prosdo.ru 1 2 ... 11 12
ЗИМНИЙ СОН


Глава 1

ГОСТЬЯ

1

Меня преследовала одна мысль: цвета плывут. Постоянно, день изо дня, одно и то же: то ли я бегу, то ли гляжу из окна – цвета плывут.

Да, это цвета осени. Через месяц их не станет: на смену придут краски зимы; они не плывут, не растекаются – они режут, ранят, колют. К осенней палитре нельзя привыкнуть. Стоишь среди лиственниц, смотришь на черные силуэты крон на фоне ясного блеска осенних сумерек, и одолевает какой-то страх, этакая смутная жуть: точно забрел в тупик без выхода, или словно кто-то скребет ногтями по стеклу, или, того хуже, будто пытаешься схватить пустоту.

Я все пытался себя уговорить, что это не настоящие цвета. Однако они существовали, порожденные косыми лучами солнца. Цвета живых деревьев, готовящихся отойти ко сну, цвета времени года, окутавшего горы.

Давненько не приходилось мне наблюдать такого буйства красок. Последние три осени прошли как-то незаметно: ну да, вроде бы попрохладнее с утра, вечера стылые, небо другое, цветник пожух.

Я выбежал на перевал, там три минуты разминал мышцы, затем припустил вниз, к своей хижине. Пятнадцать минут занял подъем, десять – спуск. Поначалу этот путь я проделывал трудно, все время останавливался отдышаться: на все про все уходило часа полтора. Дистанции мне хватало, да и время вполне устраивало; а последние четыре дня я выдавал стабильный результат.

На бегу я все время старался смотреть под ноги: вокруг пылали краски осени, а земля – она одна, она неизменна в любое время года. Так оно спокойнее.

У двери, которая всегда оставалась незапертой, я еще немного размялся и ступил на порог своего жилища, которое владелец неоправданно обозвал «хижиной» – надо сказать, он здорово преуменьшил. Особенно радовала ванна, в которой запросто могли бы уместиться трое взрослых. Ванна заполнялась горячей водой из источника – достаточно было открыть кран. В ванне я отмокал по вечерам.

По утрам же, после пробежки, ограничивался душем. Полотенце и мокрое от пота белье я бросал в стирку и надевал все чистое – одежда была готова, выстирана и аккуратно сложена.


Вельветовые брюки, свитер, куртка – и я готов: сажусь в машину. Следующий пункт в повестке дня – легкий перекус.

Машинку я купил за триста тысяч иен, подержанную двухдверную малогабаритку. Компактный автомобильчик – как раз для узких горных дорог. Дома я только завтракал, поэтому за провиантом ездил примерно раз в четыре дня.

Ничего хитрого: лапша, спагетти или рис-карри. В тот день я решил остановиться на рисе. До ближайшей закусочной, где кормили вполне прилично, было минут десять езды.

– Зимовать решили? – спросил хозяин закусочной, с которым у нас завязалось шапочное знакомство. По-видимому, он считал меня владельцем виллы и даже составил какие-то предположения касательно моих занятий.

– Зима не за горами, снег может пойти в любую минуту. Цепи пора надевать, – посоветовал он.

– Да я уже прикупил, – говорю, – только не разобрался еще, как их приспособить.

Права у меня были просрочены. Машину мне продал один знакомый, я даже не потрудился ее на себя оформить, так что формально ее владельцем считался он. Я ездил только в горах, и еще ни один полицейский меня не остановил.

За машину я переплатил, должен признаться: триста пятьдесят тысяч на спидометре. Просто тот парень знал, что у меня прав нет, а потому и торговаться я особенно не стану. Воспользовался моментом, попросту говоря. Да мы и не были особо близки – так, знакомые. На тот момент, когда я надумал все бросить и податься в горы, у меня в кармане было триста тысяч иен, и все их я потратил на автомобиль.

– А вы небось художник?

– Так заметно?

– Сколько вас вижу, все время пальцы в краске.

Да, я – художник, который решил запереться от всех в горной хижине и провести зиму наедине с мольбертом.

Передо мной поставили порцию риса-карри, я копнул ложкой. Надо сказать, заведеньице весьма обычное – бедная забегаловка в провинциальном городишке, но готовят съедобно.

Всегда мечтал попробовать такой жизни. Десять лет назад я был начинающим художником. Я только-только вернулся из Нью-Йорка, заново пришлось привыкать к японской жизни.


Семь лет прожил в Америке. Любимого дела не оставил, но на жизнь зарабатывал другим: следил в Нью-Йорке за делами небольшой отцовской фирмы. Мы торговали запчастями для станков, и я, честно говоря, особо и не понимал, зачем им нужен представитель, да особенно и не задумывался. Наверно, отец меня туда отправил потому, что я владел английским.

Отец унаследовал мастерскую деда, стал заниматься станками и постепенно занял свою нишу на рынке, удвоив капитал компании. Когда мне было шестнадцать, не стало матери. Через год папа взял новую жену, а мне достались уже взрослые брат с сестрой – пятью и восьмью годами младше меня. Самое обычное дело, я не в обиде. С мачехой и ее детьми отношения были нормальные. Тогда же я начал рисовать.

В тридцать я вернулся в Японию. К тому времени компанию перевели на банковское управление, а должность представителя упразднили. В Японии работы у меня не было, дома у нас тоже не осталось. Отец со своим семейством из трех человек ютился в квартире. Он постарел: теперь его хватало лишь на то, чтобы брюзжать. Через год он умер – вернее сказать, зачах.

Ни мачехи, ни ее детей я с тех пор не видел.

Я всерьез занялся живописью, хотя вынужден был по-прежнему зарабатывать на жизнь и краски.

Я мечтал о том, как когда-нибудь поселюсь в какой-нибудь хижине в горах и буду беззаботно рисовать.

Покончив с трапезой, я вышел на улицу и направился в супермаркет. Купил кое-чего съестного и вернулся в свой домик.

У ворот стоял белый «мерседес-бенц». Водительская дверь приоткрылась и передо мной предстала женщина. На ней был белый костюм – вероятно, под цвет машины – и короткое пальто с собольим воротником. Должно быть, она решила, что в горах холодно. Судя по машине, она была при деньгах.

– Господин Накаги?

Я кивнул, не выпуская из рук пакетов с провиантом. В этой женщине не было присущей богатым заносчивости. Выглядела она чуть старше меня, а я редко ошибался с возрастом женщины.


– Меня зовут Косуги. Меня к вам направил президент компании.

На визитной карточке, которую она мне протянула, был напечатан ее рабочий адрес, но что это за контора, я так и не понял.

– Войти не побрезгуете?

Нацуэ Косуги с улыбкой покачала головой.

Я провел ее в гостиную, где и сам был нечастым гостем. На ходу извлек из пакета с покупками пару банок пива и поставил на стол.

– Выпить не желаете?

– Нет, спасибо. Вы, кажется, обещали завязать?

– Обещания для того и придуманы, чтобы их нарушать. Особенно если это касается выпивки.

Владелец хижины делал вид, будто держит надо мной шефство, однако почти никак этого не показывал. Единственное – он сдавал мне хижину, которой сам пользовался только летом, позволял трапезничать на корпоративной вилле, располагавшейся неподалеку, и присылал время от времени служащих, которые наводили порядок, забирали грязное белье и тому подобное.

– Что вам здесь надо?

– Это – ваша мастерская?

– Мастерская на втором этаже. Там свет хороший, вот и выбрал, а сама-то комната в плохом состоянии – дети окончательно привели ее в негодность. Я хозяину пообещал, что только там и буду рисовать – все равно ремонт делать. Он сказал, мне все равно.

– Ну что ж, хотя бы одно обещание вы сдержали.

– Да просто возни много в другое место все перетаскивать.

Я оттянул колечко на пивной банке.

Последние четыре месяца пил без перерыва. У меня было шесть миллионов иен, так я их все промотал – на выпивку и женщин.

Был у меня свой угол, однокомнатная квартира в Токио – помнится, галерея мне ее сдавала. А в остальном – ни кола ни двора.

– Я хочу зарезервировать картину.

– Вы хотите купить чистый холст?

– Дошли слухи, что вы рисуете картину сотого формата. Я хочу, чтобы вы сделали мне такую же.

– Боюсь, точной даты вам не назову. Я не знаю, что с первой-то будет. Зачем обещать то, чего не сможешь выполнить?


– Плачу аванс в любом размере.

– В таких вопросах цену не назовешь.

– Я серьезно.

– Вложили бы деньги в недвижимость.

– Мне нужна картина.

– Вот когда я ее закончу, вы на нее посмотрите и тогда ради бога покупайте. Впрочем, когда все это произойдет, я сказать не могу.

– Вам неприятно, что кто-то хочет купить полотно, даже не взглянув на него. Это оскорбляет ваше достоинство?

– Я о себе не такого хорошего мнения.

Я глотнул пива. С наступлением темноты я привык пропускать пять-шесть стопочек виски.

– Сомневаетесь в своих силах?

– Перед пустым холстом ни один художник не уверен в своих силах. Если только он не гений.

– То есть вы не считаете себя гением?

Лет до двадцати пяти я отрабатывал технику: не заходил дальше набросков и копий. Бывало, стоял перед мольбертом, сколько мог держаться на ногах, но в те годы я был молод и быстро восстанавливал силы. В двадцать семь мне вдруг захотелось создавать свои полотна. Я рисовал все, что видел, все, что попадало под руку. Нью-йоркские высотки, окна домов, двери, стены, потолок своей квартиры, кровать, собственную руку. Три года я этим занимался, а потом вернулся в Японию.

– Я видела две работы, которые вы написали, выйдя из тюрьмы.

– А-а, вот вы о чем.

Обе приобрел владелец хижины; за каждую выложил по миллиону иен. Пока этих денег мне хватало на жизнь и краски. На текущие расходы уходило всего ничего.

– Хорошие картины. Хотела купить их, но владелец галереи отказал. Посоветовал договориться с вами на следующую.

Я работал над «соткой» в хижине и по уговору должен был продать ее хозяину через галерею. Так уж повелось в мире искусства, что посредником всегда выступает какая-нибудь галерея. Они забирают себе половину выручки.

Опять же через галерею владелец хижины купил мое время.

Мне было тридцать шесть, когда в начале лета я убил человека и меня посадили в тюрьму. Я отбыл три года. Образцовым заключенным меня не назовешь, но срок скостили, и я вышел на три месяца раньше.


– Не сочтите за грубость, но сейчас вы пишете куда лучше, чем до заключения.

– Покупайте через галерею.

– Мне сказали, что зарезервировать через галерею нельзя. Галерея продает только готовые работы.

– И получает свои пятьдесят процентов. Невероятно, согласитесь.

– Пока вы сидели в тюрьме, галерея продавала ваши картины. Они даже подготовили к вашему освобождению комнату и все, что нужно для рисования. Уж в чем-чем, а в черствости не упрекнуть, согласитесь.

– Пожалуй.

По выходе из тюрьмы я получил от галереи шесть миллионов иен. И еще отчитались за проданные полотна.

– Я так и думала.

– О чем вы?

– Редкому художнику нравится, когда кто-то встает на сторону галереи. В отсутствии здравого смысла вас не упрекнуть.

– Нечем тут гордиться.

– Вы разумны по мелочам. Расстраиваетесь из-за ерунды. Зато в серьезных вопросах, когда дело доходит до принципа, вы – борец.

– Может, и так.

– Как бы там ни было, я бы хотела зарезервировать вторую «сотку».

– Как хотите. В таких делах контрактов не составляют.

– Можно я посмотрю вашу нынешнюю работу?

– Пока что это пустой холст.

– От меня так просто не отделаешься. Я умею быть занудой.

– Заметно.

– Все равно своего добьюсь. Не мытьем, так катаньем.

– Это уже не назойливость, это страшно.

– Да, я такая.

Нацуэ Косуги вынула из пачки сигарету и прикурила от зажигалки «Картье».

– Говорят, до того, как переключиться на абстракции, вы писали натюрморты. Отчего столь разительная перемена?

Теперь, с сигаретой во рту, Нацуэ Косуги говорила более непринужденно. Она, словно специально выбрав подходящий момент, демонстрировала, что под деловым костюмом скрывается женщина.

– Художник правдив лишь на полотне.

– Абстракционист должен быть хорошим рисовальщиком, именно потому что пишет абстракции. И все равно вы как-то неожиданно переключились. Я видела ваши ранние полотна и поражалась вашему таланту рисовальщика. Отчего вы больше не пишете натюрморты?


– У меня и пейзажи были.

– Меня удивило, что вы не писали фигуры.

Нацуэ Косуги стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. У нее были длинные тонкие пальцы с изысканным маникюром.

– Чем вы занимаетесь?

– У меня своя фирма. Мы занимаемся дизайном и уже приобрели кое-какую репутацию. Ну и с галереей тесно сотрудничаем.

– Пользуетесь своей привлекательностью?

– Привлекательность привлекательностью, а работа есть работа.

– А вы очень даже ничего, знаете?

– Женщине в жизни приходится пробиваться.

– Вы уверены в собственной неотразимости. Достойно восхищения. Я это имел в виду.

Нацуэ Косуги скривила рот в усмешке.

Я вынул из кармана сигарету и прикурил ее от «Зиппо». – Я к вам еще загляну.

Гостья затушила окурок и снова стала прежней. Я тоже смял сигарету, которую только что раскурил.

Проводил гостью до дверей, вернулся на кухню и стал убирать в холодильник продукты. Прихватив банку пива, поднялся на второй этаж.

Комната была размером в восемь татами, на стене висело полотно. У стены напротив стояла кровать наподобие больничной койки. Больше в комнате ничего не было, если не считать всякого рисовального добра.

Я отвел взгляд от полотна, плюхнулся на. кровать и уставился в потолок.

Мелкие трещинки никак не хотели складываться в какой-либо законченный рисунок, как я ни старался. Зато они начали приобретать цвета, которые постоянно менялись, как живые. Я наблюдал за переменами.

Я обнаружил новый способ убивать время. Поначалу, только вселившись в хижину, я частенько выходил на улицу и наблюдал за цветами земли. Любил спускаться в гостиную и сидеть перед камином, любуясь, как языки пламени меняют форму, раз уж цвет они не меняли.

Я уже освоился в мастерской, гостиной, спальне, а также кухне и ванной. Впрочем, хотя я и прожил здесь уже месяц, были в доме комнаты, в которые мне еще предстояло зайти.


Для меня дом был слишком просторным. Как бы сказать, больше, чем физически нужно человеку из плоти и крови. Впрочем, я не мог сказать, сколько пространства требуется моей душе. По какой-то неведомой причине я все время пытался сузить свое поле зрения.

Осушив банку, я разомлел. У Ренуара есть портрет обнаженной, и называется он что-то наподобие «дремота». Девушка на полотне не отличается пышностью его последних моделей. Я дважды копировал этот холст и возненавидел Ренуара. И все же когда меня начинало клонить в сон, я неизменно возвращался в те времена, когда перерисовывал его картину.

Меня разбудил телефонный звонок.

Телефон звонил редко, да и у меня не было потребности кому-то звонить, поэтому, вселившись в хижину, я перенес его в эту комнату.

– Я тут поблизости. Голос Номуры.

– Не сказать, чтобы я был занят.

– Аналогично. Как бы там ни было, я уже приехал. Почему бы не выбраться на ужин? Ты на вилле питаешься, ведь так?

– Приглашаешь?

– С чего ты взял? Никто никого не угощает. Я только спросил, как бы нам встретиться.

– Если я откажусь, ты сам сюда приедешь.

– Статья завершена. О том, как убивают художники.

Меня признали виновным не в убийстве, а в нападении со смертельным исходом в результате драки. В любом случае если я кого-то убил, значит, меня надо считать убийцей.

– Везет мне сегодня на гостей.

– Ты о чем?

– Я подъеду.

Не успел я ответить, Номура буркнул название какого-то ресторана в городе, время встречи и положил трубку.

2

В каждом близлежащем городишке имелся район, напичканный барами, обычно не в центре города, а подальше, на тихой окраине. В центре бары встречались редко – это были по большей части старые уважаемые заведения.

Бар, который назвал Номура, не мог похвастаться безупречной репутацией; здесь работали выходцы из третьего мира.

Едва я вошел, Номура помахал мне рукой. Он сидел в дальней части зала, по обе стороны от него расположились две филиппинки.


– Популярное заведеньице, говорят.

– В Синдзюку таких полно.

– Снять потаскушку можно почти в любом заведении, а здесь – экзотика.

Девочки по-английски спросили, что мы желаем заказать. Пару раз я уже бывал в этом баре, и они знали, что я понимаю английский. Напрямую предложений не поступало, но в принципе было ясно, что девушки торгуют собой. Мне уже приходилось покупать их услуги.

– Настойчивый ты мерзавец.

– Так я строю отношения. Уже в привычку вошло. Номуре было под пятьдесят, он опубликовал несколько книг, причем не беллетристику. Он написал обо мне статью для журнала и, возможно, намеревался собрать свои исследования в очередной томик.

Как материал для статьи его интересовала моя вольная жизнь. Потом он осыпал меня вопросами на тему моей художественной карьеры, с самого начала.

Он бомбардировал меня вопросами, пытаясь все-таки выяснить, почему я переключился с натюрмортов и пейзажей на абстракции. Видимо, решил, что если доберется до сути, то поймет мотив убийства. Все это напоминало психоанализ, только было не столь болезненно. Мне еще не приходилось вести такие разговоры с незнакомым человеком, и было интересно. Занятно, как уклончив бывает язык и иллюзорна мысль.

Номура досадовал. Как он ни подталкивал меня к развязке, я отказывался терять над собой контроль и взрываться в гневе. Напротив, на моем лице застывала задумчивая мина, словно бы я недоумевал не меньше него. У меня честно не получалось по-другому. Когда я начал рисовать абстрактные картины, то передавал на холсте цвета и формы своего внутреннего мира, а не того, что меня окружало.

Для меня вопрос «Почему?» вообще не имел значения. Ничего обстоятельного я сказать не мог, чем вконец измотал журналиста. Не то чтобы у меня не было ответов. Ответы всегда находились – в цвете и форме. Просто Номура, чьим инструментом были слова, не мог извлечь смысла.

– Вы знали, что ваши картины выставляются в галерее? Две последние.


– Те, которые я продал.

Я потягивал виски со льдом. Мне уже доводилось однажды переспать с девушкой, которая теперь сидела рядом. Помню, что она с Филиппин, но ни имени, ни особенностей ее телосложения я не помнил.

– Галерея выставляет картины с разрешения президента Муракавы. Они, конечно, не продаются, но двое из Нью-Йорка ими уже заинтересовались.

Картина, которую я выставил на небольшой нью-йоркской экспозиции, произвела фурор. Я предложил другую работу на более известную выставку, и она завоевала гран-при. Вот так и получились нью-йоркские зацепки.

Поначалу я смотрел на все как будто со стороны, теперь же я радовался, что могу придерживаться избранной манеры. По настоятельной просьбе владельца галереи в Гиндзе я отдал ему на продажу двадцать полотен и с тех пор, с тридцати трех до тридцати шести, жил безбедно. Да и по освобождении я несколько месяцев не знал недостатка в деньгах.

– После убийства о тебе заговорили, но еще раньше ты завоевал внимание публики своей работой. Незачем тебе пресмыкаться перед этим Муракавой. Тебя и в Токио, и в Нью-Йорке с руками оторвут.

– Если, конечно, захочу.

– Я что, в чем-то не прав? Когда мы впервые встретились, ты был занят в основном выпивкой и женщинами. Больше выпивкой. Я все ждал, что ты выберешься из этой грязи и снова засияешь. А ты забился в горы вместо того, чтобы грести деньги лопатой.

– О деньгах я тоже думаю. Моя планка – пятьдесят тысяч, максимум сто. Больше я вообразить не могу.

– Забавный ты.

– Номура, сколько раз ты меня так называл?

– Столь жидкий эпитет из уст писателя… Я, конечно, понимаю, что не с моим опытом опускаться до такого примитивизма. Просто тебе только это слово и подходит. Ну возьми хотя бы сегодня. Самый обыкновенный мужчина среднего возраста: бабы, выпивка.

– Ну хватит уже. Шутка устарела. Уж кем-кем, а забавным я себя не считаю.

– Постоянно это повторяешь. Пустые слова.


– Ты не закончил обо мне писать?

– Вернее было бы сказать, бросил. Пока я не хочу иметь с тобой ничего общего. Вот покажешь готовое полотно – тогда другое дело. Все течет, все меняется – другой вопрос, что это: река, канал или сточная канава.

– Какая наблюдательность. Я даже не пойму, что ты подразумеваешь под «рекой».

– Никак на разговоры за жизнь выводишь?… Тпру, дай передохнуть.

Честно говоря, меня не слишком трогали вопросы Номуры. Три года в тюрьме я был совершенно изолирован от внешнего мира. Моему знакомцу и невдомек было, что он невольно помогает мне расставить точки над «i».

Меня не слишком интересовал внешний мир, а вот мысленный ландшафт пребывал в неизменном движении – так времена года приходят на смену друг другу. Мне оставалось лишь наблюдать за этими переменами.

– Знаешь, а ведь я о тебе думал. Было у меня дело в Маусумото, вот и подумалось: заскочу к тебе. Я так решил, познакомиться с человеком, чьи картины нарасхват, не повредит. Мне-то точно.

Номура засмеялся, запустив пятерню в свои нестриженые волосы.

Я потягивал уже вторую порцию виски со льдом. Перебравшись в хижину, я еще ни разу не засиживался до утра, но бывало, что пил ночи напролет. По ночам нет естественного освещения, а в искусственном свете внутренний ландшафт меркнет.

– Жди, слетятся желающие купить картины. Скорые на рукутипчики.

Уже слетаются. «Скорые на руку» в понимании Но-муры – те, кто умеет делать деньги и знает им цену. Я тоже знавал цену деньгам, до ста тысяч иен. Я бы долго их прогуливал. Стоит только разменять десятитысячную купюру, и деньги текут сквозь пальцы, так что я подольше оттягивал этот миг.

Если бы Нацуэ Косуги попросила продать ей полотно за десять тысяч иен, я бы согласился. Несколько сотен тоже вполне приемлемо, но когда сумма превышает миллион, мозг отказывается это воспринимать.

– В ноябре собираюсь в Нью-Йорк по делам. Тебе что-нибудь нужно? Передать весточку друзьям, узнать, какими слухами земля полнится в мире искусства?


– Не утруждайся. Забавно, что хоть кто-то считает, что из меня выйдет толк. Дело даже не в том, умею ли я махать кистью. Просто у меня слишком личный подход ко всему этому. Только я знаю, как надо. Трудно в моем направлении добиться признания.

– А что вообще такое признание? Контачишь с одним человеком, с другим, с третьим. Узнаешь достаточно людей, вот тебе и популярность.

– Да, если только ты не абстракционист.

– Не знаю, спорить не стану.

– Думаешь, живопись – что книги.

– Есть идиоты, для которых ничего, кроме искусства, не существует. Ты к ним не относишься. Другой уровень, поверь мне.

Я ждал, что Номура еще что-нибудь скажет, но он смолчал. Он и без того извел порядком слов, стараясь охарактеризовать меня и то, чем я занимаюсь.

– Выпить не желаете, господин художник?

– Я пью. Просто еще не напился до твоего состояния.

– Тут уж в точку, я действительно набрался.

Номура не был журналистом-искусствоведом. Он писал книги о преступлениях и кропал статейки для еженедельных журналов. В искусстве он был полным профаном, зато при виде художника, совершившего убийство – то есть меня, – тут же навострил уши. Не обязательно быть экспертом в искусстве, чтобы писать на подобные темы.

– Если покопаюсь, напишу статейку о ночной жизни в здешних кабаках. Накропал – тут же продал.

– Но если не хочется, то и не надо.

– Верно подмечено. Вы только посмотрите, все бросил ради этой встречи и, надо же, теперь засомневался. Слабенькая попытка оправдать встречу работой.

Девочки, которые едва понимали по-японски, слушали молча. Возбуждались они, только если дело касалось караоке, секса и тому подобного.

– Трахал здешних девочек? – поинтересовался Номура.

– Отсюда двух.

– Хороши?

– Не помню.

– Услышь я это от кого-нибудь другого, счел бы его позером, а вот тебе верю.

– Может, пора третью попробовать.


Желание оно и есть желание. В моем внутреннем ландшафте оно – не сильнее ветерка. Для меня потребность в сексе – все равно что аппетит к еде.

– Ну вот, встретился с тобой, тут же захотелось девочку снять. Я замараюсь, а ты – чистенький. Почему, интересно?

– Мне уже некуда пачкаться.

– Оставь свои парадоксы.

– Просто это меня не трогает. Оно в другой плоскости.

– Ладно, пойдет.

Номура хлопнул стопку бренди и принялся мять грудь девице, сидевшей по правую руку от него.

3

Было уже поздно. Прекрасно помню, как я добрался. У мотелей и баров дежурили полицейские, вылавливая подвыпивших водителей. Я заплатил человеку, который в моей машине довез меня до хижины.

Номура был не в курсе, что я езжу без прав. Да я и сам об этом редко задумывался, за исключением случаев, когда возвращался домой выпившим.

С чего вдруг Номуре приспичило повидаться? Понятия не имею. Может, он рассчитывал, что я вконец опустился. Жизнь в горах действовала на меня оздоравливающе, по крайней мере на первый взгляд, и посторонний ни за что бы не догадался, какие бури терзают мой внутренний ландшафт. Я и сам этого не знал.

Когда в очаге заполыхали поленья, я уже и думать забыл о Номуре. Достал из холодильника кусок сыра и принялся поедать его, кромсая складным ножиком на куски и запивая красным вином.

Было тихо, как, собственно, и всегда. Вокруг сгустились тени – тоже вполне обычное явление. В камине приятно потрескивали дрова. Я уже не испытывал прежнего интереса к языкам пламени, просто ел сыр и пил вино.

Наутро проснулся как обычно.

Сбил на завтрак омлет, накрошил салат. Потом вышел прогуляться по окрестностям и припустил бегом. Организм пробудился. Не сказать, чтобы это походило на прогревающийся двигатель, когда его части смазывает теплое масло, скорее – словно каждая клеточка открывала глазки – одна, за ней другая. Чувство было живительным, поэтому каждое утро я выходил на пробежку.


Вспомнилась кровь. Она налипла на ладонь и ее тыльную сторону. Внезапно все вернулось. Осенние краски пробуждали яркие воспоминания. Гнусное ощущение, я осязаю что-то теплое – все так отчетливо. Я отер ладонь о спортивные брюки.

На перевале я по обыкновению немного размялся и неторопливо припустил вниз по склону. По пути часто попадалась всякая живность. Как-то раз даже видел оленя – правда, на некотором удалении. Собственно, звери оставляли меня равнодушным. Но зато когда я замечал какое-нибудь насекомое, неуклюже перебирающее лапками от холода, или сухое дерево, готовое вот-вот свалиться, я останавливался. Давил насекомых ногой. Пинал дерево день за днем, пока оно не свалится.

Свой маршрут я знал досконально. Я знал, какого цвета почва, где какие камни, сколько листвы сбросило каждое дерево.

Вернувшись в хижину, я увидел перед входом белый «мерседес-бенц».

Из авто вышла Нацуэ Косуги. Я поднял руку в приветствии, сделал несколько упражнений на растяжку, зашел в дом и принял душ.

Когда я показался на террасе, она меня окликнула. Гостья прогуливалась по саду.

– Здоровый способ встретить новый день.

– Банальный способ делиться наблюдениями.

– Покажете картину? Я собиралась вернуться в Токио, но на полпути передумала и вернулась. Я сняла номер в гостинице, здесь, в городе. Вечером пыталась вас застать, но не дозвонилась.

– Я выбрался в бар. Возможно, был как раз неподалеку.

– Ах какая жалость. Подловить бы вас пьяным, я бы точно уговорила продать картину.

Я указал на столик на террасе и, сняв с шеи полотенце, смел со скамьи палую листву. Нацуэ Косуги грациозно поднялась по деревянным ступеням на террасу и уселась.

– Я вас не смущаю? – совершенно некстати поинтересовалась она, всматриваясь в мое лицо.

– Знаете, забавная вы.

– Сегодня утром вы совсем не производите того впечатления, которое создается от ваших работ. Что-то не так.


– Предпочитаете видеть меня пьяным?

– Нет, это тоже не то.

– Так чего же не хватает?

– Вам надо обрести свободу. Причем не то, что вы находите в тюрьме или в этой хижине.

– А поточнее?

– Возможно, нам стоит поискать ее вдвоем.

– Это сложно для моего понимания.

– Я не пытаюсь говорить сложно. Я все думала вчера, чем таким меня зацепили ваши картины. Кажется, я нашла отгадку. У вас удивительный талант, и вы раб этого дара. Вот вы и занялись абстракциями, чтобы освободиться. Ведь так, правда? Если так, значит, я нашла ответ на вопрос, почему вы вдруг переключились на беспредметное искусство. Хотя, может быть, это только для меня было загадкой.

– Знаете, а у вас логический склад ума. Вам обязательно надо во всем разобраться – иначе не успокоитесь. Такие люди склонны попадать в ловушки собственных теорий.

День выдался ясный. Яркие лучи солнца с поразительной отчетливостью в необычных ракурсах высвечивали не только окружающие краски, но и мои собственные слова. Нацуэ Косуги взяла в рот сигарету. Я подвинул ей пепельницу через стол.

– Разрешите посмотреть свою картину, господин Накаги?

Нацуэ Косуги не торопилась вскочить на ноги. Она сидела и курила, чуть склонив голову. Потом поднялась и призывно на меня посмотрела, но я не поддался. Тогда она пошла в одиночестве. До меня доносилось легкое перестукивание каблучков. На фильтре оставленной в пепельнице сигареты остались следы красной губной помады.

Через какое-то время гостья вернулась на террасу.

– Теперь рисуете маленький формат.

– Пока не решил, что с ним делать.

– Я покупаю.

– За сколько?

– Пятьсот тысяч. Вам не придется связываться с галереей. Продайте мне напрямую.

– Пожалуйста, забирайте. Но при одном условии: вы не резервируете «сотку».

В тот момент я писал на холсте восьмого формата. Восьмерка ли, сотня – без разницы: оба полотна не были завершены. И в том и в другом случае работа была выполнена до определенного предела.


– И «сотку» хочу.

Нацуэ Косуги что-то черкнула на чеке и протянула его мне. Полотно восьмого формата готово не было, и, похоже, закончить его мне не дано. Наверно, лучше поскорее убрать его с глаз долой.

– Загадочная картина.

– Вы вправе говорить, что вам вздумается. Зритель всегда норовит что-нибудь сказать.

– Вам что, не нравится картина?

– И, зная это, вы все равно хотите ее купить?

– Я предложу вам хорошую цену. Вы не хотите продавать «сотку», но я ее все равно куплю.

– Как знаете.

Чек колыхало легким дуновением ветерка. Нацуэ Косуги поймала его ладонью и придавила пепельницей.

Легкий, едва ощутимый ветерок оказался достаточно силен для обрывка бумаги. Я мельком взглянул на запачканную красным сигарету.



следующая страница >>