prosdo.ru
добавить свой файл
1
Живая вода Спасского собора


I

Вторую неделю Глебу Бояркину, выпускнику исторического факультета, а нынче хранителю одного краеведческого музея, являлись странные видения.

Глеб часто задерживался после работы – готовился к переезду из бывшего Спасского собора на улице Ленина в новое здание музея на углу улиц Ордженикидзе и Елецкой.

Всякий раз, когда начинающий архивариус, оставшись в одиночестве, склонялся над формуляром очередного музейного экспоната на стене фондохранилища, как на экране телевизора появлялись лики святых угодников, а за ними…толпились : бородатые крестьяне в овчинных тулупах, провославные священники в рясах, красноармейцы в буденовках с винтовками, офицеры в мундирах с золочеными погонами, чекисты в кожанках и с маузерами… И женщины: в бальных платьях, в шляпах с летними зонтиками; другие в сарафанах и платках до глаз. К ним жались дети: разного возраста, мальчики и девочки, беловолосые, чернявые, рыжие… Все они протягивали к Глебу руки и , немо разивая рты, что-то просили, требовали, молили и смотрели так, что парню жутко было.

Глеб вскакивал со стула и, сбивая с витрин экспонаты, бросался к видению, ощупывал бугристую поверхность стен, будто выключатель искал. Даже расковырял многослойную краску и штукатурку до вековых камней.

Видение исчезало, но еще слышались их приглушенные голоса и шаги…тяжелая солдатская поступь, степенная походка крестьян, частота женских ног, детский топоток… И запахи плыли: мужицкий пот, вакса офицерских сапог, вонь кожаной амуниции, дым ароматных папирос т ядерного самосада, самогонный перегар и ветерок тонких духов…

После таких видений Глеба мучила бессонница, раскалывалась голова, хотелось пить и… тянуло обратно в бывшие церковные кельи, превращенные в музейные хранилища.

За разъяснениями причин ночных кошмаров он обратился к заведующей отдела Вере Михайловне Улитиной. Молодая, но рано располневшая от однообразной сидячей работы женщина отмахнулась:

-Да, не бери в голову! В музеях еще не то случается. Кто здесь до нас только не квартировал.


Она неопределенно покрутила растопыренными пальцами:

-Мне по-первости они тоже являлись. Кое-кто даже приставал…, офицерик тот молоденький.

Вера Михайловна мечтательно прикрывала густо накрашенные глаза:

-А потом, - вздохнула, -ничего: отстал.

II

Возвращаясь из кабинета заведующей на свое рабочее место, Глеб задержался у охраняющего фондохранилище полицейского сержанта. На вопрос, что здесь по ночам происходит, бывший контрактник двух чеченских войн, взвелся как затвор автомата Калашникова и выдал словесную очередь:

-Как первый раз на этот пост заступил, то решил, как положено по инструкции, ночной обход всех помещений произвел. Туда, где ты сидишь, зашел, - будто в третий раз на войну попал. По стенам как в телевизоре без звука: убитые, раненые, транссеры, взрывы. Я бежать, пригнувшись, как учили. Дальше ползком по- пластнунски. Оказался в подвале В одной руке у меня револьвер: машинально с музейной полки схватил. В другой – штатный ПМ: мне его на ночные дежурства выдают. А в углу подвала, представь, паутина белая, нити как канаты… И в них паук огромный… тоже белый. Одну конечность поднял – сигнал мне: « Замри! Не двигайся!»

Я оцепенел. А паук по паутине, будто с горки, скатился под пол. Паутина качнулась, а внизу, в темноте, булькнуло. В воду нырнул. Ты книгу писателя Лема «Солярис» читал?

- Нет, а зачем?

Тогда фильм посмотри, он на диске продается. Я эту книгу случайно прочитал. Там, в Чечне, в горах, когда в засаде две недели сидели. Понимаешь там, да не в горах, а в книге, про плазму – жидкость какую-то мыслящую. Эта плазма и вызвала для главного героя всякие видения из его прошлого. Чтобы ему за это прошлое совестно было.

-А тебе за что совестно?

-Да за ту же войну. Думаешь зря она мне привиделась. Не хочу я туда больше. Поэтому в ваши хранилища я ни ногой. Видишь, какой засов на дверь сделал? Моя задача – внешняя охрана здания. Что внутри – ваши проблемы, как киношные американцы говорят:


-А что паук?

-Его не зли – он не тронет. Я ведь мог в него выстрелить. Револьвер музейный, без патронов, но к ПМ полный боекомплект. В упор не промахнешься. Но меня голос дружка моего убитого – Леньки – остаовил: « Не надо! Не среляй! Жалеть будешь!» Я ствол опустил, а паук – бульк!

- Своему начальнику доложил про видения и паука?

- Чтобы меня кантуженного, со службы за «дурку» списали? Мне до пенсии досрочной осталось чуть, да маленько. Улитиной только сообщил, чтобы не жаловалась, что обходы ночные не делаю. Да она про это сама знает. И паука белого, по-моему тоже видела.

- А твои напарники что об этом думают?

- Они же небыли на войне. И «Солярис» не читали.

-Я тоже его не читал. И на войне не воевал. А они ко мне приходят…

- Значит…в другом причина. Ты с «бабой Фросей» посоветуйся: она обо всем знает.

III

«Бабой Фросей» звали старейшую работницу музея Ефросинью Андреевну Смирнову. Никто, даже Улитина, не знал её возраста. Не смотря на то, что фонды были оцифрованы, к ней по-прежнему обращались за разными справками. На зависть любому компьютеру она безошибочно , не заглядывая в описи, называла номер дела и еденицу хранения.

Рассказали, что в войну “баба Фрося” малолеткой работала в здании бывшего сельхозтехникума на улице республики ,7,где под большим секретом прятали ото всех вывезенную в наш город из Москвы мумию Владимира Ильича Ленина

Когда об этом её спрашивали, она не отмалчивалась :

-Как же: за пайку полы по ночам мыла в той комнате где он лежал, другие бабы боялись, мол ночью он просыпался.

-А вы? Неужто, не боялись?

- Я не из пугливых. Да и маленькая ещё была, несмышлённая. Он же для меня кто? ”Дедушка Ленин”. Академик Збарский самолично раствор специальный в ведре разводил –полы каждую ночь мылись. Потом оставлял меня с ним и просил :”Ты говори : Он любит тебя слушать”.

-А вы?


-Ну ,я тряпкой по полу елозю и говорю, говорю – говорливая … Про мамку, как она на ”овчинке” надрывайся в три смены… Про тятьку, от которого на войну ушёл, так ни одного письма…Про то, как “похоронку” на дядю Борю получили … Про карточки хлебные… Про сестрёнок да братика своих, как они есть просят… О Тюмени нашей рассказывала…

-А он?

-Он слушал. Приподнимайся из ящика своего ,на правую руку щекой обопрется -вот так,-и ухо ещё ко мне развернёт…

-И не заговорил?

-Как ему со мной говорить, когда за дверью пост :двое солдат с карабинами. Ещё особист постоянно крутиться в коридоре – подслушивает. Да я недолго у него полы мыла: вскоре меня сюда в Спасский собор закрытый перевели.

-Тоже полы мыть?

-Золото охранять…Тогда здесь наверху местный архив размещался, а все архивы входили в структуру НКВД.В низу в подвале – ящики опломбированные…

-А в ящиках?

-Крымское золото – музейные ценности. В августе или сентябре их в Тюмень привезли. Когда я сюда перешла, ящики уже везли .В подвале лежали. Мои обязанности – каждую ночь пломбы на ящиках проверять,а утром об их целости главному хранителю докладывать – Косте Дубинину. Он это золото из Крыма вывез.

Но и Збарский про меня не забыл. Позвал однажды обратно к НЕМУ, полы замыть за Сталиным….

- За кем???!!!

-За Сталиным Иосифом Виссарионовичем… чай оглохли?

-Он разве был в Тюмени?

-Приезжал…Тайно… В январе 45 –ого… Сразу после нового года. Видно надо было ЕМУ с НИМ посоветоваться перед Ялтинской конференцией. Как на ней с Рузвельтом и Черчилем о мире разговаривать. ОН сначала медицинскую комиссию в декабре 44 – ого в Тюмень отправил: наркома здравоохранения Митерева, академиков Виноградова, Бурденко, Орбели. Те ЕГО осмотрели и ЕМУ доложили, что с НИМ все в порядке. В газете « Правда» указ опубликовали о награждении: Збарскому – звание героя соцтруда, а другим медикам – ордена и медали. И мне – отрез на платье.


Я перед тем, как с ведром раствора и тряпкой к НЕМУ в комнату войти, увидела, что у Збарского на пиджаке звезда золотая сияет. Он мой взгляд заметил и говорит: « Сам вручил здесь». Я подумала, что ОН. А когда в комнату вошла, догадалась, что ДРУГОЙ.

На стуле у изголовья сидел у изголовья. Загримированный и в парике…Но я сразу ЕГО узнала – еще бы: столько картин с Его изображением и портреты во всех газетах. Голову поднял, наверное, с НИМ прощался. Меня увидел, встал со стула и прошел к выходу, молча. А я, дура малолетняя, возьми да скажи: « Как мне за ВАМИ след замывать?» - Мол, не вернётесь сюда – примета такая!»

- А ОН?

- Шаг замедлил; рукой провел, так мягко, по моей голове: « Приметы знаешь: это хорошо. Замывай следы, разрешаю. Я сам скоро рядом с ним лежать буду.» Помолчал и добавил: « только не здесь» И вышел…

- А вы?

- Полы вымыла и – домой. ОН молчал, не до меня было. Встречу с Ним обдумывал: как вместе в мавзолее лежать. В ту ночь охранников у дверей на целые сутки сняли под предлогом дезинфекции. Особиста – соглядая перед этим на фронт отправили. Он, говорили, три дня пил: не понима, за что.

- А золото?

- Какое золото? А это: крымское..? Что в Спасском соборе? Так его в 42 – ом в Новосибирск перевезли: от греха подальше. Костю Дубинина назначили городским, а потом областным комсомолом руководить. А я здесь осталась, потом библиотека и, наконец, хранилище музейное.

IV

Когда Глеб рассказал мудрой и всезнающей «бабе Фросе» о своих видениях, она на мгновение задумалась:

- Ты сам то из каких будешь?

- Не понял…

- Ну, родные твои, отец, мать, предки чем занимались?

- Родители – учителя. Отец – историк, мать – русский язык и литература. В нашем университете учились, там и познакомились. А предки? По линии отца, вроде, крестьяне…Или казаки, в Сибирь сосланные. А по матери…кажется, священники…А может, дворяне…

- Эх ты, историк потомственный. Вроде, кажется, может…Всё: как бы да бы…родства своего не знаешь. Вот и являются тебе они: благородные и простолюдины, жертвы и палачи…И кричат безголосо, чтоб память тебе привить. По мне, дак всех беспамятных в этот собор водить надо по ночам, чтоб они свои и чужие грехи и прегрешения помнили. Вон наш «чеченец» - Смирнова ткнула пальцем в сторону охранного поста, - как просвистел. Книжки из нашей библиотеки стал читать, а то раньше всё про свою войну бормотал.

- Это всё паук.

- Какой паук? А – белый. «Чеченец» тебе о нем рассказал? Ты сам лучше в тот подвал не ходи, надобности тебе в этом нет. А случится увидеть белого паука, не вздумай ударить его! Он там воду святую стережет.

- Какую воду? Откуда она взялась?

- В 30-ом году, как собор закрыли, в нем лагерь транзитный создали. Для ссыльных крестьян – мужики, бабы с детишками. Потом их санными обозами в морозы лютые по тракту до Тобольска везли. А оттуда, весной уже, по воде пароходами на север. Все кельи церковные здесь забили несчастными людьми. Многие умирали: кто от болезней, а другие, истинно верующие, не могли в храме оправляться – святое место осквернять. Тоже погибали в мучениях. Кого-то расстреливали здесь же, в подвале, за непокорность. Там и закапывали: под бывшим алтарем. А когда, по весне, земля на подворье оттаяла, то уже там хоронили.

Когда собор три года назад снаружи реставрировался, выкопали скелеты и черепа с дырками от пуль. Телевидение городское Роман Мамонтов и Аня Скорнякова эти «находки» тогда снимали, а краевед эфэсбэшный - Первухин - фак расстрелов подтвердил. Смотрел эту передачу?

- Не помню, я…Нет, наеврное.

- Опять за свое: не помню, не читал, не знаю, не видел…Чем занимаешься? Один iPad на уме… Правильно они, - показала на стену, - тебе являются. Может думать будешь: о прошлом и будущем. От горя людского земля под алтарем, иконы же все порубили и сожгли, в тот страшный год и замироточила.


- Потому что вода – святая! Без вкуса, без запаха! Выше определенного уровня не поднимается. А белый паук за этим уровнем следит. Как когда- то я за крымским золотом. Да и не паук он вовсе, а святой угодник в членистоногом обличье. В нем души всех людей, здесь загубленных.

- А вы паука белого видели? Воду пить пробовали?

- Как ты думаешь: почему я такая бодрая да памятливая? Вот будут меня после переезда в новый музей на пенсию отправлять, а я с пауком договорюсь и опять помолодею. Так помолодею, что ты меня замуж возьмешь. Женись на мне, Глебушка, со мной точно не соскучишься.

Старушка подмигнула зазывно, и Глеб, краснея, неожиданно для себя пробормотал:

-Женюсь…

V

Установившаяся в Тюмени аномальная жара завершилась жесточайшей грозой и ливнем. Раскаты грома заглушали все звуки, молнии чертили зигзаги в черном небе. Дождевые потоки водопадами лились с куполов собора. Электричество отключилось, и в дрожащем пламени свечи видение на стене стало более ярким и запоминающимся.

Спасаясь от кошмара Глеб со свечей в руках, не разбирая пути, почти бежал, ему казалось к выходу. Чиркнула очередная молния и раздался такой грохот, что Глеб, выронив свечу, провалился в темноту: во что-то мягкое, почти невесомое, как в пух от распоротой им в детстве подушки. «Как же я джинсы отстираю, - мелькнула последняя мысль.

Придя в себя, Глеб увидел, что лежит в бело массе: не пух, больше на шарики от пенопласта похожа. А на груди огромный белый паук. Невесомый – жалом в сердце целит.

- Всё! Конец! – Глеб зажмурился, ожидая смертельного удара… Но голос: скрипучий, протяжный, мужской:

- Не надо, он уже всё помнит…

И другой подголосок девчоночий:

- На бабе Фросе жениться обещал…

Паук, как будто, воспрял над Глебом и – прыгнул… Только слышно было: бульк…

VI

Переезд фондохранилища из Спасского собора в новое здание музея совпал с венчанием Глеба и Фроси.

Примечание: основано на реальных событиях. Любое совпадение имен и фактов случайно.

Александр Антонов.