prosdo.ru 1 2 ... 9 10
А. СОЛОНОВИЧ

СКИТАНИЯ ДУХА.

——————



КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО „СФИНКСЪ“,
Москва. — 1914.


МОСКВА.

Типография п./ф. „ЛОМОНОСОВЪ. 1-я Тверская-Ямская, д. 22.

1914.




Тебе, Агния, посвящаю я эту вещь, как плод нашей общей жизни, как символ нашей любви, во имя которой, мы вместе подымались по крутым склонам жизни и познанья в неустанном стремлении к единству.

СКИТАНИЯ ДУХА.


Ничто глубокое, Ничто всесильное...

Ничто — пустое, как сердце Тайны, как сон Нирваны.

Как зов в пустыне, как крик на море — сильнейшее богов, невыразимое Ничто.

Белое, как матовый туман болотного утра, острое и белое, как осколок разбитого льда глубоких надежд.

Оно было и будет и его нет никогда, ибо оно объемлет и держит само себя и в тусклом взоре своем отражает Ничто.

Оно неподвижно, как труп, живущий страхом...

Оно лежало...

И не было громкого крика, и боязливых голосов, и тишины не было — зовущей шорох; и не было света, и не было мрака,

Не было ничего...

Это было Ничто!

Необъятная, неизвестная, всеобъемлющая Тайна покоилась в глубоком сне без грез, без сновидений...

И не родился еще из нее могучий страж зовущей Тайны — суровое, холодное Молчание...

И Колеса еще не было, которому другое имя — Вечность.

И на челе Непроявленного не было начертано ни одной Кальпы, ибо Айнсоф не извлекало еще из своей сути черной, зловещей Тиамат, хранившей в своих недрах живые образы вращений Колеса.

И если бы явился атом, он был бы здесь Творцом, он был бы всемогущим, он был бы Всем...


Один атом, о, только бы один, — единый и ничтожный, — он был бы Богом, небом, адом, вселенной и собой...

Он был бы Бытием!..

Он был бы точкой, язвой, раной, проклятием, тоской...

О, это было бы Все!

И возник в Небытии крик отчаяния...

Точно где-то, в самом центре его, треснуло сердце и раздвинулось; как будто порвалось что-то и там, где порвалось, где не было Ничто, — там повис крик, страшный...

Он висел в бездне и точно падал куда-то в неизведанную глубину, и точно подымался вверх — туда, где не было недостижимого, и точно углублялся в себя, — в рану своего бытия, в хаос непредначертанных абсолютов...

Он возмутил спокойное, бесстрастное Ничто.

И ядом бытия он отравил, он загрязнил священное, в самом себе живущее Ничто.

Он растлил.

Он был, как язык красного пламени, как бледно синий, невидимый огонь ненасытимого пожирания.

Он впивался, он терзал, он хотел жить...

О, он хотел жить, жить еще, жить бесконечно, жить только, жить мгновенье — маленькое ничтожное, презренное мгновенье...

Он был один, один, — совсем один...

И звенящий, как сталь меча, как острое жало жужжащей стрелы, как тонкий стилет тайного убийцы, — он вонзался все глубже...

Он резал и терзал, как беспощадный палач, как жертва ненависти, извивался он и стонал, и молил, и рыдал, и звучал, задыхался и рос...

И Небытие содрогнулось от крика ужаса и отчаяния гибели и стало во весь могучий рост бездонного Ничто, и надвигалось со всех бесконечных и тайных сторон, и ползло, как студенистый спрут, как зыбучий песок, как болотная тина, и сосало, и таращило круглые, безумные глаза, и обнимало тихими, влажными, страшными, свирепыми объятьями, и наваливалось громадой последнего одиночества, и душило...

О, это была битва.

Это была страшная битва на границе веков и хотений...

И снова конвульсивно сжималось Ничто, стараясь затушить пожар в сердце туманно-бледными волнами, хлеставшими, как длинные обвивающие бичи, как пенные валы в час прибоя и бури бьются и пляшут в исступленной борьбе с берегами и хлещут, и воют, и наступают — валы за валами, гряда за грядой, сомкнутыми колоннами сверкающих штыков белой пены...


Но крик рос...

Теперь он грохотал, ревел, как царь лесов глубокой ночью навстречу звездам в широкой пустыне; он палил, разливался зловещим красным пламенем желанья и страсти, бурным огнем возмущенья, страданья и страха...

Он жег, как стыд, как слезы жертвы, как искупленье...

И крик перешел в хохот — победный хохот жизни.

Ха-ха-ха, — и Ничто отступало.

Ха-ха-ха, — и Ничто отступало.

И бурный океан желаний и страсти стеной надвигался и грозно, и хмуро, и твердо, и на нем загорались и гасли зловещие огни столкновений.

Бросал свои валы вверх — туда, где еще оставалось Ничто, — весь трепетал и вертелся огромным водоворотом, кидался и плакал, и стонал и молил, и бушевал...

В его недрах рождалась Необходимость...

Та страшная железная Необходимость — суровая и острая, как меч, как бич, как луч, как молнии зигзаг...

И она вышла и стальным кулаком разорвала Ничто.

А между тем жизнь непонятная зарождалась в суровой борьбе...

В ней была страсть, могучая, как пламя рождающихся миров, в ней была мощь святотатца и сила одного, в ней была сама смерть, как застывшее солнце и бессилие всех...

И новая ярость пронизала Ничто и содрогнулось оно, и вытянулось, трепеща в агонии небытия.

И изрыгнуло из чрева Мрак, ужасный черный Мрак — и гибкий, и послушный.

Он окутал и скрыл, он разбудил Тайну, он породил Молчанье и флером кровавого мщенья покрыл, и сгустился, готовясь на бой, как пантера, присевшая перед страшным прыжком на задние лапы, как гибкая пружина западни.

А битва кипела, стонала, рыдала, как жизнь, как страданье, как мука и бред...

И трещина росла, превратилась в крутящийся провал, и, в сумасшедшем вихре ликующего „я“, ввергала в свой водоворот все новые и новые широты бытия.

— Ха-ха-ха, — грохотал океан. Точно из громадной раны широким свистящим, дымящимся потоком, из зияющей раны лилась горячая кровь.


И кровь была Тиамат, и крик был Бог, и Ничто было Абсу.

И было одно, и стало три, и стало много. И Ничто стало тонким и разорвало себя. И где не было Ничто, там было Нечто. И Нечто было криком. И острый крик породил красную кровь. Ибо была битва. Один боролся. И победил.

Пламенный, звонкий, мятущийся — он победил, ибо он был, а потом он был Все.

И раздвоился крик и сделался подобным языку змеи, подобным свившимся столбам чешуйчатого дыма, из белой крови снов и вытянутого крика поднялся стебель перворожденного лотоса.

Цепями бытия, стальным канатом бытия он охватил, поработил, сковал, связал Ничто.

Точно стягивалась мертвая петля у горла повешенного, и высунулся черный язык, и лезли глаза из орбит, и судорожно трепетало Ничто.

И стебель выпустил ветвистые корни и, точно узкими пальцами, разрывал камни и укреплялся, и рос все шире, вольнее, огромней.

И показалась чашечка зеленых лепестков, как мертвый лик с закрытыми глазами, как чрево женщины, готовое родить, как первый взгляд души, готовой полюбить, как центр возможностей, готовых проявиться, как крик внезапности, как первый взмах крыла гигантской, вещей птицы, как дрожь росы на листьях в час восхода, как молнии, уже сверкнувшей, гром.

Вселенная вздохнула и туман окутал нарожденье божества, — туман из ожиданий.

Застыло все.

И Молчанье появилось и тихо стало.

И снова вздох — пахнуло бездной...

Туман слетел, как плащ, отброшенный могучею рукою.

И стон упал, и вновь родился и упал.

Явилось новое.

Лотос расцвел жемчужным ожерельем, алмазы слез блистали по краям и острые, мелькающие стрелы впервые пронизали мрак, — тычинками тянулись нити света, и завязь мира народилась, как первый час текущей ленты неподвижных веков.

И трон, как будто плавая в лучах сверкающего света,

И Бог-Отец, Иегова, Атман и Брама, Хонс и Демиург, Нус и Эхиэх, и Бэл, и Ра, Один и Параклет, он — имеющий бесконечные названия и не имеющий ни одного имени, внезапно появился, — первый и последний, в ком все и кто во всем, — олицетворенье бытия.


И мощный Сатана, стоящий в сердце мрака, предвечный принцип Зла, великий Люцифер с душой из льда застывших вожделений, таящий черный грех, как брата мрака, и, как сестру, — неукротимой ненависти яд.

Обнимались, встречаясь, лучи света и мрака, встречаясь, лобзались лучи, и в борьбе и объятьях оплодотворяли друг друга, и рождалось семя будущей Кальпы, — из глаз Сатаны и Бога, из очей Шивы и Брамы, из сердца Непроявленного — великое мировое Яйцо.

Величие Неизреченного окутывало их и Бесконечность парила на прозрачных крыльях Вечности.

И сказал Бог: — „Я один“.

 — „Я один“, — сказал Сатана.

Бог: — „Нас двое“.
Сатана: — „Нас двое“.

Бог: — „Я Альфа и Омега“
Сатана: — „Я Каф и Шин“

Бог: — „Я сотворю мир“.
Сатана: — „Он будет мой“.

Бог: — „Он будет наш“.
Сатана: — „Он будет наш“.

Бог: — „Я жизнь“.
Сатана: — „Я смерть“.

Бог: — „Ты — мое творенье“.
Сатана: — „Ты не мог меня не сотворить“.

Бог: — „Я — твоя мысль“.
Сатана: — „Я — твоя совесть“.

Бог: — „Я творю“.
Сатана: — Я творю“.

Бог: — „Здесь“ (указывая вниз).
Сатана: — „Там“ (указывая вверх).

И появилась первоначальная материя, и хаос творческих предначертаний окутал все. И первый вздох рождающейся Тиамат. И сверканье огненного меча Мардука. Едва родившись, — они вступали в борьбу.

Тихо стало поворачиваться Колесо.

Проснулась Тайна и приняла в свое чрево зародыши будущего.

Так совершилось и окончилось начало мира точек и абсолютных „я“.

А спираль Всебытия развертывалась от страшного давления необходимости и появлялись все новые и новые миры...

Как радуга в капле, как переливы янтарно-светлых лучей, как гамма всеобщей гармонии, как метеоры, являлись они все шире, глубже, громче и сильнее...

Они свешивались, как белые цветы яблони, как желтые липовые цветы, как зрелые плоды, усеяли они Небытие, ликуя, славя, веселясь...


А спираль развертывалась дальше и миры за мирами, миры за мирами падали в реку времен и неслись по течению.

И появились длинные миры одного измерения и совершали свою эволюцию — и наслаждались, и страдали, но в их мире было больше страданий.

И появились плоские миры двух измерений и совершали свою эволюцию — и наслаждались, и страдали, но в их мире было больше страдания.

И родились миры трех измерений и совершали свою телесную эволюцию — и наслаждались, и страдали, но в их мире было больше страдания.

И возникли миры четырех измерений и совершали свою духовную эволюцию — и наслаждались, и страдали, но в их мире было больше страдания.

И родились миры пятого и шестого и бесконечного измерения, и совершали свою эволюцию.

Бесконечные, безграничные, беспредельные, всеобразные — они росли и зрели, как плоды ветвистого дерева Необходимости, как могучие члены великой семьи.

Могучий ствол великой Необходимости рос все выше, все выше...

Все шире раскидывались толстые ветви и сучья его и бесчисленные, как песок морской, как звезды в небе, как мгновенья в вечности, зрели миры и вселенные завершали бесконечные циклы своих существований...

Великая эволюция питалась кровавым соком страданья.

Его пили все существа, им жили боги, люди, животные, растенья, тела, плоскости, атомы...

Сферические капли красного страдания образовывали индивидуальности и висели, как слезы на ресницах всеобъемлющей Необходимости, и внутри каждой слезы страдания, каждой индивидуальности преломлялся и отражался, и развивался свой собственный, — бездонно глубокий мир, разноцветный и острый, как жало любви, как светлый гимн неведомой свободе.

А лотос расцветал все пышнее и, один за другим, развертывались бело-розовые лепестки, раскрывая лучезарную область Ган-Би-Хедема.

И волны четырех великих потоков стали обтекать сферу форм, в которых отражалось могущество Гана.

Плескались волны, и всплески были похожи на шепот любви, на бурную страсть, на грохот рождающихся миров.

И Сила прокладывала тернистый путь к далекому и страшному могуществу над всем, над „я“, над миром, над запредельным призраком прозрачной Необходимости.

Стихии рождались, и ураганы девственно чистой, клокочущей энергии носились в бесконечных пространствах.

Точно из широко разинутого зева вулкана, из огнистого кратера вырывались потоки пламени, и черного дыма, и пепла, и шлаков и лавы и, как будто стремясь охватить весь мир, расправляли гигантские члены и обрушивали неистощимые количества бурь и ураганов, чтобы пожрать сопротивленье.

И метались, и рычали, и клубились, боролись, распространяя власть и страх за новые и новые пределы.

Точно до самых низин взволновался океан и ходил ходуном по широкому простору, и вздымал когтистые гребни, и пенил волны, и сыпал брызги, и плескал прозрачную зеленую стихию до черного неба, до пламенных звезд, до хмурых от холода туч.

И грозный рокот волн, и зловещий свист урагана, и шепот пожирающего огня, и шум от громады падений сливались в музыку идущей жизни.

То в бешеных объятьях влюбленных стихий, то в жестокой борьбе и проклятьях ненавистных частичных могуществ, то в совместной работе, то в свирепой вражде — развивались, росли победители — силы.

И в новых победах и в новых паденьях рождались и гасли стихийные силы, слепые, безумные силы Хаоса, творя мимовластного Случая волю, хотенья бесстрастной Судьбы.

Но слезы Страдания жадно впивали разбросанных сил красоту, давали тем силам опору стремленья и, красным огнем разгораясь, ковали венок искупленья.

Мириады бесконечно малых миров создавали бесконечно большие миры и так без конца, без конца и начала.

Так родились множества множеств, так из огненно-влажной купели Хаоса подымался мир стройных мечтаний, безвозвратно широкий в себе.

В муках родов извивалась Тиамат, и муки эти были бесконечны, как мир, и были они судорожны, как предсмертные муки, и были они страшны в своем непрохождении.


И рождались боги — эти вечные символы сил, цари от вечности в коронах и порфирах, сидящие на тронах из времен, на переломе вечностей — прошедшей и грядущей, с державою и скипетром в руках.

Бесплотные, туманные властители — идеи, грядущие как сны во тьме ночной и пьющие дарующую вечность Сому.

В дворцах из призрачных хрустальных грез зовущего напева, из темных снов фантазии, из глубины поэзии, рожденной вдохновеньем, из быстрых символов, неясных и плывущих, и тайной силы слов, явившихся в ночи.

И из далекой глубины хаоса бытия они вставали, как гребни волн седых и пенных, как застывшие брызги творенья, как подводные рифы, о которые бьется прибой.

Эти первые маски творенья, эти первые слуги судеб, эти звучные струны вселенной, на которых наигрывал Рок бесконечных гармоний бесчисленный ряд.

И струны звучали, и Боги звучали и пели, и пели великую песню творенья миров...

Напевам той песни внимали стихии, внимали Хаосы, миры и в стройную гамму сбирались, и в длинные цепи свивались, — сплетались в большой хоровод.

Пугливые бездны тогда улыбались и в страстной истоме манили к себе...

И Боги сидели на тронах мгновений и слушали шепот судьбы.

А в безднах глубоких и страстно зовущих, в провалах зловещих Хаоса рождались гиганты, рождалось Стремленье, Тоска и темная жажда мучений.

Отчаянье хмурое там воцарилось меж детищ Хаоса и Бездны и быстро и остро смотрело на все, и пряталось в трещинах жизни и смерти меж быстрых уступов миров...



следующая страница >>