prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 3
ДНЕВНИК АРХАНГЕЛА ГАВРИИЛА


Я был всегда и никогда не умру. Здесь я записываю свои мысли, поскольку их иногда скапливается так много, что некоторые теряются - а после кажется, что они-то и были самые важные. Аннаэль говорит, что это пустое занятие, ведь в конце концов текста скопится так много, что никто не сможет все это прочитать, а я сам или запутаюсь, или брошу. Говорит он так оттого, что живет чувствами, а я иногда еще и думаю. Думаю же я следующее: все мы будем существовать вечно, поскольку работы у нас очень много. Если кто-то считает, что это лишь беготня с небес на землю и обратно, обустройство санатория для душ усопших и игры в салочки - он ошибается, и только подтверждает теорию о вечности нас. Дело-то в том, что тут замешаны созданные Богом люди. Люди меняются, а Бог смотрит через них на свое творение. Проще говоря, люди - это орудие самопознания для мира, который и есть Бог.

Тьфу, запутался. Лет через триста я додумаю эту мысль.

А к вопросу о вечности стоит добавить, что люди не знают мира, в котором они живут Наша главная задача - расставлять им знаки этого познания. Но люди очень суетливы. Однако они никогда не откажутся от познания сути вещей, даже если отменят Бога. Мир-то останется. Так-то!

Мы обитаем в раю. Это - отдельный вопрос. Все в мире подобно одно другому и первопричину своего подобия имеет в Боге, Так, рай устроен так же, как человек, или весь ангельский корпус вместе взятый. К счастью, у нас нет времени - а то бы тоже одолела суетливость.

Надо сказать, что Рай - место изменчивое, и зависит от человеческих представлений. Сейчас у них внизу время войн за веру (это нечистый постарался, прямо чую его лапу), и они живут плохо: недоедают, бранятся, все время что-то друг другу доказывают. Спорить-то им, между нами говоря, не о чем, но на них словно морок напал. А вообще они всегда были такими Так вот, сейчас они придумали, что рай - это какая-то другая жизнь, уже после жизни, и там то они свое возьмут ! Наедятся, выспятся, приоденутся, и их там все будут любить. Против последнего возразить нечего, но этот улучшенный вариант нижней земли - он похож на раковину улитки, которую она везде за собой таскает... Вот и пришлось нам все для них обустроить, чтобы они сразу узнали, где оказались, когда умрут. Потом осмотрятся - разберутся.


Мы-то знаем, что Бог кроме рая ничего не создавал, поскольку творил из себя. А то, что люди все там у себя изгадили, что рая не узнать - это их проблемы. Ну, и наши теперь, конечно, тоже

Но здесь-то мы им изгадить все не дадим.

Для этого у нас есть чистилище. Там ходят небесные коровы (наш отдел новый, раньше мы были в другом месте, а здесь была епархия Кришны. Но когда нас сюда перевели, Кришна со своими чуть сдвинулся, а коровы пока остались). Эти коровы, хоть и небесные, оставляют характерные следы. Нам это без разницы, а душам людей - повод для раздумий о себе.

Самым тяжелым после перевода, оказалось, обустроить нижние ярусы рая.

Верхушку мы сохранили со времен Моисея, поскольку нынешние люди до тех ярусов не думают. Они думают о райской пище, райских девах и боятся за свои грехи. Мы просто извелись! Вот Аннаэль порывался стать гурией (рай у монотеистов один, но у каждого свой, а место одно! И везде - мы, а нас мало!), но ему не дался танец живота, и он сбежал обратно. Но некоторым понравилось: мол, так необычно структурируется воздух вокруг тела, когда виляешь бедрами! Ну, ладно, это все дело привычки. Но обеспечить райский пир было выше наших сил! Мы никак не могли поставить стены пиршественного зала, и апостолы Петр с Варфоломеем, таская бревна, сто раз раскаялись, что взялись помогать. А потом они полезли в воду, чтобы умыться после работы, и затосковали по тем временам, когда были рыбаками. Особенно Петр. Его бы отпустили на землю, воплощаться, да работы много.

В общем, пиршественный зал мы поставили, но повара так н не нашли. Это уже потом нам помогли святые, но вначале-то их не было!

Один раз к нам пришла душа - такая тихая и правильная, просто не верится, как там ее не уделали до беспамятства. Пришла, разожгла огонь, наварила котлов, и был у нас райский пир. Душа кормила ангелов с рук. Обнесла всех яствами, приговаривая: "Сидите-сидите, не тревожьтесь! Сейчас чаек еще будет!" А сама светится, жалеет нас вроде. Это была, как выяснилось, душа будущего святого Франциска Ассизского. У нас на шестом небе стоит Древо познания Добра и Зла, а шестое небо на каменной горе, высоко. Только чистые и зрелые души могут есть с него плоды. Что из себя душа представляет, видно еще на воротах, в чистилище. Большинство претендует лишь на райскую еду да удовольствия. Такие развлекаются с гуриями, поют с ангелами гимны, едят-пьют, и идут обратно в тело. Если их пуститъ на шестое небо - они поведут себя, как Ева с Адамом.


Когда будущий Франциск поднялся на гору, я, взлетев туда раньше него, ему рассказал, как устроен мир, и что есть грехопадение (мы вообще всем рассказываем, но некоторые пропускают мимо ушей, им это сложно: у них там дела остались на земле, война или жена беременная, или подсидеть кого, поцарствовать... Ну Ничего, пускай побегают. Сто раз одно и то же себе устроят, на сто первый надоест. Все равно сюда придут ы тогда и послушают, наконец. Это к вопросу вечности нас - я в начале уже упоминал об этом). Так вот, слушает меня будущий Франциск, хорошо слушает. Я и говорю: "Вот дерево, вот плоды. Бели понял меня и уверен в чистоте своей - бери и ешь.

И Франциск тут же засомневался. Говорит: "В смятении я. Кабы беды не вышло." Это он от скромности. Чудесный будет святой, думаю. Говорю ему: "Посмотри на меня - разве так выглядит демон-искуситель?"

Тогда cорвал он плод, съел его, а в кожуре - его миссия. Так и стал он Франциском. Я ему дал напутствие, сказал, что от него небеса хотят - и пошел он вниз, на землю, ставить новый Орден и проповедовать братское милосердие. А если бы ему вышло стать Домиником и заниматься чистотой веры с помощью инквизиции? Ужас! Хотя инквизиция - это не наша выдумка, там давно к этому шло. .

Вообще моя основная работа в Раю - стоять на посту на воротах между чистилищем (1-е небо, круг физический) и 2-ым небом, (круг эфирный, где кормежка происходит). Там я выслушиваю исповеди и определяю предел небес. Кого-то - до астрального круга, Третьих небес, кого-то - до четвертых, ментальных (там стоит универсальный райский гуманитарный университет, УрГУ), некоторых - до пятых, каузальных (там идет розыгрыш будущего тела, некоторые проигрывали руки-ноги, волосы, носы, а некоторые выигрывали небесную красоту. Тогда их целовала гурия. Или сам Рафаил, который и резался с ними в рулетку. Рот у Рафаила ярко-красный, как н хитон - и след на лбу счастливчика оставался на вою будущую жизнь). Редкие души шли до шестого будхиального неба, где стоит Древо познания Добра и Зла. Я пока помню лишь троих. На седьмом небе оказалась только одна душа рыцаря-паладина, а седьмое небо - это весь рай, в котором душа остается навечно и работает вместе с нами. Про апостолов, пришедших давно, и Деву Марию с Иосифом я здесь не говорю.


Кстати, о Деве Марии. Она заботится обо мне, видимо, помня нашу встречу на земле. Она прекрасна н очень добра, ее невозможно вывести из себя. На земле, внизу, про нее ходят скабрезные байки, но это вранье.

Она часто приходит к воротам и рассказывает про то, что видела на земле, скрашивая мою службу.

Надо сказать, что служба моя хороша, когда внизу мир и процветание. В безвременьи и грезах лежу я на камнях, слушаю ветер и птиц, а у ног поет вода - это воды Леты обегают огромные валуны. Жар солнца всегда смягчен зеленью листвы, оттого на камнях и траве свет слагается в причудливые витражи. Иногда души людей, погруженных в молитвенный экстаз, вспоминают о рае, и становятся видимыми. Тогда мы с ними беседуем, или они что-нибудь у меня просят. К сожалению, все эти просьбы сугубо меркантильны, и тогда я близок к отчаянию.

Каторга начинается тогда, когда внизу разыгрывается война или мор. Они идут ко мне колоннами, без перерыва, и мне тяжело видеть их озабоченные лица - на них тревога прерванного действия. Многие рвутся обратно, многие бросаются на меня в гневе, словно это я придумал смерть, некоторые безобразно торгуются.

Как однотипны их исповеди! Родился, женился, умер... Я не помню их имен и обстоятельств жизни. Иногда они рассказывают о своих злодействах, изменах и убийствах. Тогда мое лицо бледнеет - и меня выручает Петр. Он по-хозяйски садится напротив и, блестя улыбкой, берет часть работы на себя. Он придумал заставить их писать свои исповеди, чтобы не лезли все одновременно.

Часть из них я тут же отправляю назад - пусть живут снова, если им там нравится настолько, что даже нелюбопытно - а как в раю? Часть тут же кидается пировать и цапать гурий. А с некоторыми мне хорошо.

Я думаю, небеса нужны для того, чтобы у всех была родина. Что-то постоянное, незыблемое, какая-то стабильность. Чтобы можно было осмотреться, подумать, что-то переоценить. Многие здесь вспоминают о том, что их создал Бог, и начинают понимать, зачем. С этой памятью они потом рождаются на земле, и все, что их душа не забудет, будет осветлять землю. Конечно, динамика событий материального мира мешает этой памяти, как и бегущее время, и их социальные мифы - но все-таки проявленный мир развивается, есть сдвиги. Значит, они помнят.


Я помню, как души убитых рыцарей-госпитальеров учились в райском университете. Они лежали штабелями на эдемском холме, дремали, и внимали лекциям об устройстве рая, звездной азбуке, десяти сосудах, держащих мир. Они не хотели идти в тело - но что делать, закон...

Один раз перед нами возник молящийся асассин, который просил Аллаха ниспослать его братьям видение рая. Наши ангелы в восточных одеждах явились в Аламут - а там все курят гашиш. Гурии уплясались, вернулись довольные. Говорят, вера там крепка, а теперь и подавно окрепла. Все хотят в рай. Не повредились бы здоровьем.

И в другой раз они к асассинам не пошли. Хотя наши законы и призывают нас быть иллюстрацией чужих представлений, но истина дороже.

Очень тяжело, когда душа от тебя что-то требует или ждет. Не отозваться нам нельзя, но иногда требования переходят все границы.

Одна маркитантка, в состоянии молитвы, просила нас... задержать в раю душу убитого короля Франции Людовика на несколько лет, и возродить его где подальше. А потом цришел Людовик -душа как душа, суровая и ревностная. Долго мотал ее Рафаил на рулетке, потом все отменил, содрал небесные талеры за потраченное время - и отпустил с богом. Душа, конечно, не имеет родины, кроме неба, но если срослась она с Францией, не воплощать же ее в Алжире! Так и атеистов наплодить недолго.

Кстати, об атеистах. Пришла к нам как-то душа и говорит: "А бога нет. Я - соллипсист." Мы ему отвечаем: "А что есть?" Он говорит: "Не знаю. Но в вас я не верю." Ага, - отвечаем, - тогда ищи себе другое место. Почесал соллипсист затылок и говорит: "Я пока тут побуду". Ха, где он другое место найдет, когда его вообще нет? Только хаос неструктурированный, да холод, да ночь с дождем. Так с ними и надо бороться, с этими путаниками. Может, после смерти человеками станут.

Самое божеское время для нас - когда над Европой и Ближним Востоком раннее утро. Воины спят, река журчит, солнце светит. Сидишь на камне и наблюдаешь, как ангелы, возвращающиеся в рай после похождений, падают в Лету. У них плохая ориентация после вылета из тел, они оступаются.

Гавриил - это Сила Бога. Так звучит мое имя на истинном языке. Поэтому мой взгляд всегда прикован к рыцарям веры - подвижникам, монахам и воинам духовных орденов. Эти последние - новое изобретение людей, противоречивое, немного шкурное, но красивое. Они проповедуют оружием, дисциплиной и аскетизмом. Конечно, они убивают - но не во имя себя, а, вроде, во имя всех нас. И с результатом их жизнедеятельности мы тут возимся постоянно - лучше бы они разводили сады и огороды, чем дарить нам гору трупов. Но некоторые из них, действительно, пронизаны мистическим светом. Такие способны тридцать раз подряд прочитать молитву, если сказали бранное слово, или отправиться паломничать, таща на себе тяжесть доспехи. Все это они придумывают себе сами - и наказание, и вину, и искупление. Я знаю: они жаждут Божия присутствия, и если жаждут сильно - им кажется, что получают. По большому счету все свои глупости они делают ради этого чувства, поэтому бросить их нельзя. Я люблю их жилистые фигуры, одетые в белое и черное, когда они движутся, не смотря под ноги - а смотря на свои знамена. Я люблю их темные от загара лица, их глаза детей, их наивные рты, раскрытые в ожидании чуда, их робость - а ведь в этом возрасте все прочие уже обзавелись женами, домами и кредиторами. Короче говоря, мне нравится их инфантильность. Но, конечно, в разумных пределах. Поскольку многие из них, испытав неизбежные разочарования и уверившись в близости небес путем поста, голода и лишений, искали смерти. Особенно грешили этим рыцари-храмовники: ввиду присущего им тщеславия, они и смерть хотели принять из чистых рук - рук духовенства. Проповедуя заведомую ересь, они со сладким восторгом ждали отлучения и казни. У тамплиеров во всем сказывается двойственность, они похожи на ящик с секретом. Рыцари же госпиталя св. Иоанна в этом смысле более честны. В глубине их ордена покоится древняя мистерия Царства, традиции которой они возводят к Христу, и потому в тайне считают себя первыми из христиан. Надо сказать, что во многом они были более милосердны, чем подобает европейцам на завоеванной территории: они лечили мусульман, сдерживали гонор тевтонов, примирились с наличием в своих рядах женщин. Но восточная расслабленность не миновала и их: орден впал в жестокую ересь, а поскольку здесь царили мистические настроения, многие, наслушавшись братьев и потеряв надежду, умирали. Так подтвердились слова Спасителя о слове, разящем подобно мечу.


Надо сказать, что в своих мистических настроениях госпитальеры зашли очень далеко. Так, они где-то достали восточные тапочки, объявив их обувью архангела Гавриила (то есть меня), поставили их на алтарь своего храма, и совершали над ним искренние молитвы. Тапочки эти внушали мне крайнее беспокойство, ибо оба они были на левую ногу. Один из госпитальеров, видимо из-за этих тапочек, постоянно материализовывался передо мной, зажав в руках бутыль эля. Госпитальер втайне жалел, что он еще жив, и должен быть внизу. Зная, что такие настроения ведут к беспокойству и греху, я предложил ему однажды сделать часть нашей работы - побеседовать с душами, раз он здесь так обосновался. Вообще, он хотел после смерти остаться в раю навсегда, преподавать в нашем университете. Умища у него, надо сказать, было преизрядно. Может, из-за этого умища он и уехал потом из Иерусалимской прецеогории в такую богом забытую даль, что мы его потеряли, и до сих пор он к нам не заявился. Возможно, он стал алхимиком, наелся пилюль, завел себе нетленное тело, и жив до сих пор.

Тамплиеры умирали мало, но тоже порой проступали, особенно во сне, когда души блуждают беспрепятственно по миру. Один из них - суровый и тревожный - обозначился передо мной в свете луны и сказал: "Я добился, чтобы меня сожгли. Завтра будет суд и казнь. Приходите забирать тело." Прекрасный деловой подход, нашей канцелярии до этого далеко... С кривыми улыбками мы разошлись. Его не сожгли.

Если с орденским рыцарством у меня всегда был общий язык, то с монахами обстоит сложнее. Один из них, умерев, пролетел чистилище, взмыл на Эдемский холм, и видя меня беседующим с какой-то душой, с лету повалился на камни, дернул меня за ногу и начал вопить: "Господи, Господи!" Надо сказать, что я озверел. Конечно, стоит учитывать мою причастность к воплощению Спасателя и их байки по этому поводу, но не до такой же степени.

Один их монахов, например, оказался заядлым игроком. Его азарт превышал всякую меру. Так же не спросясь, он, узрев пятые небеса, кинулся туда, и своим незрелым рассудком измучил архангела Рафаила: рулетка была ему сложна и он половину вечности резался в карты. Рафаил взвыл, его лицо дергалось, словно он заразился пляской святого Витта, а у стола возникла очередь. Еле спровадив монаха, Рафаил закричал: "Никогда! Больше! Его! Сюда! Не пускать!" - и ушел в тело, на землю, в Сорбонский университет, избывать раздражение.



следующая страница >>