prosdo.ru 1 2 3


Владимир Киселев


РАЗДРАЙ


Повесть

об Уренском крестьянском мятеже 1918 года


3-я из цикла повестей об истории Урень-края





«АИСТ»

Арьевское издательство собственных творений

2008


Ч А С Т Ь П Е Р В А Я

НАКАНУНЕ

- Гляньте, братцы,- грач!- бросив рубить паз, воскликнул Федор, ткнул пальцем на птицу, черным комом прилепившуюся к бревну.

- Цудно!- удивился мужичок-ветлугай и тоже воткнул носик топора в бочину дерева.

- Пе-ерекур!- пронеслось над переправой. Это «бугор» почуял настрой плотников на передышку.

- Что, брат, гусельницу унюхал?- ласково заговорил с грачом Федор.- И чего ж ты, чернявый, вместе с товарищами на юга не улетел?

Грач, не обращая внимания на людей, деловито обследовал щели бревна. Похоже, голод напрочь лишил его боязни перед двуногими существами, подобно дятлам третий день оглашающими берег реки дробным перестуком.

- Захворал, по всему, бедолага,- высказал предположение ветлугай, развязывая кисет с махрой.- Сдохнет, как есть.

- Не к добру это,- сказала Софья, выставляя перед мужиками ведро с квасом, и перекрестилась.- Черная птица – черные вести.

- Не каркайя, София!- бросил сожительнице «бугор».- У нас с тобой путь долгий. Всяких приметов будет…

- И то,- поддержал «бугра» Федор.- Покудов паром сладим, да покудов по хляби домой доберемся… До одного Уреня, почитай, сорок четыре версты.

- Ну, да все одно уж дом близок,- заключил «бугор».- Четыре года добирался, еще на два дня силов хватит.

- О чем, разговор, товарищи?- подойдя к плотникам, поинтересовался варнавинский паромщик Шишков.

- Ты бы лучше харч организовал,- буркнул Нестеров, «бугор».


- Насчет этого будьте спокойны! Организуем,- миролюбиво ответил Шишков.- Получишь, Иваныч, свои две гренадерские порции. Желательно бы, однако, до темна закончить работу, а? Бригада врачей из Нижнего, вон, в Тонкино торопится, дизентерию ликвидировать.

- Сделаем, товарищ,- неловко выговорив непривычное в обращении слово, заверил паромщика Федор.

- Чего ж не сделать,- счел нужным согласиться и Нестеров и почерпнул квасу из ведра.

- Холодный!- предупредила его Софья.- Мало еще кашляешь…

- Знаю,- сухо ответил Нестеров и принялся пить мелкими глотками.

Год семнадцатый, год правительственной чехарды и поражений русских войск на фронтах приближался к концу. Народ устал, вымотал нервы и жаждал лишь мира и хлеба. И народ – солдаты с фронта, голодные рабочие из городов – устремился в деревню. Дезертиры и мешочники заполонили вокзалы и пристани. Весь транспорт, казалось, подвигался на восток, на восток, на восток. Там виделось спасение от голода, от войны, от революций.

В этом беспорядочном людском потоке и схлестнулись три судьбы, три жизненных борозды: Ивана Нестерова – отставного вахмистра и денщика царского генерала Краснова, Александра Шишкова – рядового пехотного полка и большевика, и Федора Шавырина – кавалериста Уланского полка. Все трое – люди служивые, все трое – дезертиры. Шишков – с лета 1916-го, Нестеров и Шавырин – с осени 1917-го. Но куда более между ними было различий, оттого и разойдутся вскоре их пути-дорожки.

А пока, в ноябре 17-го, они вместе строили паромную переправу через реку Ветлугу, позарез нужную как уездному Варнавину, так и заречным волостям Урень-края. Старый плотяник снесло еще весенним половодьем, и мучился целых полгода заречный люд, справляясь в уездный Варнавин либо через город Ветлугу, либо через село Баки, делая крюк в десятки верст.

Сооружение новой паромной переправы началось стараниями Шишкова, поставленного заведовать перевозом. Эсеровское уездное начальство раскошелиться поначалу не торопилось: все равно, де, Ветлуга не сегодня-завтра подо льдом станет, а денег в городской казне – ни гроша. Но Шишков убедил председателя земского комитета Веселова в необходимости сооружения переправы именно сейчас, когда в заречную часть уезда хлынул народ с нагорной стороны. Во-первых, «блуждалых» бревен по берегам реки для сооружения переправы навалом; во-вторых, соорудить ее можно и «обчественным» способом, то есть, за одно лишь угощение; а, в-третьих, построенная переправа начнет приносить городу какой-никакой, а доход, потому как неведомо еще, скоро ли зима замостит ледовую дорогу, и появятся ли в казне деньги к весне.


С паромной переправой артель добровольцев управилась-таки к вечеру. С Шишкова потребовали, как водится, дополнительный магарыч. Паромщик оказался мужиком пробивным. Спроворил через главу города Веселова четверть спирта из уездной больницы. То-то знатная намечалась пирушка! Свалили артельщики харч из вещмешков в одну кучу, прикупили в городе два ведра картошки. Шишков обеспечил хлебом, притащил из дома соленых огурцов, грибов. Гуляй, ватага, хоть всю ночь!

- Ядри тя налево!- потирал руки в предвкушении попойки мужичок-ветлугай, имевший забавное прозвище «Цигун».- Под энтую жратву можно спокля и мост соорудить, не то ли переправу!

- Я те, сотона!- погрозил ему пальцем Нестеров.- Налопайся токо!

- А ты, бугор, не командуй,- ответствовал Цигун,- теперя ты мне не нацальник. Теперя я одной ногой в Варнавине, другой – в Карпунихе.

- Гляди мне…- свел свое недовольство на нет разжалованный «бугор».

Однако ватага подобралась не сильно пьющей. И то сказать, уренцы – народ сурьезный, сплошь старообрядчество. Иные вино, как и табак, на нюх не переносят. Другое дело, что на фронтах немного призабыли зарок соблазнам не поддаваться. Но вот Уренщина – за рекой, рукой подать. Грешно с винным духом в родные гнезда возвращаться. Легче православному ветлугаю Цигуну, никаким зарокам не подвластному, лба перекрестить, как следует, н. Не умеющему. Отведет, ужо, сегодня душеньку!

- Товарищи!- поднял первый тост по праву управщика делами Шишков.- Превеликое вам всем спасибо! Большую услугу оказали вы Варнавинскому уезду и новой власти в целом.

- Тут мы допреж себе услугу оказывали,- встрял поперек тоста Нестеров.- Сами домой с коньми торопимся.

- Это конечно, это конечно,- поспешил согласиться Шишков.- Тебе, Иван Иванов, особ благодарствие. Если чего спонадобится, обращайся в Варнавин без стеснениев. Подмогнем.

- Пока вроде невелик начальник-то, а?- усмехнулся Нестеров.

- Пока нет, Иван Иванов,- построжел в голосе Шишков,- но скоро власть придет в руки большевиков, а я – большевик.


- Это покамест в Питере да Москве власть у большевиков, а здесь эсери правят.

- Дойдет черед и до здесь!- подчеркнуто громко заявил Шишков.- Но давай не будем ссориться, Нестеров. Давай, лучше выпьем.

- Давай!- пошел на попятную Нестеров, перекрестил рот и пригубил чарку мясистыми губами, спрятанными в густой бороде.

Их примеру последовали остальные.

В избушке паромщика скоро сделалось жарко от десятка человечьих тел и душно от нещадно чадящей керосиновой горелки.

- Пойдем-ко на волю,- предложил Федор Шавырин мужикам.- Переправу-то сплеснуть надо.

- Ай, хорошо!- вдыхая полной грудью воздух на улице, воскликнул Нестеров.

- Поостерегись, Ваня!- заметила ему неотступно следовавшая за сожителем Софья.,- Совсем легкие застудишь.

- Молчи, София! На родине воздух целительный!

- Как плануешь жизнь строить?- пристроившись к Суходольскому детинушке, спросил Шишков.- До войны-то чем занимался? Хлебопашествовал?

- Приходилось,- кашлянув в кулак, ответил Нестеров.- Но все больше по промыслам. Бондарил, столярничал. А теперь просто пожить хочу. Навоевался…

- А новой власти уж послужить не желаешь?

- Нет, брат! Свобода прежде всего. Уренский мужик не ровня вВарнавинскому, он насилиев над собой терпеть не будет.

- Ой, Иван Иванов, опасные ты разговоры ведешь,- вполголоса заметил Шишков и оглянулся по сторонам.- Анархические, я скажу, разговоры.

- А чего ж вы, большаки, на своих знаменах понаписали? Свобода, братство да равенство! Или не для всех они, Шишков?

- Для всех, но из трудящегося класса. Однако от исполнения законов никто у нас не освобожден.

- Ничего, ничего, брат, мы своих законов навыдумываем. Поверят нам, а не вам.

- Кто это – мы-то?!- изумленно прошептал Шишков.- Ты чего это, Нестеров, городишь-то такое? Или против властей в столицах заговор удумал?

- А и нету сейчас никаких властей,- прошипел Нестеров в ночи.- Кто успел, тот и съел. Хватит, натерпелись мы от разных властей. Теперя будет наша власть, мужицкая!


- Братцы!- перебил нехороший разговор Шавырин, быстрым шагом вернувшийся с парома.- Цигун впереди меня шел-шел и вдруг пропал. А в Ветлуге вода, вон, плещет, ровно купается кто.

- Утоп, не иначе, утоп, едрена вошь!- выругался Шишков и побежал к паромной переправе за факелом.

- Цигун, Цигун!- закричал над ночной рекой Шавырин.- Где ты, ветлугай лешов?

- Не разглядел, стало быть, где паром кончается,- спокойно заключил Нестеров, словно бы речь шла не о судьбе человека.- Царствие ему небесное. Немощный был мужичонко…

- Дорвался до спиртного, сердешный,- столь же спокойно поддержал Нестерова один из уренских.

- Переусердствовал, да,- согласился с ним пакалевский Эрастко.

Окопные солдаты – народ бывалый, на всяческие смерти на войне насмотрелись, сотнями закапывали в сырую землю однополчан. Совсем обесценилась жизнь ныне. Вот и не букашка, вроде,. Цигун этот, и зла никому не причинил, а не жаль. Утонул, значит, утонул. На то есть благоволенье божье.

А Шишков суматошно бегал по берегу Ветлуги, высвечивая факелом речную гладь. В темени на пароме забелело что-то, похожее на голое человеческое тело.

- Дурак, остановись, дурак!- закричал Нестеров в ту сторону, догадавшись, что это Федор Шавырин проявляет героизм.

Но послышался шумный всплеск воды, и ватага устремилась к тому месту, откуда сиганул в ледяную купель Шавырин.

- Господи Исусе!- перекрестилась Софья, выбежавшая из избушки на крики.- Мыслимо ли ночью человека в воде искать?

- Эх, дурно-ой,- с досадой протянул Нестеров.- Стоящий человек был Шавырин. И тот туда же… Судорогой ляжки ему вмиг сведет. А до дома-то полста верст оставалось.

- Подцепил, подцепил!- истошно завопил Шишков, размахивая факелом над водой.- Тяни его сюда, Федя, тяни!

Это было похоже на чудо – найти в кромешной темноте в ледяной воде утопленника. Через пару минут Шавырин и Цигун были доставлены в избушку.


- Да не надо мне никаких растираниев!- отмахнулся спаситель, когда стали, было, смачивать тряпку спиртом. – Привыкший я в прорубях-то купаться. Вы, вон, лучше мазурика смажьте!

Цигун подавал признаки жизни, и все издевательски-смешливое внимание было обращено на него.

- Плохо он еще смазал потроха-ти, едрена вошь!

- Глыбко ли в Ветлуге нырнул?

- Каково там, на фатере у царя подводного?

- Цигун – Цигун и есть, чугунная твоя башка!

Едва не случившаяся трагедия оборачивалась в грубоватую комедию. Совместное переживание сблизило людей, и уже не было охоты у Шишкова цапаться с Нестеровым, а у Нестерова с Шишковым, и уже уходили на задний план ежеденные напасти и невзгоды. И хотелось лишь ватаге одного – чтоб быстрее проходила ночь, и быстрее наступало утро, потому что на следующий день мужиков из заречья ожидало свидание с родиной после долгомаетных лет разлуки.

Выехали со светом, по заморозку. Нестеров с Софьей на двуконном тарантасе впереди, уренско-пакалевская братия на конях – следом, в ряд по двое. Что тебе кортеж за каретой царского сановника. До села Черного, по хрупкому ледку, кони бежали ходко. В каких-нибудь полтора часа покрыли двадцать две версты – ровно половину расстояния от Варнавина до Уреня. Перед въездом в Черное, на мосту через речку, Нестеров вылез из тарантаса, опустился на колени и с тремя земными поклонами перекрестился на куполок здешней Богословской церкви. Сопровождение последовало его примеру – на мосточке их родина, Урень-край , начинается. Позади, стало быть, треклятущие дни и годы остаются, впереди – царствие свободы и труда. На черновской улице шла какая-то гулянка с гармошкой.

Глядеть на процессию высыпали на колдобистую улицу села и стар и млад. Нестеров, привстав с сиденья, кланялся налево-направо. Но едва ли его здесь кто знал, а если и знали, то забыли. Но таков деревенский обычай – отдавать поклон встречным. И приветствовали поясным поклоном Суходольского детинушку седые старцы и закутанные в черные

Глядеть на процессию высыпали на колдобистую улицу села Черного и стар и млад. Нестеров, привстав с сиденья, кланялся налево-направо. Но едва ли его здесь кто знал, а если и знали, то забыли. Но таков деревенский обычай – отдавать поклон встречным. И приветствовали поясным поклоном Суходольского детинушку седые старцы и закутанные в черные шали старицы, и махали ладошками вслед незнакомцам черновские ребятишки. И еще более екотливо-радостно становилось на душе у уренско-пакалевской братии, горделиво подбоченясь следовавшей за нестеровским тарантасом. Федор Шавырин расстегнул черного сукна шинелку, выставляя напоказ Георгиевский крест, а пакалевский Эрастко подчеркнуто-отдаленно от себя держал перебинтованную руку, неизвестно еще где раненную – на фронте или в вокзальной потасовке. Но не вдается в детали деревенский люд, захваченный зрелищем – войско едет!

- Куда прешь, сотона!- раздался басовитый голос Нестерова, а вслед за этим – свист кнута и вопль человека, который как ошпаренный выскочил из-под колес тарантаса. Черновцы недовольно зашикали на неосторожного земляка, зазевавшегося на пути заслуженного воинства.

За селом дорога начала превращаться в месиво – морозец понемногу отпускал. Процессия сбавила ход, и оставшуюся до Уреня половину пути добиралась уже вдвое дольше, чем первую. В Урень въезжали в аккурат под колоколицу, возвещавшую окончание обедни.

- Добрый знак,- заметил Нестеров и поднялся в тарантасе во весь рост, возвышаясь над увязанным на задке объемистым багажом живой статуей.- Здравствуй, Урень-батюшка! Гляди, София, на родину мою. Это не твоя холуйская Эстляндия, это Расея вольная!

Софья, не особо обижаясь на колкости сожителя, с любопытством взирала на грязные обочины дороги, белокаменные постройки вдоль которой казались от этого еще белее, а золотистые купола Трехсвятской церкви и колокольни над ней сияли в голубом, холодном небе как два солнца.


Цигун, поравнявшись с тарантасом Нестерова, кивнул на трактир и спросил:

- Не остановимся, Иваныц, подкрепиться?

- Что, аль башка трещит?

- Да не-е, в животе бурцит,- смущенно-виновато ответил ветлугай.

- Это дело твое, голубь мой. Щас дорожки наши врозь расходятся, мне на Титков, тебе – на Карпуниху. Хошь, остановись. Да токо не пропей штаны, сотона!

Сгрудившиеся вокруг тарантаса мужики загоготали.

- Что ж, извиняй, покудова,- сказал Цигун.

- Ну и ты не забывай дружбу, Цигун!- похлопал Нестеров ветлугая по спине.- Случись что, дай там у себя агитации, кто такой Нестеров. - Это, конечно, если что…

- А тебе, Федор Арефьиц…- Цигун спустился с коня и плюхнулся перед Шавыриным на коленки.- Тебе, Федор Арефьиц, спаситель мой, нецеловецеское спасибо! Поедешь в Ветлугу, заглядывай в Карпуниху, завсегда гостем будешь.

- Ну и ты у меня в Шалеге бывай,- ответил Шавырин и протянул Цигуну руку.- Как хоть величать-то тебя, по- людски?

- А Келин, Степан, это самое… Тимофеиц, значит.

- Ну, прощевай, стало быть, Степан Тимофеевич.

Процессия двинулась дальше, Цигун свернул к трактиру «Рейнский погреб».

Урень миновали без красовства, не в пример селу Черному. В Урене ко всякого рода процессиям народ все-таки более привыкший, да и душа у мужиков не терпит поскорей до родных мест добраться.

В Титкове ватага поделилась натрое. Нестеров взял путь через Песочное на Суходол, Шавырин – на Шалегу, а пакалевские мужики с Эрастком во главе – через Карпово на Пакали. Прощались без церемоний. Душа тут вовсе из пределов вырывалась, к домочадцам торопясь. Кому два часа, кому час, а кому и вовсе полчаса до родного порога оставалось.

- А ну, гони-попердывай, залетныя-а!- вытянул кнутом по конским крупам Нестеров.

И топот копыт разнесся на три стороны.

Зима с года 17-го на год 18-й поначалу напугала долгим отсутствием снега, но обрушившийся перед Николой снегопад надежно упрятал как землю, так и тревоги. Но зато тревогу начали вызывать пошедшие по селам Урень-края слухи. Установившие в уездном Варнавине свою власть большевики созвали съезд, где порешили провести изъятие излишков хлеба у крестьян, оставив на пропитание до нового урожая по одному пуду и двадцати фунтам муки на едока в месяц и по тридцать пудов овса на лошадь.


- Мать-перемать!- ругались при встречах мужики.- У новой стряпки новые порядки. Ишь, чего удумали – хлебушко за просто так из сусеков выгребать. При царском режиме такого не бывало!

Недавно избранный председателем волостного исполкома Минька Ряхин установил такие порядки, ч. Что за каждое противное слово посетитель награждался самолично председателем хуком в скулу, а при добром настроении – под дых. Самые же строптивые запросто сажались в погреб на лед и выдерживались там до тех пор, пока не образумливались.

- Да рази энто власть, что на побоях держится?- все более громко роптали по уренским деревням.- Господа с нами так не обращались, как энти товарищи.

Особо рассердило крестьян Урень-края очередное нововведение варнавинских властей – создание заградительных отрядов по борьбе с хлебной спекуляцией. Теперь завезти хлеб из Вятской губернии становилось делом почти невозможным.

- На голод нас обрекают большаки лешовы! Испокон веков торговали друг с дружкой, и никаких препонов, а тут винтовками стращают.

То-то было радости в уренских деревнях, когда пронеслась весть о разоружении одного из заградительных отрядов на Яранской дороге верстах в пяти от деревни Собакино. И сделал это, по слухам, один человек, но такого огромадного роста, что всех заградителей перекидал как щепки через колено и завладел дюжиной винтовок, шестью «бонбами» и одной картой местности «поболе стола». Легенда о лесном великане поползла от деревни к деревне, обрастая все новыми преувеличениями: и пуля, де, его не берет, и сабля вострая как от пня отскакивает, а от голоса его шишки с сосен сыплются!

Но не все россказнями были те слухи. А была и отобранная винтовка, и лимонки, и карта местности, нарисованная от руки. И лесным великаном был, нетрудно догадаться, сСуходольский новоявленец Иван Нестеров, роста хотя и не гигантского, но двух аршинов и одиннадцати вершков, что около двух метров. Подвиг, однако, любому человеку роста и веса прибавляет. Но не ради подвига и людских сплетен затеял Нестеров опасную игру, а ради справедливости, которую он, по его разумению, понимал правильно.


- Я тебе, София, так скажу,- делился он с сожительницей, принимавшейся корить его затею,- каждый должон быть хозяином того места, где на свет произведен. Не делай нам худа, и мы худа не сделаем. И неча перед нами права качать, оружием бряцкать. Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет! Говорят ли так в твоей Эстляндии лешовой?

- У нас в Эстонии еще иначе говорят,- не без труда подбирая русские слова, возражала Софья.- Один в поле не боец.

- Не воин, то есть? Верно мыслишь, София. Только это все до часу. Вот пробьет час, и пригодится винтовочка…

- Ой, накличешь ты беду, Иван!- горевала его необычная подруга, имевшая полусветские манеры и вынужденная сейчас жить в простецкой деревенской избе.

Что за нужда занесла ее сюда? В 1903 году двадцатидвухлетний Иван Нестеров был призван в армию и за свои физические данные зачислен в Преображенский гвардейский полк, в котором дослужился до офицерского чина. В Первую мировую войну оказался в денщиках-порученцах у казачьего генерала Краснова, выполняя более обязанности личного телохранителя и хранителя генеральских интимных тайн. Софья Липсо, внебрачная дочь эстонского барона Георга Арнеманна и стала одним из увлечений любвеобильного генерала на период стояния его конного корпуса осенью 1917 года в Гатчине под Петроградом.

В конце октября 1917-го в ответ на призывы слезные просьбы временного правителя Александра Федоровича Керенского он двинул свой корпус на подавление большевистского мятежа, и Софья осталась не у дел. В один из скучных вечеров она и разделила ложе с могучим детинушкой из костромских лесов, и пристала к нему душой и телом. Тем паче, что генерал Краснов потерпел под Петроградом досадную неудачу и был пленен большевиками, от которых вскоре, правда, благополучно бежал. Но Софья Липсо была покинута им навеки. Возвращаться в занятую немцами Эстляндию она не пожелала и безрассудно устремилась вслед за Нестеровым, который пообещал ей полный душевный покой и материальный достаток на своей родине. А достаток за годы службы у генерала он постарался обеспечить. Не случайно тарантас, которым справлялся домой Нестеров, был загружен пожитками так, что рессоры на ухабах жалобно постанывали.


И вот пустовавшая в течение трех лет после смерти последнего родителя – матери – изба наполнилась диковинными для глухой деревни вещами. На столе – керогаз и овощетерка, кофеварка и письменный прибор с мраморным бюстиком полководца Суворова. У окна – пишущая машинка «Ундервуд», правда, без букв «к» и «н». На стене, непонятно зачем, - телефонный аппарат. В углу – толстобрюхий граммофон. Под потолком – стеклянная люстра с противовесом, плафон которой в дальних переездах, увы, не мог не треснуть. Все эти вещи придавали жилищу необычный, «купецкий», вид. Глядя на них, вошедший в избу, почтительно снимал шапку.

Но наиболее ценные вещи Нестеров напоказ не выставлял. БОн благоразумно закопал в огороде за баней сундук с украшениями и драгоценностями, которые должны были сделать их обладателя при удачном повороте дел состоятельным владельцем. Там же была схоронена и винтовка с двумя лимонками, которые Нестеров, можно сказать, шутя отобрал у заблудившегося заградотрядовца, не успевшего даже затвор передернуть, как лохматое чудовище на лыжах взяло его на мушку.

Рачительным хозяином оказался Иван Иванович Нестеров. Если бы вот еще не играл с огнем, да остерегался холодного воздуха, который для его простуженных в окопах легких был губителен… Так считала Софья и старалась уберечь сожителя от двух последних зол.
В начале марта 1918-го слухи о реквизиции хлебных излишков начали становиться явью. По деревенским дворам двинулись переписчики, проводить учет хлеба. Уренщина загудела, по околицам деревень стали дежурить мужики с кольем, не пуская к себе переписчиков. Кое-где самым настырным радетелям новых порядков намяли бока. Тогда из Варнавина на подмогу был послан вооруженный отряд. Тут уж делать нечего – пришлось покориться. Все ринулись припрятывать хлеб. Только где его под жидким снежком спрячешь, а мерзлую землю долбить начнешь – тем себя и обнаружишь. Короче говоря, на славу поработали переписчики.

Председатель уездного исполкома Гуалахов на одном из заседаний уже торопился растрезвонить на всю губернию: «Хлеба в Урень-крае навалом, мы никогда с голода не помрем, хлеба там хватит на несколько лет, надо только принять экстренные меры по борьбе с мешочничеством и укрепить окончательное закрытие границ».


А едва начали просыхать дороги, государственный разбой начался. И затрещали крестьянские закрома. Да что там закрома! Из-под курей продотрядники теплые яички гребли, коров ловили и доили прямо на дороге! Реквизиция все спишет! Революция научит куркулей жить ради коллектива!

- Теперя все наше, стало быть, обчественное,- разглагольствовал варнавинский агитатор «за совецку влась» Митька Хлыщ из отряда Морова.- Не серчайте, товарищи и товарки, на трудности момента. Сегодня всем плохо, завтра всем будет хорошо.

Свои идеи Митька активно претворял в жизнь. Приехав на Уренщину в рваной шинелке и лаптях с дырявыми онучами, скоро он ходил в скрипящих хромовках и свином дубленом пальто из гардероба бывшего управляющего Уренским удельным имением Тройникова.

Шалегу Митька Хлыщ также не миновал. Побрякав в било посередь деревни, созвал жителей на «культурную лекцию» о пользе изъятия излишков хлеба. Вся лекция состояла из загибания пальцев с соответствующими комментариями по продовольственному вопросу.

- Загинаем большой палец: в ём вся сила в руке, и означает он силу совецкой власти. Хлебом мы накормим голодающие города – раз. Загинаем указательный палец: в ём управляющая сила рабочего класса. Наевшись хлеба, рабочий класс будет стойче бороться с врагами совецкой власти. Загинаем середний палец: он означает равную жись для всех, середняцкую то ись. Отобрав хлеб у кулака, мы уравниваем его со всеми. Загинаем безымянный палец. Без имени и есть, потому как он означает лишение правов, а, стало быть, и имени уклоняющихся от хлебосдачи малосознательных элементов. И с ими у совецкой власти разговор короток - п… Получишь власть соловецкую. Ладно. Загинаем мизинец. Этот мал да удал. В-пятых, стало быть, реквизиция прибавляет авторитету бедняцкому классу, ее проводящему во имя справедливости. Пойдем далее…

Пальцов на руках не хватит,- невесело засмеялся один из слушателей лекции.- Скидывай, Митька, щиблеты!


- Хватит,- невозмутимо отвечал Митька.

- У его в штанах главный палец болтается,- скузьмил другой слушатель.

Толпа взорвалась хохотом. Эффект от прослушивания лекции сводился к нулю.

Мужик здравого ума Федор Шавырин несколько сгладил неловкость в положении Митьки-агитатора:

- Все это, Митрий, мы понимаем,- заговорил, отделившись от толпы.- И голод в городах, и сопротивление сплуататорского класса. Но как-то бы потоньче действовать совецкой власти, покультурней, так сказать. Хлебушко-то горбом нашим добыт, а у нас его собираются изымать за просто так.

- Ничего подобного!- с жаром возразил Митька.- Кажному будет расписка дана.

- Бумажка, она бумажка и есть. Ежели допустить, что совецкая власть и рассчитается с крестьянином за изъятый хлеб, то пятнадцать процентов от твердой цены себе в карман положит…

Митька замешкался с ответом. Текущий момент он обмозговал хорошо, а вот последствия реквизиции при несправедливом ее характере не просчитал.

- Все ясно с ним!- уловили растерянность агитатора щалежцы и начали расходиться.

- Да погодьте вы!- усиленно соображал Митька, так что пот у него выступил на переносице.- Ведь и то понимать надо, что государство само в нужде сейчас. Нету у его лишних денег на закупку хлеба!

- То-то и оно,- добил Митьку Шавырин.- На чужом горбу в рай хотит въехать.

- Да не так это, не так!- не сдавался Митька.- Государство это мы с вами. НГо не государство хлебушек кушает, а братья наши в городах!

- Вот и помогли бы братья техникой да умами хлеб выращивать,- рассудительно заключил Шавырин и – примирительно:- Не обессудь, Митя, деревенскую психологию тоже в расчет надо брать. Крестьянин не привык ничего отдавать за просто так, потому что ничего за просто так ему не дается. Ой, боюсь, будет пролито кровушки при отборе кровно нажитого. Ой, боюсь…

Перед посевной 18-го года возвращение солдат с фронта было особенно бурным. Они несли с собой вести о происходящих в мире событиях, сифилис и затяжное пьянство по случаю возвращения.


А в стране, по их словам, творились дела непонятные. В Мурмане высадились англичане и продвигаются на Котлас и Кострому. В Сибири и Поволжье подняли мятеж чехи и словаки, и советской власти там больше нет. Летом, надо думать, ее не останется и в Урень-крае. А выгребанием хлебных запасов белое войско, по слухам, не занимается. Красное, эвон, и семенами не гнушается. Чем уренцы поля засевать будут?

По селам и деревням наряду с Митькой Хлыщом и прочими красными агитаторами развернули агитацию агитаторы белые. Только эти были не местные, иные – с городским говором, и на вопрос о том, какого они роду-племени, ответ был однообразен – «расейские мы». Ясно, что в Урень-крае «расейские» оказались не случайно. А потому их окрестили «заслатыми». Один из таких «заслатых» сделал набег на Шалегу вскоре после проведения лекции Митькой Ххлыщом. Время было послепосевное, предсенокосное, а потому глядеть на него (в деревне ходили именно «глядеть», а не слушать) собралось немало шалежан.

Был «заслатый» среднего роста и очень худ, явно не из крестьян, о чем прежде всего говорили нервные руки с тонкими пальцами. Косоворотка интеллигентскую натуру «заслатого» также не скрывала. А едва он начал говорить, сомнения развеялись окончательно.

- Беляев моя фамилия, уважаемые крестьяне. Сам я из мещан, а корни деревенские. В деревне, дорогие граждане, вся сила российская, ее удаль и молодечество. Потому и обращаемся к вам мы за участливостью…

- Кто это – мы?- поинтересовались шалежцы.

- Мы – люди русские, те, для кого справедливость и закон превыше всего. Творящееся ныне беззаконие разрушает Россию. Весь цивилизованный мир отвернулся от большевизма. Так называемая советская власть ведет себя вызывающе, ведет себя, извините, дикарем. Ей нет ничего раздеть и без того раздетого крестьянина, отобрать последний кусок у голодного, да и просто учинить над недовольным общественную расправу.


- Правильно сказываешь!- выкрикнули в толпе.

- Вот поэтому я и иду к вам без боязни и с верой в то, что долготерпению вашему наступает конец.

- Говори проще!- потребовали из толпы.- Что от нас требуется?

Беляев замолчал. Чувствуется, он планировал вести свою беседу обстоятельно, постепенно проясняя главную мысль, а здесь его торопят лобовым вопросом.

- Ну, так как сказать…- заговорил далее.

- А вот так и скажи,- повторил настырный голос.- Оглоблю нам в руки брать, да на власть идти, или на печку прятаться?

- Вот и делайте выводы,- нашелся Беляев.

- А не далеко идут они, эти выводы?- задал свой вопрос и Шавырин.

- А власти в своем разбое не далеко идут?- вопросом на вопрос ответил Беляев.

- Так на то и власть, чтобы властвовать.

- Так на то и народ, чтобы не безмолвствовать. А власти народ не давал права бандитизмом заниматься.

- Откровенно шпаришь, Беляев,- смутился Шавырин.

- Да ведь накипело, брат ты мой. Противно видеть, как русского мужика кнутом бьют, а он и оборониться не может.

- Это так, конечно,- вынужден был согласиться Шавырин.- Противно.- Но тут же и возразил:- Но ведь мужицкая же власть…

- Господи, боже мой!- всплеснул руками Беляев.- Да какая же она мужицкая? Ленин – мужик? Троцкий – мужик? Свердлов?

- И это так,- вновь согласился Шавырин и вновь возразил:- Да ежли б мужики не признали совецкую власть своей, она б и дня не продержалась.

- На обмане и держится,- не вдаваясь в аргументацию, заключил Беляев.

Почесав затылок, Шавырин озадаченно замолчал.

В конце июня Варнавинский уездсовдеп принял решение о проведении учета хлеба на корню. Это уже был предел всему: советская власть дележом шкуры неубитого медведя занимается! Половина полей незасеянная из-за отсутствия семян стоит, а тут лысого под ноль стригут! Не оставалось в Урень-крае деревни, где бы недовольных самоуправством варнавинцев не было.


- Долой варнавинских головотяпов! Нахрена нам такая власть, что на костромских солдатах держится! Отделяться от Варнавина давай, у них своя власть, у нас – своя!

Весть о сборе крестьян на волостное собрание была воспринята в деревнях одобрительно. Каждая отрядила на сход по два представителя. Две сотни деревень – четыре сотни крестьян, плюс уренские зеваки. Набралось с полтысячи, а то и больше человек, несмотря на уборочную пору. Впрочем, на базарной площади места и для трех тысяч хватило бы. Столько человек, да еще с товаром, в старые времена на Уренскую ярмарку съезжалось.

Ох, и гульливы были те ярмарки! В Крещенье, на Трех Святителей, да в Николу зимнего по цельной неделе весь Урень на ушах стоял! Шутка ли – своего населения тысяча с небольшим, а в ярмарочные дни – в несколько раз больше. В эти дни, что ни дом, то постоялый двор. То-то уренцы на постояльцах наживались! Иные только засчет «фатерантов» и жили. Особенно те, чьи дома ближе к центру. Какого люду не повидала уренская базарная площадь! Коноводы с Котласа, солевары с Вычегды, хлеботорговцы с Уржума, скобянщики с Нижнего, ложкари с Семенова, ткачи с Костромы, свои горшечники с Климова, шерстянщики с Пакалей, шорники с Титкова, богатенькие бобылевские мужики, торговавшие всякой вкуснятиной, темтовцы с белеными холстами, горевцы с лаптями, красногорцы с бутылями янтарного масла, карповчане с морем разливанным спиртного, арьевцы с овчинами, тулажцы с корзинами… Да что там! – любая из деревень Урень-края считала за честь иметь свой ряд на знаменитом уренском базаре!

А сегодня, 11 августа, на Калиника туманного, базарная площадь видела скопление народа иного рода – злого, нетерпеливого, одетого вовсе не по-праздничному, кто во что, а то и вовсе босого. Особое раздражение вызывала группа вооруженных красноармейцев, сидевшая у дверей волостного правления. Ладно бы свои, уренские, так нет же – Варнавинские аспиды на мирный люд явились страху нагонять.

В назначенный час на базарной площади появился председатель волисполкома Ряхин в сопровождении Варнавинского начальника при кобуре.


- Внимание!- поднявшись на телегу, призвал к спокойствию волнующуюся толпу Ряхин.- Дозвольте начать волостное собрание представителей крестьянства.

- Дозволяем!- нетерпеливо закричали представители.

- На повестке дня один вопрос – о выделении Урень-края из состава Варнавинского уезда.

- Добро, добро!- поддержали повестку представители.

- Тогда докладаю по ряду и по существу вопроса,- объявил далее Ряхин,- доклад прошу не перебивать, вопросы и несогласия – потом.

Толпа глухо промолчала.

- Значит, так, товарищи… Идея отделения шести заречных волостей от Варнавина не нова, я ее еще в январе месяце на уездном съезде советов высказывал. Вот и товарищ Махин, председатель уездной чека, это подтвердит,- кивнул на рядом стоящего начальника из Варнавина.- И объясняется эта идея следующими причинами. Первое. Дальность расстояния до Варнавина, иные селения Урень-края находятся в сотне верст от него.

- Да где! До черновского Мартяхина все сто двадцать будут!- выкрикнули в толпе.

- Второе,- продолжал Ряхин,- бездорожье. Третье – отсутствие надежной переправы через реку Ветлугу. Четвертое - н. Неимение в заречных волостях средних учебных заведений. Пятое – плохое медобслуживание. И шестое – малонаселенность местности между Варнавиным и Уренем.

- Все верно!- одобрительно загудела толпа.- Отделяться от Варнавина!

- И от Костромы!- добавил кто-то.- К нам Вятский край ближе. Мы с Уржумом больше знаемся, чем с Варнавиным.

- Все не так просто, товарищи,- обратился к толпе варнавинский начальник Махин.- В целом мы понимаем ваши проблемы, а в частностях – не наломать бы дров. В Вятской губернии, вон, уж беляки хозяйничают, на линию Глазов-Уржум вышли.

Толпа непонятливо зашумела: то ли довольна настоящим фактом, то ли нет.

- А вВообщем-то мы поможем вам, чем можем,- заключил Махин.- Я донесу ваше мнение, то есть уренских крестьян, до сведения вВарнавинского руководства.


- И не только уренских!- громогласно заявил Нестеров, возвышавшийся над толпой, делегатскими полномочиями на собрании вовсе не наделенный, потому как проживал в Черновской волости.- Сход всех шести заречных волостей созывать надо! Там и решать. Как договоримся, так и будет. И нечего на Варнавин глядеть.

- Не торопись, уважаемый!- остановил его Махин.- Все должно происходить по закону.

- Во-во, законники выискались!- язвительно выкрикнул Нестеров.- Как хлеб изымать, так законов для вас нету, а как волю народа уважить – препоны чините.

Толпа одобряюще зашумела. Махин зашептался о чем-то с Ряхиным, после недолгого совещания объявил:

- Что ж, на сход всех шести заречных волостей мы, в принципе, согласные. Назначайте дату.

- Давай на второго Спаса,- предложил за всех Нестеров.- Девятнадцатого августа, то ись. Неделя срокуа вам.

- Согласны, товарищи?- обратился Махин к представителям деревень.

- Согласные!- раздались голоса.

- Затем сход определил норму представительства на будущем сходе – по десять человек от каждой из волостей, что многим показалось мало. Но Нестеров убедил таких, что лучше меньше, да лучше. Направить на сход самых уважаемых мужиков, а не шалупень всякую. С тем и разошлись.

Неделя перед сходом выдалась бурной. Варнавинское начальство очень обеспокоилось ходом событий. Тут, гляди, белые к границе Костромской губернии продвигаются, а Урень-край отделяться хочет, без боя белякам готов сдаться. Вольнодумец Ряхин сделался неугоден. Наскоро собрав через три дня новое волостное собрание, вместо Ряхина был избран Вьюгин, более надежный, казалось, человек.

Особенно подлило масла в огонь убийство в Карпове Тонкинского военрука Комарова. ПоО Уреню начались аресты с целью изоляции на день схода наиболее отъявленных крикунов. Под видом того, что в деревне Пристань Черновской волости будто бы прячут пулемет, из Варнавина был направлен вооруженная группаый отряд во главе с военкомом Брагиным. Последнего, отставшего от группы, постигла участь Комарова. А в сам Урень, в день схода был послан карательный отряд из 92 человек под командованием военрука Винокурова и все того же Ммахина. Дела приобретали крупный оборот.


День 19 августа выдался прохладным, тучным. По пословице: «Пришел второй Спас – бери варежки в запас». Делегаты на съезд собирались сторожко – наслышаны про убийства и вооруженные отряды на дорогах Урень-края. Тут бы домой с головой на плечах вернуться. Вместо шестидесяти явились сорок девять человек. Вместе с уренскими зеваками на базарной площади собрались все те же полтысячи человек, но организаторы схода отделили их от делегатов в «зрительский ряд» - чтоб ход собрания не сбивали.

Делегаты по волостям отбирались тщательно: непременно чтоб грамотные, служивые и работные, а не голь перекатная. Угодили в их число и Федор Шавырин от Титковского куста, и Иван Нестеров – от Елховского. Для выступающих были выстроены специальные подмостки, для делегатов вынесены скамьи. Перед трибуной – длинный волисполкомовский стол под красной скатертью. За столом – председатель уренского волисполкома Вьюгин, председатель уездной ЧК Махин. По бокам трибуны – вооруженные солдатыкрасноармейцы. Еще одна особенность – в рядах зрителей довольно много незнакомого, непростого люду. Командир вВарнавинского отряда заставил волисполкомовского писаря старательно зафиксировать незнакомцев, описав их приметы и реплики, если таковые из их уст последуют. Урень-край, можно сказать, в. В прифронтовой полосе находится, и от белого врага можно ожидать всякое. Да и вон, мятежники-эсеры из Ярославля после подавления там мятежа по уренским лесам и деревням шляются.

Вел собрание Махин, поскольку у Вьюгина на это еще опыта не имелось – всего пять дней, как в должности. На этот раз в лице и речи ведущего ощущалась жесткость. Забыв объявить повестку дня, Махин с порога заявил:

- Довожу до вашего сведения резолюцию исполкома Варнавинского уездного совета на решение Уренского волостного собрания от одиннадцатого августа сего года.

Иные из делегатов напряженно привстали со скамей, словно бы оглашался приговор суда по уголовному делу. Тишина на базарной площади установилась непривычная, на нечаянно заржавшую лошадь зашикали со всех сторон. А из уст Махина слышались слова совсем невероятные:


-… Решение Уренского волостного собрания отменить, за анархическую настроенность среди сельских избранных представителей наложить на Уренский край денежную контрибуцию в триста тысяч рублей.

- Триста тысяч…- отвалилась нижняя челюсть даже у красного агитатора Митьки Хлыща.- Это ж какую кошелку для такой суммы пошить надобно?

Варнавинскую резолюцию делегаты, однако, выслушали до конца. А когда Махин сложил листочек и засунул за голенище сапога, поднялся, сутулясь, Нестеров и, сделав шаг к трибуне, левой рукой сложил кукиш на правой своей огромно-лапистой ручище.

- Арестовать!- звонко выкрикнул командир варнавинскогокрасноармейского отряда Винокуров и поманил пальцем одного из солдат.

Тот бегом, бряцая на ходу перезаряжаемой винтовкой, приблизился к статуей стоящему Нестерову. И тут повскакали со своих мест все делегаты. Пакалевский Эрастко (и сюда угодил!) с широко размаху сбил солдатакрасноармейца с ног. Нестеров же подхватил его с земли за шиворот и, приподняв в воздухе, прорычал:

- Куда ты лезешь, вша!

И швырнул к столу президиума.

Защелкали винтовочные затворы. СолдатыКрасноармейцы по приказу Винокурова мигом оцепили площадь. Делегаты же благоразумно смешались с уренскими зрителями. Лишь кудлатая голова Нестерова возвышалась над угрожающе замолчавшей людской массой. Откуда-то появились заостренные колья, рогатины.

Махин, отчаянно жестикулируя, доказывал что-то Винокурову, а площадь напряженно ожидала развязки событий: полтысячи сомкнувшихся плечом к плечу делегатов схода и зрителей, и сотня вооруженных солдаткрасноармейцев. Вот Махин приблизился к уренцам и, подняв руки, показывая, что безоружен, заговорил:

- Не надо крови! Мы не тронем вас. Давайте по-доброму…

- Куда уж добрей!- прорвало у людей.- Убери свое войско, тогда и разговаривай.

- Сейчас они уйдут,- заверил Махин.

- Вот и убирайтесь подобру-поздорову.

- Уйдут, я сказал.


Уренцы начали раздвигаться, тесня оцепление к двухэтажному зданию чайной. Нестеров уверенно шагал впереди и погонял отступающих солдаткрасноармейцев, словно пастух стадо, цедя сквозь зубы:

- Идите, идите жрите, до Варнавина путь дальний, да наперед дорожку в Урень забудьте!

Винокуров шагал рядом с Махиным и, стараясь, чтобы уренцы не слышали, шипел ему на ухо:

- Ну, чего мы задницы кажем! Вооружены по уши, а драпаем, как зайцы.

- Мятежа хочешь?- отмахивался от него Махин.- Это сейчас в их руках палки, а через полчаса сотня стволов появится.

- Слышь, Махин!- остановил зычным голосом вВарнавинского чекиста Нестеров.- Ты бы остался. Узнаешь наш наказ варнавинским градоначальникам.

Вокруг Нестерова уже собирались крепкие ребята, тщательно укрывая что-то под одеждой. Обрезы, по всей видимости. Незнакомцы из толпы тоже примкнули к ним. Махин неуверенно приостановил шаг.

- Обедайте без меня,- бросил Винокурову.

- Да раздерут ведь на куски как Брагина, мать их так!- выругался Винокуров.

- Два раза не погибать, однова не миновать,- жестко выпалил Махин и направился к мятежникам. Иным словом называть их уже было нельзя. Вооруженноено сопротивление представителяморганам власти называется мятежом.

Нестеров, подойдя к волисполкомовскому столу, сказал недвижно сидящему все собрание Вьюгину:

- А ну, подвинься.

Затем сгреб лапищей красную скатерть и швырнул ее одной из близко стоящих баб.

- Сошей сарафан. От моего имени.

Вьюгин покорно помалкивал. К Нестерову подошли двое незнакомцев и крепко пожали руку.

- Спасибо, гражданин!

И выложили на стол перед Нестеровым нечто похожее на удостоверения.

- Ну-ну,- пробежав по бумажке глазами, сказал тот,- дам я вам слово.

И, встав, обратился к народу:

- Братья! К нам пожаловали представители Уржумского края с сообщением особой важности. Дадим им слово?


- Дадим! А то как же,- одобрительно зашумела площадь.- Мы завсегда с Уржумом ладим.

- Уважаемые граждане!- заговорил один из уржумских гостей, и многие признали в нем агитатора Беляева.- Мы увидели сейчас, как гордо заявил о себе перед лицом вооруженных держиморд непокорный уренский мужик. Мы восхищаемся вами! Но вам не хватает организованности. Эти ребята,- ткнул пальцем в сторону чайной,- уже проиграли свой бой, но вВарнавинские руководители плохо понимают положение дел в России. А положение дел таково, что три четверти территории страны находится в руках восставшего народа. Кучка заговорщиков во главе с Троцким и Лениным судорожно цепляется за власть, укрывшись за кремлевскими стенами. Они обречены. А вам - жить!

- Складно кроет, черт!- поделился с соседом Федор Шавырин.- Совсем осмелел.

- Все страны мира поддерживают нас.- Англия, Франция, Америка, Германия, Япония – все. На нашей стороне, стороне народа русского, которому противно ярмо на шее, какой бы властью не было сработано,- высшая правда. К оружию, граждане! Режим сгнил, чуть подтолкни его плечом, и он превратится в прах. Создавайте комитет общественной безопасности – и - с богом. Долой грабительскую советскую власть!

- Долой!- надрываясь, закричал пакалевский Эрастко.- Пиши меня первым.

- Спокойно,- остудил пыл первого добровольца в неизвестно какую армию Нестеров.- Не будем гнать галопом и забывать, для чего мы здесь собрались. А собрались мы затем, гражданы, чтобы провозгласить независимость Урень-края. Посему предлагаю первое… Махин,- обратился к стоящему у трибуны председателю Варнавинской ЧК,- ты тоже записывай. Первое – объявить о создании Уренского уезда, объединяющего шесть заречных волостей с центром в селе Урень. Кто - за?

Площадь дружно подняла вверх руки.

- Второе. Объявить запись в Уренскую вооруженную дружину в целях безопасности от всех наружныхвнешних врагов.

- И третье,- высунулся и здесь Эрастко,- назначить главарем дружины Ивана Нестерова!


- Тьфу ты, сотона!- ругнулся Нестеров.- Торопишься, как голый в баню. Всё по ряду надо. Сперва штаб создать, сбор оружия и средств объявить, а потом уж личностей назначать.

Площадь одобрительно зарукоплескала. Уренский мятеж приобретал организационные рамки. Махину разрешено было отправиться пообедать: подробности создания вооруженного сопротивления знать ему ни к чему.

О творящихся на площади делах Винокуров узнавал от него, белея от ярости.

- Арестовать зачинщиков! Расстрелять для острастки пару человек, а Нестерова – повесить!

- Поздно, Винокуров,- удрученно ответил Махин.- Да и рано-то не было. Это ведь у людей месяцами копилось…

- Вот-вот, а ты не дал мне вовремя силу применить! Но это мы еще посмотрим, кто кого.

,- иИ, не слушая дальнейших возражений Махина, Винокуров пошел отдавать распоряжения по отряду.

Но и в самом деле, было уже поздно. Отобедавших солдат красноармейцев у дверей чайной встречали несколько десятков нацеленных в грудь и голову стволов. Но разоружать варнавинцев мятежники не решились: авось, удастся разрешить вопрос об автономизации Урень-края мирным путем.

Однако, роковая ошибка в тот день все-таки была совершена. Отступая, варнавинский отряд, уже миновав околицу Уреня, для острастки произвел несколько залпов в воздух, что расценено было преследовавшими их мятежниками, как стрельба по мирным целям. И завязалась перестрелка, в ходе которой один солдат красноармеец был убит, девятерых от страха сбежавших также списали в разряд убитых. Прием в те времена известный: преувеличивая свои потери, старались оправдать любое проявление жестокости к противнику.

Вооруженный мятеж в Урень-крае начался.



следующая страница >>