prosdo.ru 1 2 ... 23 24
Джейми Форд


Отель на перекрестке радости и горечи

Джейми Форд

Отель на перекрестке радости и горечи

Бедное сердце мое – живое, не деревяшка.

И тяжесть давит на него все сильней и сильней.
Дюк Эллингтон, 1941

«Отель на перекрестке радости и горечи» – художественное произведение. Все имена, персонажи, места и события вымышлены. Любое сходство с реальными событиями, местами и людьми, живыми или умершими, случайно.

Посвящается Лише, моей сказке со счастливым концом
Предисловие автора
Хотя история эта вымышлена, многие события, в частности связанные с интернированием японцев в США, происходили так, как описано в книге. Я стремился как можно точнее воспроизвести историческую обстановку, при этом не пытаясь судить участников. Я не ставил перед собой цели создать нравоучительную пьесу, где голос автора звучит со сцены громче всех. Напротив, я полагаюсь на читателя, на его чувство справедливости, и пусть факты говорят сами за себя. Я старался быть точным, и вина за любые исторические или географические ошибки полностью лежит на мне.

Меня часто спрашивают, существует ли на самом деле отель «Панама». Да, существует. И вещи тридцати семи японских семей действительно хранятся в его пыльном, полутемном подвале. Если попадете туда, зайдите в кафе – там выставлены многие из этих вещиц. И обязательно попробуйте десерт из личи – не пожалеете.

Рядом и музыкальный магазинчик Бада. В двух шагах, на площади Пионеров. Его легко пропустить, но если отыщешь, то уже не забудешь. Как то раз я заглянул туда сделать несколько рекламных снимков. Хозяин спросил напрямик: «На добро или на зло?»


Я, разумеется, заверил: «На добро».

«Ну, добро», – вежливо сказал он в ответ.

Только не ищите ни там, ни там исчезнувшую пластинку Оскара Холдена – навряд ли вам повезет. Хотя Оскар, несомненно, один из отцов основателей северо западной школы джаза, виниловой пластинки, насколько мне известно, не существует.

Впрочем, как знать…
1

Отель «Панама» 1986
Генри Ли пораженно наблюдал за суетой у отеля «Панама». Кучка зевак, глазевших на телевизионную съемочную группу, быстро разрасталась в толпу: покупатели из окрестных магазинов, туристы, уличные подростки – всем было интересно, что происходит. Генри застыл в гуще толпы, с покупками в руках, точно пробуждаясь от давно забытого сна. От сна, что видел в далеком детстве.

В отеле – одном из исторических зданий Сиэтла – Генри бывал всего дважды в жизни. В первый раз – двенадцатилетним мальчишкой, в 1942 году – «в военную пору», как любил говорить. В те времена гостиница для постояльцев одиночек соединяла китайский квартал Сиэтла с Нихонмати, японским кварталом. Два оплота вековой вражды: выходцы из Китая и Японии едва замечали друг друга, а их рожденные в Америке дети вместе гоняли по улицам консервные банки. Отель всегда выделялся на фоне других зданий. Лучшего места для встреч не найти – здесь Генри однажды и встретил свою любовь.

И второй раз – сегодня. Уже 1986 й… неужели прошло сорок с лишним лет? Генри давно потерял счет годам. Что ни говори, в этот срок втиснулась целая жизнь. Женитьба. Рождение неблагодарного сына. Рак, похороны. Генри тосковал по жене Этель. Вот уже полгода, как ее нет. Но все же горевал он не так остро, как можно было ожидать. Скорее на него снизошло тихое облегчение. Дела у Этель были из рук вон плохи… да что там, еще хуже. Рак, разъедавший кости, сжигал не только ее, но и его.


Последние семь лет Генри кормил Этель, мыл, водил в туалет. Ухаживал за ней круглые сутки, 24/7, как сейчас пишут. Марти считал, что лучше поместить ее в больницу для неизлечимо больных, но Генри и слушать не желал. «Только через мой труп», – твердил он. И вовсе не из за своих китайских корней – только отчасти поэтому. Конфуцианская идея сыновнего долга, почитания родителей для людей его поколения – не пустой звук, не пережиток. Генри с детства учили заботиться о близких, и сдать родного человека в дом инвалидов было для него невозможно. Но главное, Марти никогда до конца не понять, что место в его сердце, прежде занятое Этель, теперь зияет пустотой и из этой дыры так и тянет холодом одиночества. Время утекает, будто кровь сочится из незаживающей раны.

Этель не вернуть. Следовало похоронить ее по китайскому обряду – с подношениями еды, с одеялами символами долголетия, с молебнами на несколько дней, – не надо было слушать Марти, настоявшего, чтобы ее кремировали. Слишком уж он современный, Марти. Чтобы справиться с горем, ходит к психотерапевту, торчит на каких то форумах поддержки, или как это там зовется. Общаться через компьютер – все равно что швырять слова в пустоту, а Генри знал, что это такое – разговоры с пустотой, на себе испытал. Одиночество. Наверное, так же одиноко тем, кто лежит на Озерном кладбище, где похоронена Этель, – пусть и вид там живописный на озеро Вашингтон, и по соседству знаменитые китайцы покоятся, вроде Брюса Ли и его сына Брэндона. Но ведь могила у каждого отдельная. И каждый один навеки. И неважно, кто твои соседи, ведь словом с ними не перекинешься.

Каждую ночь – а куда от них деться? – Генри беседовал с женой, спрашивал, как прошел день. Она, разумеется, не отвечала. «Нет, я не чокнутый, – уверял себя Генри, – просто у меня широкие взгляды. Откуда нам знать, кто нас слышит?» И принимался подрезать веерную пальму и вечнозеленые растения, чьи побуревшие листья намекали на долгие месяцы заброшенности. Теперь то у Генри времени полно. Времени, чтобы ухаживать за теми, кто не угасает, а крепнет.


Порой он размышлял о цифрах. Не об уровне смертности от рака, унесшего его Этель. Нет, он думал о себе, гадал, сколько ему отмерено. Сейчас ему пятьдесят шесть – мужчина в самом расцвете сил. Но в «Ньюсуик» он вычитал, что у вдовцов, его ровесников, здоровье начинает стремительно и неотвратимо ухудшаться. Выходит, часы то тикают? Впрочем, кто знает – после смерти Этель время почти остановилось, какие уж тут часы.

Генри досрочно ушел на пенсию, покинул «Боинг». где работал долгие годы, свободного времени теперь хоть отбавляй, а скоротать не с кем. Не с кем холодными осенними вечерами ходить в пекарню «Мон Хэй» за пин пэй , лунными лепешками1 с морковью.

И вот он здесь, один среди чужих. На стыке времен, вновь у крыльца отеля «Панама». Поднимается по растресканным, белого мрамора, ступеням, из за которых здание смахивает то ли на больницу, то ли на тюрьму. Отель, как и сам Генри, тоже будто застыл меж двух миров. И у Генри замерло сердце, как в детстве, когда он проходил мимо. Сегодня, услышав разговоры на рынке, он пешком добрел сюда от видеомагазина на Саут Джексон. Думал, несчастный случай: слишком уж быстро разрасталась толпа. Нет, все спокойно – ни воя сирен, ни мигалок. Просто люди стекались к отелю, не спеша, шаг за шагом, словно влекомые приливом.

Подобравшись ближе, Генри увидел съемочную группу и пошел следом. Толпа вежливо расступилась перед журналистами. Генри увязался за телевизионщиками, шаркая, чтобы никому не наступить на ногу и чтобы не отдавили ногу ему, – а сзади напирали. У самого входа новая хозяйка гостиницы объявила: «Мы кое что нашли в подвале».

Что именно? Труп? Подпольную нарколабораторию? Нет, если бы отель стал местом преступления, его оцепила бы полиция.

С 1950 года отель стоял заколоченный, а китайский квартал за эти годы превратился в прибежище тан – банд из Гонконга и Макао. Городские кварталы к югу от Кинг стрит при свете дня отдавали стариной, а мусора и следов улиток на тротуарах туристы не замечали, глядя вверх, на ионики из другой эпохи. Школьники на экскурсиях, в пестрых курточках и шапочках, ходили здесь парами, облизываясь при виде жареных уток в витринах. А по ночам вдоль улиц и переулков шныряли наркодельцы и костлявые, потрепанные проститутки, работавшие за дозу. При мысли, что святыня его детства превращается в притон для наркоманов, сердце Генри сжималось от боли, какой он не испытывал с тех пор, как держал за руку Этель, когда она испустила последний вздох, долгий и протяжный.


Все самое драгоценное уходит из нашей жизни, исчезает безвозвратно.

Сняв ветхую, с потертыми полями шляпу, Генри стал обмахиваться, и в этот миг толпа устремилась внутрь, задние напирали на передних. Засверкали фотовспышки. Привстав на цыпочки, Генри заглянул через плечо высокого репортера.

Новая хозяйка отеля, стройная белая женщина, на вид чуть моложе Генри, вышла из подвала, держа… зонт? Раскрыла, и сердце Генри подпрыгнуло, едва он разглядел его хорошенько. Японский бамбуковый зонт от солнца, ярко красный с белым, а на нем – оранжевый карп кои, похожий на гигантскую золотую рыбку. Хозяйка повертела хрупкую вещицу перед камерами, и в воздухе повисло облачко пыли. Двое мужчин вынесли пароходный кофр с наклейками международных портов: Восточное пароходство Сиэтла, Йокогама, Токио. Сбоку белели крупные буквы: «Симидзу». Чемодан открыли для любопытных зрителей. Одежда, фотоальбомы, старая электрическая рисоварка…

Хозяйка рассказала, что нашла в подвале вещи тридцати интернированных японских семей. Вещи так и пролежали в подвале все эти годы – осколок военной поры.

Генри молча следил, как из подвала выносят ящик за ящиком, чемодан за чемоданом, а зрители завороженно разглядывают прежде столь дорогие кому то белое платье для первого причастия, корзины для пикников, почерневшие серебряные подсвечники, что пылились, нетронутые, сорок с лишним лет. Ждали лучших времен, так и не наставших.

Чем больше думал Генри об этих безделицах, о забытых сокровищах, тем настойчивей спрашивал себя, не отыщется ли и его разбитое сердце там, среди невостребованных вещей из прошлого. Запертых в подвале обреченного на снос отеля. Утраченных, но не забытых.
2

Марти Ли 1986

Из запруженного народом отеля Генри вернулся домой, на Бикон Хилл, – совсем недалеко, с живописным видом на Рейнир авеню, но в более спокойном районе, через улицу от китайского квартала. Скромный домик, с тремя спальнями и полуподвальным этажом, до сих пор не отремонтированным. Генри рассчитывал закончить ремонт, когда его сын Марти поступил учиться, но Этель совсем сдала, и все деньги, отложенные на черный день, ушли на оплату больничных счетов. Черный день растянулся почти на десяток лет. Медицинская страховка подоспела как раз вовремя, хватило бы даже на хоспис, но Генри остался верен клятве: заботиться о жене в горе и радости. Да и кому захочется доживать остаток дней в казенном доме, похожем на тюрьму, среди других обреченных на смерть?


Не успел Генри ответить на свой же вопрос, как в дверь постучали раз, другой, вошел Марти, бросил на ходу: «Как жизнь, пап?» – и прямиком на кухню.

– Не вставай, я на минутку, только водички хлебну. Пешком топал от Капитолийского холма – ну, чтобы размяться; тебе бы тоже разминка не помешала, ты поправился после маминой смерти.

Генри глянул на свое округлившееся брюшко и приглушил звук телевизора. Он ждал, не скажут ли в новостях о сегодняшних находках в отеле «Панама», – нет, ни словечка. Видимо, важных новостей и без того хватает. На коленях он держал кипу старых фотоальбомов и школьных ежегодников – в пятнах плесени от влажного сиэтлского воздуха, подтачивавшего голые бетонные стены нижнего этажа, так и не дождавшиеся ремонта.

Генри редко виделся с сыном после смерти Этель. Марти учился на химическом факультете Сиэтлского университета – вот и хорошо, не пустится во все тяжкие, правда, и не пустит Генри в свою жизнь. Пока была жива Этель, это было не так важно, но теперь отстраненность сына делала глубже пустоту в душе Генри – будто стоишь у края пропасти, кричишь и напрасно дожидаешься эха. Если же Марти все таки заявлялся домой, то лишь затем, чтобы постирать белье, отполировать воском машину или стрельнуть деньжат – в чем Генри никогда не отказывал.

Генри много лет бился на два фронта – ухаживал за Этель и платил за учение сына. Хоть Марти и получал небольшую стипендию, без образовательного кредита было не обойтись, а когда Генри досрочно ушел на пенсию из компании «Боинг», чтобы ухаживать за Этель, он стал прямо таки богачом – но лишь на бумаге. Для кредиторов Марти был сыном состоятельных родителей, но не кредиторы же платят за лечение! Этель не стало, и остатка денег едва хватило на достойные похороны, – по мнению Марти, лишние расходы.

Генри утаил от сына вторую закладную – чтобы Марти мог доучиться, когда кончится образовательный кредит. К чему его беспокоить? Зачем взваливать на него лишний груз? Хватит с него и забот с учебой. Как всякий любящий отец, Генри стремился дать сыну лучшее, пусть они и редко перебрасывались словом.


Генри разглядывал альбомы – выцветшие напоминания о школьных годах, – ища лицо, которого там быть не могло. «Я стараюсь не жить прошлым. – думал Генри, – и все таки прошлое живет во мне». Он поднял голову и посмотрел на Марти, вошедшего в комнату с высоким бокалом зеленого чая со льдом. Присев было на диван, Марти тут же переместился в потертое мамино кресло из искусственной кожи, прямо напротив Генри, а Генри рад был видеть кого то… все равно кого… на месте Этель.

– Чая со льдом больше нет? – спросил Генри.

– Нет, – ответил Марти, – последний бокал – для тебя, пап.

Марти опустил бокал на нефритовую подставку рядом с Генри. И Генри осознал, насколько он постарел душой, очерствел за эти месяцы после похорон. Дело не в Марти. Дело в нем самом – не мешало бы почаще выбираться из дома. Что ж, начало положено.

Но в ответ лишь промямлил «спасибо».

– Прости, что давно не заходил. С экзаменами аврал, да и не хотелось транжирить ваши с мамой деньги.

Генри покраснел, в тот же миг потухла шумная старая печь. Дом начал остывать.

– Это тебе, в благодарность. – Марти протянул конверт лай си 2, ярко алый, с тисненым узором из золотой фольги.

Генри взял подарок.

– Конверт с деньгами на счастье? Решил вернуть долг?

Марти улыбнулся, поднял брови.

– Можно сказать, да.

Неважно, что в конверте. Забота сына тронула Генри. Он коснулся золотой печати с кантонским иероглифом, означавшим «процветание». Внутри оказался сложенный листок с оценками Марти. Средний балл – 4.0.


– Я заканчиваю summa cum laude , с высшим отличием.

Тишина, лишь еле слышный гул приглушенного телевизора.

– Ты что, пап?

Генри вытер глаза.

– Может, придет и мой черед занимать у тебя.

– Если когда нибудь решишь доучиться в университете, с радостью помогу деньгами, пап, – станешь студентом.

Студент. К этому слову у Генри было особое отношение, и лишь отчасти потому, что он так и не доучился. В 1949 году он оставил Вашингтонский университет и поступил на завод «Боинг» учеником чертежника. Программа «Боинг» открывала большие возможности, но Генри сознавал, что истинная причина его ухода другая – горькая, печальная. Среди однокурсников он так и остался чужим. Одинокое детство наложило печать и на его студенческие годы. Сверстники не давили на него. Просто отвергали.

Листая выпускной альбом шестого класса, Генри вспоминал школу – все, что любил и ненавидел. Чужие лица всплывали в памяти, словно в старом кино. Недобрые взгляды тогдашних обидчиков – как обманчивы их невинные улыбки на школьной фотографии! Рядом с общим снимком класса столбик имен – те, кого нет на фото. Генри отыскал в списке свое имя. Его в самом деле не было среди улыбающихся ребят, но он был там в тот день. Весь день.

следующая страница >>