении РАН высоких академических технологий РАН местности, стало терять форму и, сжавшись, превратилось в колышущийся треугольник, а разговор склонился к школе. К тому, какие у нас бесценные учителя. Я рассказал, как Рыжик мне объяснил за пять минут геометрию Лобачевского и что Миша для меня авторитет с юности еще, и в первую очередь авторитет литературный: когда-то он сочинял прозу, но…

— Но вот понимаете, Жорес Иванович, с тех пор, как уволен был Бирман…

— Но это же я плохой, — перебил меня он, как мне показалось, даже без иронии и, еще указывая на себя пальцем. — Плохой—это я.

— Да не в этом… В смысле не в вас дело. Вы приняли такое решение и пришли его нам объяснить. Была возможность вас убедить. Но народ безмолвствовал.
Мой собеседник знал, о чем я говорю. Он кивнул с понимающей слабой полуулыбкой, нагнул львиную главу свою.

XIX

В июнe 2012 года последняя встреча с Бирманом. Он заехал ко мне на чашку кофе. Среди руин ремонтируемой квартирки, под звук сверла, грызущего стену в ванной комнате, беседа дробилась на какие-то тематические ошметки, и мы вышли в заросший травой двор, а потом и на Таврическую улицу, к его машине. Дома на Таврической казались красивыми. Надо было, наверное, что-то рассказывать про тех, кто здесь жил, но я завел свою любимую песню:


—Дело же не в Мише и не в Жоресе, а в людях…

—Да поймите, кем надо быть, чтоб резко выступить. Люди боятся потерять работу в таких условиях. Потерять, чтобы что? Уйти в простую школу?! Что там будет делать Минарский? Или вы… Да любой. Представляете?

—Вы хотите сказать, что я тоже смалодушничал, что надо бы напролом?

Он не ответил на этот вопрос, хоть я его повторил дважды.


XX

Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: "ничто не проходит". Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни.

Чехов. «Моя жизнь».


Сейчас, осенью 2012-ого, всё это вспоминая, сейчас, когда впереди уже видны плывущие навстречу нам и на встречу с нами, по черной воде при ярком снеге,«как баржи каравана», отраженные от минувшего столетья десятые годы, вплоть до 17-ого и далее, именно сейчас надо сказать Иванову:

—Миша, создавай коалицию, определись со сторонниками. И тебя вдруг уволят на фиг. Ни за что! И будет сбор подписей. И будет собрание, где люди хорошо помолчат. Потому ли что робки, потому ли, что не ораторы. Хорошо так помолчат. Соборно: а что мы дескать могли сделать!

Надо подготовиться к неминуемому.
XXI

Бирман был неправ, считая, что гром среди ясного неба—просто фраза. Нет, он возможен. Возможен. Наш герцог разгневается—и потопчет им созданное. А мы помолчим, скорбно сомкнув уста, или поворчим. Народ, может, и не такой уж трус, но потерял дар публичной речи. И ничего вроде с этим не поделаешь.

Если что хорошее есть, оно будет смято и слопано. Как будто невозможно и то, что какой-нибудь змеёныш почешется, дунет-вякнет два-три слова и испепелит ими самого Герцога, его замки, угодья, свиту, войско. И никто не заметит протеста: так… дуновение в траве: Sic transit, дорогая Глория!..
XXII

Так вот, мнится мне, что, если к двадцатипятилетию ФТШ не найдем слов, чтоб вернуть Я.Д. в школу, и наши имена будут забыты—стерты, превращены в фонетический гул. Тут мистика. Да-да, с трудом, но давайте уж уговорим Я.Д. возглавить… Методическую, например, работу школы. Тогда избежим неминуемого. А неминуемое—это….


XXIII

…Тут переключение жанра: мемуар прирастает футурологией. Прочитавший черновик моего сочинения Химин заметил: только в финале дай понять, что ты не всерьёз.

А неминуемое… Но там, где сейчас ФТШ, воздвигнут кегельбан, ипподром, гранд-каньон, ресторан и казино. Это вместо Сахаровских чтений, пения под гитару, театральных спектаклей, мат- и физпобоищ, турслетов, дискуссий, поэтических вечеров. Сном покажется то, что есть сейчас. Поверьте юродивому (это я о себе): всё возможно.
XXIV
И чтоб грядущее было в общем и в целом не катастрофическим, а хотя бы ничего себе или даже хорошим, надо вернуть Бирмана.

Да-да, кроме волшебных слов: сезам и проч., кроме заклинаний и колец с магическими надписями, кроме еще чего-то такого дивного и дикого, бывают волшебные поступки, «бывают на свете, — редко, но бывают».Подобно тому, как Болконский «боялся больше всего в мире, того, что называется ridicule», так мы… Так и я… Так и я, доведись мне читать эти строки вслух, ироничнейше скривлюсь…

И всё же, повторяю, бывают на свете волшебные поступки. Надо набрать телефонный номер Я. Д. Бирмана. Михаил Георгиевич, ау! Возьмёте трубку? Едем к Бирману. Жорес Иванович, вы с нами? За нами следом? Прямо от бойниц и башен нашего федерального государственного высшего профессионального академического научно-образовательного нанотехнологического дворца поедем на автомобиле «Таксомотор» или на машине «Метрополитен» к учителю Бирману на Бассейную улицу? И привезем его на праздник?

Конечно, да.

XXV
Миша и Яков, миритесь (трам-тарарам) наконец-то: сколько можно!..

Я закладываю записку с таким пожеланием в Стену плача, около которой окажусь явно или хотя бы мысленно в ту пору, когда будет греметь трехдневная в честь двадцатипятилетия школы гулянка; я обращаю эти слова к средиземноморским, балтийским и атлантическим вспененным волнам и к звездному мерцанию осеннего синего купола… Яков и Миша, отключите память. Минут хотя бы на пять. И поднимите бокалы…


Послесловие
Я думаю, что, кроме увольнения Якова, было много чего интересного и даже уникального для человеческого опыта, лично с тобой связанного, с твоим учениками. Напиши об этом,рекомендовал мне читатель М.Г. Иванов,— может быть, не столь драматично”.

Так называемый «мой педагогический опыта», в котором по сути поучительны в основном одни промахи и мелкие катастрофы, остальное же – хвастовство, мне, конечно, все еще интересен и, безусловно, что-то там в нём было и есть. Спасибо за комплимент. Но мне все же сейчас кажется, что есть вещи поважнее: это преодоление забвения и худо-бедно все-таки справедливость, отчасти восстанавливаемая, пусть даже только в торопливой строке.


1 Мишка, что ты говоришь: тебя там не было—а еще пишешь историю школы! Ты бы занялся художественным вымыслом.

Я вспоминаю прозу раннего МГ, герой которой тридцатилетний Марк Иванович листает на своем балконе похищенный из библиотеки фолиант «500 эрогенных зон: из опыта народной медицины», а потом в вечереющий заоконный мир бросает хабарик так, что тот, разбрызгивая колючие искры, снижается, как трассирующая пуля, пронзает тополиную тьму.

2 Сейчас не вспомнить, что именно было сказано. Службисты были названы не то добрыми людьми, не то милыми идеалистами, а может, и, хотя едва ли, удивительными чудаками.

3 Поэт Д. К. заметил:

— Казарма, штаб, свинарник, баня, столовая, губа…

Какие милые названья. История. Судьба.

4 Здесь может смутить терминология: субъект речи и т.д. Понимать это вообще не надо. Строчка предназначена исключительно для выпускниц филфака МГУ.