prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 6 7


НЕ В СИЛЕ БОГ, А В ПРАВДЕ.

Е.И. Попов.

Ж и з н ь и с м е р т ь

Е в д о к и м а Н и к и т и ч а

Д р о ж ж и н а.

(1866-1894).
С послесловием Л.Н. Толстого.

2-е исправленное издание Владимира Черткова.

V.Tchertkoff. Purleigh, Essex, England. 1898.

На русском языке.


-- 3 --

О Т С О С Т А В И Т Е Л Я.


27- го января 1894 года в больнице Воронежской тюрьмы умер от воспаления лёгких некто Евдоким Никитич Дрожжин, бывший сельский учитель Курской губернии. Тело его брошено в могилу на острожном кладбище, как кидают туда тела всех преступников, умирающих в тюрьме. Между тем это был один из самых святых, чистых и правдивых людей, какие бывают в жизни.

В августе 1891 года он был призван к отбыванию воинской повинности, но, считая всех людей братьями и признавая убийство и насилие самым большим грехом, противным совести и воле Бога, он отказался быть солдатом и носить оружие. Точно так же, признавая грехом отдавать свою волю во власть других людей, могущих потребовать от него дурных поступков, он отказался и от присяги. Люди, жизнь которых основана на насилии и убийстве, заключили его сначала на год в одиночное заключение в Харькове, а потом перевели в Воронежский Дисциплинарный батальон, где в течении 15 месяцев мучили его холодом, голодом и одиночным заключением. Наконец, когда у него от непрерывных страданий и лишений развилась чахотка, и он был приз-

-- 4 –

нан негодным к военной службе, его решили перевести в гражданскую тюрьму, где он должен был отсиживать ещё 9 лет заключения. Но при доставлении его из батальона в тюрьму в сильно морозный день полицейские служители по небрежности своей повезли его без тёплой одежды, долго стояли на улице у полицейского дома и поэтому так простудили его, что у него сделалось воспаление лёгких, от которого он и умер через 22 дня.


Смерть его сделалась известной его друзьям и знакомым и показалась всем важным и значительным событием. Многим одновременно пришла мысль о необходимости составления биографии Дрожжина и, по счастью моему, работа эта досталась мне. Я постарался собрать всё, что осталось писанного его рукою: его письма к разным лицам, дневники, записки; просил знавших его сообщить мне свои воспоминания о нём, побывал на его родине и лично повидал некоторых из его друзей и родных, некоторых лиц из его батальонного и тюремного начальства, видел его товарищей по заключению, и всё, что мне казалось важным из этого материала, соединил в одну биографию, которая была уже совсем готова, когда 17-го июня нынешнего года на меня напали жандармы и, по предписанию Департамента Государственной полиции, отняли у меня как биографию, так и другие мои бумаги.

К счастью, те документы, по которым я составлял биографию, сохранялись не в моей квартире, и, благодаря этому, я мог восстановить биографию и дополнить её теми сведениями о жизни Дрожжина, которые я получил после обыска у меня.

Москва. 26-го октября 1894 г.

Е. Попов.

-- 5 –


I.


Детство и школьные годы,

учительство и политическое дело.


Евдоким Никитич Дрожжин родился 30 июля 1866 года в деревне Толстый Луг Суджанского уезда, Курской губернии. Родители его, крестьяне этой деревни, живы и до сих пор и продолжают заниматься земледелием. Ребёнком он был резвый, весёлый, шаловливый и смышлёный. Грамоте его никто не учил, но когда ему шёл 8-ой год, родители его неожиданно заметили, что он знает уже азбуку и склады. 8-ми же лет он поступил в местную приходскую школу, затем перешёл в образцовое двухклассное училище, находившееся в соседнем селе Любимовке. Выйдя оттуда, он был принят на платную должность помощника учителя в приходской школе. 17-ти лет он поехал в уездный город Белгород и поступил в учительскую семинарию.

Как в школах, так и в семинарии Дрожжин отличался от своих товарищей большой самостоятельностью. Обыкновенно он не участвовал в детских играх товарищей и держался в стороне и за это его недолюбливали, но в дружбе своей он был постоянен и сохранил её с некоторыми из товарищей до самой смерти. Уроков обыкновенно не готовил, и если учился

— 6 —
успешно, то только благодаря своим выдающимся способностям. Он не мог выносить начальнического обращения с собою кого бы то ни было, и в подобных случаях приходил в раздражение и чем-нибудь выражал свою непокорность. Делал ли, например, директор семинарии ни к чему не нужное распоряжение о том, чтобы семинаристы приходили на занятия в сюртуках, застёгнутых на все пуговицы, Дрожжин умышленно приходил в расстёгнутом сюртуке или застёгнутом как-нибудь наискось. Эта непокорность, естественно, раздражала начальство, и оно косилось на Евдокима Никитича.

Кроме того, приехав в Белгород, Дрожжин познакомился с одним человеком, которого он называет в своих записках „Белгородским другом", и который имел большое влияние на его духовное и нравственное развитие. Это был сосланный в Белгород по политическому делу молодой, образованный, либеральный, умный и гуманный человек. У него по вечерам собирались молодые люди, человек 12: учителя, студенты, семинаристы; тут же бывал и Дрожжин со своими товарищами. На вечерах этих обыкновенно было общее чтение, разговоры, споры, в которых принимал горячее участие и Дрожжин, всегда отстаивая всякую живую, оригинальную мысль, хотя бы она разделялась только меныпинством. Благодаря этим беседам, Дрожжин усвоил социалистические убеждения своего друга и увлекался нашей либеральной литературой, предпочитая всему другому Щедрина, сказки которого он знал так хорошо, что мог их рассказывать почти слово в слово на память.

В личной жизни своей он мало отличался от товарищей. Так же, как и они, он пил вино и

- 7-

не считал дурным внебрачное половое общение, но никогда не поэтизировал своего отношения к женщинам и относился с презрением к любовным похождениям своих товарищей, наряжавшихся, кокетничавших и заводивших романы. Нрава Евдомим Никитич быль весёлого и эта весёлость не покидала его до самой смерти. Он был крепкого телосложения, силён и любил бороться.

Наиболее постоянные и продолжавшиеся до самой смерти дружеские отношения сохранились у Евдокима Никитича только с одним семинарским товарищем, A. H. Д-ко, который тоже бывал у „Белгородского друга" и тоже разделял его социалистические убеждения. Другой человек, с которым был дружен Евдоким Никитич и который имел очень важное значение в его жизни последние годы, был Николай Трофимович Изюмченко, молодой крестьянин из соседней с Толстым Лугом деревни Обуховки.


Познакомившись с Изюмченко в 1885 году, во время своего летнего пребывания на родине, Дрожжин сообщил ему социалистические и революционные убеждения. Изюмченко, — чуткий и впечатлительный юноша — полюбивший и подружившийся с ним, тотчас же усвоил его убеждения. Вот что пишет сам Дрожжин об этом знакомстве: „Познакомившись с ним, я после нескольких разговоров вызвал в нём то настроение, которое имел тогда сам. Но настроение это ограничилось только общими взглядами. А развить мне его, т. е. доставить ему возможность иметь более, чем настроение, иметь столько знаний, чтобы его настроению не было бесформенным, этого мне не пришлось, и потому, что не долго с ним прожил, и ещё более вследствие собственной моей несостоятель-

— 8 —

ности. Изюмченко нигде не учился, кроме двух лет в сельской школе. Имеет от природы доброе сердце. Оставшись рано сиротой, перенес много нищеты, а в 20 лет отдавал дань молодости, как отдают её обыкновенно деревенские паробки: играл на гармонии и сквернословил (в чём не уступал ему и я), иногда выпивал водочки и заставлял себя прелюбодействовать (в этом последнем случае я ему уступал, потому что влияние нашего Белгородского друга иногда сказывалось в том, что святые идеи целомудрия боролись с молодостью и господствующим лёгким взглядом)".

Весною 1886 года Дрожжину предстояло окончить курс в семинарии, но учебное начальство, зная его взгляды и зная о его посещениях вечеров у политического ссыльного, не допустило его до экзаменов. Дрожжин должен был вернуться домой и, пробыв там около 2-х месяцев, поехал в Рыльск и там весною 1887 года сдал экзамен на сельского учителя. Прожив лето дома, он осенью уехал в деревню Черничену (Дмитриевского уезда), куда он был назначен сельским учителем. Вот что он пишет в одном письме о своей жизни за это время:

„Обстоятельства мои на службе были таковы: глухая деревушка и патриархальные мужики, город в 30 верстах, своих книг нет, жалованья 200 рублей в год, и, хотя из этого можно бы было сберечь для книг что-нибудь, но это возможно только при более зрелом взгляде на свою жизнь, а я мог только по временам возбуждаться и тогда жил сердцем, но всё-таки не рассудком. Да и какой рассудок у 20-летнего парня, выученного на медные деньги, запуганного директором и читавшего только Майн-Рида, Жюль Верна и Купера!


9 —

Молодой учитель, взявший для себя из „фундаментальной" библиотеки Шекспира, дал его нам тайком; так директор, узнавши, чуть с ума не сошел от страха за опасность такого незаконного чтения)."

В Черничене Дрожжин пробыл учителем два года, каждое лето возвращаясь в свою деревню Толстый Луг. В это же время он близко сошёлся с одним из учителей T. В. Б-вым, переписка с которым у него не прекращалась до самой смерти. Вот что писал мне сам Б. о своем знакомстве с Евдокимом Никитичем: „С Дрожжиным я познакомился в то время, когда мы оба состояли на должности сельских учителей. Сближение наше, наша дружба, произошли не от того, что мы были товарищи по службе, а также и не от собутыльничества, как думают многие, знающие нас; нет, открытая душа Евдокима Никитича; его живой, здравый ум; характер, непоколебимый в достижении какой угодно цели; прямота в выражении правды перед кем бы то ни было (за что он заслужил от большинства своих знакомых название циника); его небрежное отношение к своей собственной персоне, помимо моей воли, заставляли полюбить его. Я хорошо помню, как один раз пришёл ко мне плохо одетый молодой человек и торжественно объявил мне, что он — учитель Дрожжин, слыхал про меня и пришёл познакомиться со мною, и тут же потребовал не водки, а чаю; я с своей стороны сразу узнал, что это за человек, и мы сошлись с ним. Правда, мы не отказывались от товарищеских пирушек, про-исходивших при получении жалованья, но эти пирушки были очень редки, часто и очень часто не соответствовали по времени получке жалованья, а жалованье наше учительское получается часто через три, а чаще всего через пять месяцев. Денег

— 10 —
у Дрожжина никогда не водилось, потому что знакомые его крестьяне, как только узнавали, что он получил жалованье, так сейчас же приходили и разбирали у него все оставшиеся деньги, если он не успевал их растратить на какие-нибудь книжки для своих учеников; оттого-то он всегда бедно был одет".

Действительно, мать Евдокима Никитича говорила мне, что, когда он жил у них зимою, то у него не было даже тёплой одежды; когда она предлагала ему что-нибудь справить, то он обыкновенно отказывался, и, если случалось идти куда-нибудь, то надевал её старый полушубок, подпоясываясь веревочкой. По внешнему виду нельзя даже было подумать, что это учитель.


„Иногда случалось так", продолжает Б.: „какой-нибудь бедный крестьянин, узнав, что завтра учитель едет за жалованьем, приходил к нему накануне его отъезда и выпрашивал у него денег, которых он еще не получал. В таких случаях Евдоким Никитич всегда заезжал ко мне, и я, бывало, только спрошу у него: „А твоё, аль завистовано?" (это значить — выпрошено.) На это он объяснял мне, что выпрошено, да не всё, а всё-таки не хватит на чай, сахар, и табак; при этом должен сказать, что он часто обходился и без этого. Потом он, помявшись немного, обращался с решительным вопросом:

„Ну, так что ж, отсылать подводчика или не нужно?"

—Куда?

—Да назад, домой.

—А мы как, пешие?

—Ну да, пешие, а то что его таскать за собой.

—Идёт, говорю. И тогда Евдоким Никитич чуть не запрыгает

— 11 —

от радости. Не могу сказать, отчего ему радостно было в подобных случаях: предстоящая ли возможность помочь бедняку, или предстоящее путешествие со мною до города, со мною, москалём, единственным человеком, который сочувствовал ему и считал его братом и который принял его по-братски на чужой стороне (он был малоросс и вообще недолюбливал москалей, постоянно при мне и при всех высказывая свой патриотизм и брезгливость к России, так что мне немало труда стоило уничтожить в нём эту угловатость, как это мне казалось, его чистой души.) Я никогда не спрашивал его об этом, потому что находил неуместным, да и зачем было спрашивать, душа его была чиста, ясна и видима для меня, как на ладони. Для меня одинаково была дорога его весёлость, как для него, вероятно, моё согласие в каком бы то ни было задуманном им предприятии, а потому я даже опасался спрашивать его, боясь лишним словом, неуместным вопросом омрачить его душу, тем более, что своей веселостью он заражал меня и мне при нём гораздо становилось легче, мрачные думы разлетались, как дым от ветра, я все забывал на свете, и личные обиды, и обиды постоянно обижаемых."


Будучи учителем в Черничене, Евдоким Никитич имел частые столкновения с местным священником и вызывал в нём неудовольствие. Причиною этого было то, что Евдоким Никитич не скрывал пред учениками своих взглядов. Ученики любили Дрожжина, и его слова действовали на них. Священник счёл нужным донести инспектору народных училищ о превратных убеждениях Дрожжина. Инспектор, недовольный Дрожжиным тем, что тот при свидетелях с ним всегда держал себя свободно и не выказывал ни-
— 12 —

какого подобострастия, — решил перевести его в другое училище, в деревню Князево (Путивльского уезда). При этом он написал ему письмо следующего содержания:

Я убедился в том, что поведение ваше совершенно не соответствует званию учителя. Отрицание постов, нелепый взгляд на мироздание, порицание распоряжений начальства — вот глупейшая ваша философия, созданная вашим глупым, недоучившимся умишком. Понимая, что всё это вытекает у вас от крайней неразвитости, верхоглядства и болезненности нахватавшегося верхушек и ничего не смыслящего вашего мозжечка, я предостерегаю вас на сей раз, и последний раз, снисходя только безумию вашему. Объявляю однако, что если вы и в Князеве и на будущее время поведёте себя так же бестактно, как и в Черниченой, то немедля будете уволены не только от звания учителя, но еще я должен буду прибегнуть к иным мне прискорбным мерам, а для вас весьма пагубным. О чём уведомляю вас в надежде, что вы измените, как образ жизни, так и образ мыслей ваших".

Н е п р я г и н.

Революционные убеждения уже переставали удовлетворять Дрожжина. В этот год (1889) он познакомился с жившим в 25 верстах от его родины Д. А. Хилковым, открыто исповедовавшим и на словах, и на деле свои христианско-нравственные убеждения. Сближение с Хилковым и с его часто гостившими у него единомышленниками, знакомство с религиозно-нравственными сочинениями Л. H. Толстого совершили в это время в душе Дрожжина тот внутренний переворот, который имел своим последствием всё то, что случилось с ним.


— 13 —

«Добрые идеи мне были сродни», - пишет он в одном письме - „как и большинству моих деревенских сотоварищей, и для нашего Белгородского друга достаточно было только протянуть нам руку, — и все мы беззаветно уверовали, обновились и освежились. Но без сведений все мы ничего не умели делать, даже говорить, а также делать в самом себе приращение. И, рассеявшись в разные стороны поодиночке, каждому из нас грозило постепенное засорение мозгов и сердца, если бы... не случайные обстоятельства. Я совершенно случайно наткнулся на „Краткое Изложение Евангелия Льва Николаевича Толстого и познакомился с Д. А. Хилковым. Тот протянул мне руку, и я опять обновился. Ломки никакой не могло быть, потому что я, хотя и считал себя революционером, но так как я жил не умом, а сердцем, то основание для нового здания было вполне пригодно: принял и освятил новое христианское учение беззаветно. Говорю освятил, потому что, действительно, стремился делом доказать своё христианское имя и сильно боролся с соблазнами".

С этого времени изменяются как взгляды Дрожжина на свою жизнь, на свои поступки, идеалы, так и сама его жизнь. Вместо обеспеченного положения сельского учителя, пользующегося исключительным положением среди народа, он стал мечтать о простой крестьянской трудовой жизни, в которой бы можно было, не отнимая ничего у народа, служить ему своею жизнью. Вместо деятельности ре-волюционера — насильнической и потаённой, он стал искать деятельности христианской — терпения, прощения, миролюбия. Употребление вина, распущенная жизнь, ругательства были оставлены, началась борьба с курением табаку, раздражительностью и другими слабостями. Большою помощью в борь-

— 14 —

бе его со своими пороками послужила, как он сам писал в одном письме, ещё возникшая в нём привязанность к К-ой, бывшей учительницей в одном с ним селе. Это была образованная, серьёзная, но разочарованная в жизни девушка, старше его годами и сильно больная грудью. Их вполне чистые личные отношения продолжались недолго и потом поддерживались только перепиской.


Приехав осенью на свое новое место в деревне Князевой, Евдоким Никитич вступил в свою должность, но учеников стал учить не так, как это принято в школах, а свободно, так, как сам находил лучше, и перед учениками своими высказывал открыто свои новые убеждения. Начальство угрожало ему лишением места, но он, не дорожа уже своею учительскою деятельностью, не боялся этих угроз и не изменял своего поведения. Таким образом, он пробыл в Князеве до весны 1890 года. Всю весну и лето Дрожжин повел у своих родных, то участвуя с ними в полевых работах, то охотясь вместе с гостившим у него T.В. Б-ым по берегам протекающей недалеко от Толстого Луга речки. Впоследствии, уже сидя в тюрьме, он с особенным удовольствием вспоминает это время в одном из писем к Б.

В это время H. T. Изюмченко, взятый в солдаты осенью 1889 года, жил в Курске и около него собрался кружок писарских учеников, которым он передавал свои революционные взгляды, принятые им от Дрожжина. Но, когда Дрожжин написал ему письмо, в котором излагал свои новые религиозные взгляды и говорил, что они дурно поступали, вызывая и распространяя в людях злобу и насилие, Изюмченко тотчас же сердцем понял происшедшую в душе Дрожжина перемену

— 16 -

и согласился с ним. Увидя, что писарские ученики уже в значительной степени заражены революционным духом, он счёл себя виноватым в этом и обязанным исправить эту ошибку. С этою целью он написал Дрожжину, чтобы тот привёз побольше „материалу", т. е. книг, содержащих изложение его новых убеждений, которые он мог бы дать своим товарищам.

Но в это время произошло событие, изменившее всю их дальнейшую жизнь. Событие это состояло в том, что в начале лета (1890 г.) Дрожжин дал Изюмченку (Семёну) бывшую у него старую революционную рукопись «Сказку о 4-х братьях»; Изюмченко же дал её товарищу С-ку, парню лет 16, который учился в старшем отделении образцового двухклассного училища. Тот захотел ее иметь у себя и начал переписывать, но товарищ, стоявший на квартире у учителя, донёс на него начальству. Начальство сделало обыск, нашло рукопись, и С-ка тотчас же исключили. Рукопись признали принадлежащей Дрожжину. Священник, другъ-приятель участкового инспектора, на другой же день отвёз рукопись ему в Рыльск, а тот отослал Курскому жандармскому полковнику. Это было в августе.


Вскоре после этого было перехвачено полицией два письма Дрожжина к учительнице К-ой, не со- держащих ничего политического, а просто спорные вопросы о любви, и к H. T. Изюмченку в Курск одно, в котором Евд. Ник. хотел его предупредить об отобрании рукописи и советовал ему уничтожить, если у него есть что-нибудь. Вследствие всего этого, Изюмченка арестовали по политическому делу и посадили на гауптвахту.

28-го сентября в Толстый Луг приехали жандармы под предводительством отдельного корпуса

— 16 —

жандармов ротмистра В. H. Деболи, адъютанта жандармского управления. Он произвёл самый, тщательный обыск, как во дворе Дрожжиных, так и у сестры Евдокима Никитича Дарьи Никитичны Червяковой, вдовы, живущей отдельным хозяйством, бывшей смелой в выражении своего сочувствия брату. Этому приехавшему жандармскому офицеру Деболи Дрожжин показал так: рукопись принадлежит ему, переписана ещё в Белгороде с печатной, но от кого — не помнит; дана Изюмченку для прочтения с предварительным разъяснением, что в ней есть нехорошее, именно то, что возбуждает на мщение, что строй жизни изображён в ней верно, но на это нужно смотреть совершенно хладнокровно, что за зло нужно платить добром, что притесняющие люди достойны только жалости, что их нужно остерегаться, но не мстить, чтобы не уподобиться им. Семён Изюмченко на дознании подтвердил всё это, сказав, что С-ку он дал по секрету от Дрожжина.

Но кроме обвинения Дрожжина в распространении им „Сказки о 4-х братьях", на него был сделан священником донос ещё в том, что он ложно толкует Евангелие. Поводом к этому было следующее, как пишет Дрожжин в своих записках:

„Раз я сидел в чужой хате, и в присутствии человек пяти, в числе которых троим предстоял призыв, объяснял тексты Евангелия 5-й главы от Матвея о присяге и войне, и 53-ей о власти царской и духовной. Между прочим, я резко выражался о чудотворстве Николая на соборе. В этой хате в числе рекрутов, которым я говорил, что воевать и присягать не нужно, был один, жена которого — сестра учителя местного училища, а учитель женат на племяннице местного богатого

- 17 —

протоиерея, и мужья эти между собою кумовья. В руки этого попа и этого учителя попала рукопись от С-ка в начале августа. Кум учителя, рекрут, слыхал моё толкование Евангелия и видал „пособие к чтению" (указатель — в какой главе Евангелия найти, например, о попах, о постах, о церквах, о царях, о князьях и т. п. вещах) и хотя не имел злого намерения, но почему-нибудь сказал жене, та брату, тот попу, а поп, когда приехал жандармский офицер и остановился в училище, наговорил ему, что Дрожжин пороздал какие-то „прокламации" и говорил в присутствии таких-то, что царя не нужно, а также и попов упразднить следует, присягать, воевать не надо, податей тоже, или не нужно, или что это грабёж, храмы Божии обратить в магазины для ссыпки овса, и опять „прокламации".

„Ну, натурально, офицер принялся за это, а я не счёл нужным скрывать что-нибудь и сказал что из этого всего действительно было. Составили протокол, а так как знакомые мои не сочли нужным отдать свои прокламации, а офицер просил, то я взял у одного и представил таковую, т. е. «пособие».

В протоколе Дрожжин показал следующее:

«...С Н.Т. Изюмченко я познакомился 5 лет тому назад, принял его за хорошего человека, и потому, стал его приятелем; был с ним откровенен; желал, чтобы и он имел таки же взгляды на мир, какие имел тогда я. За последнее время я с ним не виделся с поступления его на службу, но переписку вёл, хотя незначительную ... В переписке же старался выразить и то, что я переменился к лучшему и что из социалиста-атеиста я стал верующим в начало начал – Бога-Отца, Христа

— 18 —

и его Евангелие, каковой перемены желал и в нём.

Учение, которое я исповедую, есть учение, пропо-веданное Христом, учение любви и добра, изложенное в Евангелиях 4-х евангелистов. А так как Христос завещал проповедывать Евангелие, то я стараюсь это делать ... В православный храм не хожу на основании текста Евангелия о духовном храме, вообще всё внешнее богопочитание, обряды и таинства я отвергаю на основании Евангелия. П-ну*) о присяге я объяснял так: новобранцы и привлеченные в суд попами приводятся к присяге, а в Евангелии сказано: „не клянись вовсе . . ." (Мф. V, 33—38). Но я не говорил, что не присягай, когда прикажут.


Пособие к чтению Евангелия я предлагал слу- шающему для того же, для чего имел сам. Своих убеждений и образа понимания Евангелия я никому не навязывал, но на предлагаемые вопросы и при удобном случае я считал обязанностью высказать их, при этом имел в виду всегда, чтобы то или другое понимание у слушателя родилось само собой. При разговоре с П-ым о святых я тоже употреблял, принятый мною, метод о зарождении понятий слушающего самодеятельно; например, Николай в споре с Арием ударил его, и за это его назвали строгим поборником веры Христовой, а Христос, когда его брали в саду и когда его били, смирялся и вообще не велел драться, поэтому Николай, как не исполнивший одной из заповедей Христа, не на столько свят и безукоризнен, как это понимают. Вопросы касательно царей, правительств и сильных мира сего, я раз-

_________

*) Крестьянин, призывавшийся к военной службе, чрез которого стало известным священнику о разговоре Дрожжина с крестьянами.

— 19 —

решаю на основании Евангелия так: кто хочет быть старшим, будь слугой; не противься, когда у тебя берут что-нибудь и когда тебя насилуют: лучше умереть ради исполнения заповеди о непротивлении злу, указанной в проповеди о нелюбостяжании.

Читать и объяснять Евангелие я вынужден был с начала сентября. Около этого времени товарища Б., гостившего у меня, прогнали из Толстого Луга. Священник Тарновский распустил про меня и ещё некоторых слух, что будто бы все мы повыбросили иконы, не умываемся и т. п. Всё это так настроило Толстолуговцев, что все почти полезли ко мне за разъяснениями.

Бывшие у меня книги и записки я отправил тому лицу, от которого получил, так как догадался, что мне предстоит обыск, а лишаться книг я не желал. Все записки и книги у меня религиозно-нравственного содержания, революционного же нет ничего. Кому отослал эти книги и кто Т-м, о котором я упоминаю в конце письма к Изюмченку, я лиц этих назвать не хочу".

После протокола Дрожжин заявил, что считает своим долгом читать Евангелие и вперёд не оставит этой привычки.


„В результате", - пишет он в записках - получилось: 1) распространение революционной рукописи, и 2) подтасовка текстов Евангелия, имеющая целью потрясение основ общественной жизни.

„Затем последовали 252 и 318 статьи уложения о наказаниях, обывательская подвода с полицейским и Курская тюрьма".

Когда Дрожжина взяли и повезли в тюрьму, собравшиеся и понявшие, в чём дело, бабы плакали, а мужики говорили: „хай тобі Бог помога!"

Он же сам, сидя в телеге, говорил, как передавала мне его мать, провожавшим и столпив-

— 20 —

шимся около него людям: «Читайте Евангелие, всё познаете, читайте!"

В Курске Дрожжин был заключён в большую, светлую и сухую комнату с окном над подъездом, но строгость в тюрьме была ужасная. Бросивши за полгода до ареста курить табак, он тут от скуки опять надумал, написал прошение и получил разрешение; также были разрешены и письменные принадлежности и книги.

В октябре месяце было сделано распоряжение об увольнении его от должности сельского учителя.

В это же время в Толстый Луг приезжали ещё раза три жандармы, и, стараясь найти более серьёзные поводы для преследования Дрожжина, перевернули чуть не всю деревню, с кем он виделся, куда ходил, что говорил и т. д., напали ещё на следы прокламации и захватили её. Это была книжка „Римский мудрец Эпиктет." Изд. Посредника, цена 8 коп.

Но, очевидно, власти сами видели, что не было никаких серьёзных поводов для законного пре- следования Дрожжина, и жандармский полковник разрешил ему свидание с родными. Через родных он, сидя в тюрьме, получал от соседей много выражений сочувствия. Они приносили ему гостинцы и полтинники.

Вообще, в отношениях Дрожжина с односельцами произошла в последнее время большая перемена. Вот что он сам пишет об этом в дневнике своём:

„В 1884—5—6—7 годах меня ненавидела вся деревня за то, что, во-первых, с малолетства я был самый буйный мальчик, а к 20 годам надел сюртук и перестал ходить в церковь. И я ни с кем не сходился. Насолить-то я насолил, а не искупил этого ничем. И вот результаты: товарищей моих превозносят, что они


- 21 –
прилично одеты (я был всегда небрежен), получают больше жалованья, разумны в речах и поступках, вообще зрелы, и гордились, когда состоят с ними в дружбе. Во мне были свойства противоположные, меня презирали. Но в 1889—90 годах я скинул сюртук; вспомнил, что я ещё не забыл, как пашут. Некоторые не одобряли, говоря, что, получая жалованье, не стоит мучиться, но большинство и все родственники как бы обрадовались на мгновение и опять перестали обращать на меня внимание. В сущности же, именно в это-то мгновение и произошла перемена во взгляд мужика: тому, что я пашу и кошу, не придали особого значения, так как это, вероятно, есть необходимое условие доверия, но за доверием последовало рас-положение и прощение прежних моих безобразий. Встречаясь на сенокосе, уже не говорят: „Овдоким Микитич; охота тобі мучицця, лежав бы у холодку", но без всякого снисхождения, идя за много ручку (ряд), режет пяты, и скучает, когда я не успеваю уходить. А потом берёт мою косу и пробует —хороша ли; если нет, то пробует сам отточить её, исправляет посадку, приловчается сперва сам, а потом и меня учит, как нужно приловчаться к моей косе, даёт пробовать свою, и т. д. Словом относится к моему невежеству без осуждения, но требователен в обязанностях".

Одновременно с таким взглядом на мой труд, и на мои убеждения стали смотреть тоже иначе. Родные говорили: «Глущенківъ*), учитель, казав: „Бога нема"», и всячески злословили, что в церковь не хожу, а теперь про это молчок. И хотя не могут оправдать совершенно, но дают такое сни-

_____________

*) Глущенковы — уличное прозвище Дрожжиных.

22 —

схождение, что равняют с собой: „Э, мол, ничего! я сам на Велик день только бываю".

Есть в деревне люди, которые по нескольку лет не говеют; такие есть в каждой деревне — и народ смотрит на это сквозь пальцы, даже тогда, когда это бывает по причине пьянства; есть такие болтушки, которые говорят такие вещи (самые обыкновенные, конечно), что будь болтун в сюртуке и мало знакомый — его бы „замели" или, по крайней мере, „обратили бы внимание", тогда как болтовню своих мужики слушают равнодушно.


Как свой человек, я мог свободно войти в каждую хату и говорить, что угодно. В другом месте меня, а в Толстом Луге другого, за те же слова сейчас же спёрли бы меньшие братья, а мне это не угрожало, потому что из 200 домов в деревне враждебных могло быть не более 20, а остальные -- то родственники, то соседи, то друзья. Ко мне относились без почтения, но как к близкому. В нашей деревне были и еще учителя, им говорят многие „вы" и величают по имени и отчеству, мне ни за что не скажут „вы", а „Овдош" (Глущенків) За то меня многие любили, а товарищей почитали. Ни один мужик или баба в деревне не задумается в критическую минуту кликнуть меня: „Ей, Овдош, пособи свинью загнать", потому что я быстроног и блистательно исполню просьбу. Моему товарищу ни в жизнь так не прикажут".

В апреле 1891г. (спустя полгода после арестования) в тюрьму приехал тот же жандармский офицер Деболи и объявил Дрожжину, что следствие по его делу окончено и что он, Дрожжин, был отчасти прав, говоря, что его дело в сущности ничтожное, недостаточное для арестования, что они сами его раздувают. Офицер прибавил, что, может быть, Совет Министров найдет достаточ-

23 —

ным наказанием просиженные 6 месяцев и что можно выйти на поруки.


Отец Евдокима Никитича достал у соседей 400 рублей и прислал их, как поручительство, и в июне месяце (после 8 месяцев заключения) Дрожжина выпустили на свободу, но взяли с него подписку, что он не будет отлучаться из дому. Выйдя из тюрьмы, Дрожжин пошел в лагери к Изюмченку, который тоже, просидев 5 месяцев, был освобождён. Изюмченко напоил Дрожжина чаем и они пошли вместе в город. Всю ночь они просидели на городском кладбище, находящемся вблизи вокзала, и проговорили про учение Христа.

До арестования”, - пишет Дрожжин - „Изюмченко продолжал в Курске быть таким, каким был дома: дебоширом, шутом... И жандармский офицер мне говорил: „Ведь этот Изюмченко, по свидетельству его же товарищей (писарских учеников), не имеет никакой нравственной почвы!" Но вот его арестовали, и совершилась следующая перемена: Изюмченко, пужно полагать, сознал, что то, что в нём предполагают, не шутка, когда правительство так поступает, что он страдает за святую идею, а не за воровство (хотя, собственно, он ничего не сделал в политическом смысле, однако чувствовал себя способным к тому и был бы более доволен собой, если бы сделал). Знал он и говорил, что нет правды и счастья на белом свете, и знал, что он говорил хорошие слова. Но он, вместо похвалы себе за это, слы-шит лишь то, что он фигляр и развратник, а ещё ищет какой то правды! Конечно, его забрало за живое". И он решился доказать, что он серьёзный человек; ему даже не пришлось много работать над собой: он давно был добрый, искренний и способный делать всё хорошее, и не делал только 

24 —


потому, что никто этого от него не требовал, а теперь видит, что это требование предъявляется самим его положением, призванием. И вот, я, освободившись из тюрьмы, нахожу Изюмченка совершенно иным человеком. Заключение принесло ему положительное благо. На другой день я расстался с ним и уехал домой". В июне месяце Дрожжин был в своём уезд-ном городе Судже и виделся там с H.И. Дудченком. Вот как сообщает мне Н. И. об этом свидании: „Я работал в столярной мастерской, когда ко мне вошёл Дрожжин. Поздоровавшись, он сказал, что, узнавши о моей высылке и будучи в городе, зашёл проведать меня. Мы пошли с ним купаться; дорогою и сидя у реки, разговорились о том — о сём. Между прочим, он мне рассказал, что недавно вернулся из Курска, где просидел 8 месяцев в тюрьме, находясь под следствием по обвинению в участии в революци-онном движении, что следствие над ним по этому делу кончено, и он в этом отношении оправдан. „Теперь бы, говорит, жить дома спокойно, работать, помогать брату в хозяйстве. Но дело в том, что меня осенью призывают к отбытию воинской повинности, так как я не отслужил остающихся трёх лет учителем и, следовательно, льготы лишился. Служить в солдатах я не могу, — это противно моему убеждению, а за отказ, наверно, попаду под суд и вообще подвергнусь преследованию.

Говорил он это спокойно, как человек, обсудивший предстоящее ему дело и решившийся на него. Но в голосе его слышалась грусть, страдание. Мы расстались, так как ему нужно было в тот день возвратиться домой в деревню".

Недели через две после освобождения Дрожжина

25 —

из Курска, вдруг к нему приходит Изюмченко:

Я ушёл со службы.

Почему?

А вот почему: ротный командир запретил мне читать о бы то ни было, а я сказал ему, что я этого не могу сделать и читать всегда буду, потому что умею читать и желание есть, а для подписи вам книг чужих не отдаю, потому что вы таким образом уже 2 книги не отдали, а они чужие. Меня отдали под суд „за неисиолнение приказания", перевели в разряд штрафованных и хотели сейчас же дать 50 ударов, так я пришёл к тебе, чтобы поговорить, пожить, запастись крепостью.

Они прожили вместе 2 недели и поехали к Хилкову. В это время там гостила M., которая доказывала, что Изюмченку не следует возвращаться, а раз убежал, то следует продолжать скрываться, а не идти на верные страдания, между тем как Дрожжин и Хилков советовали возвратиться в полк, отдать ружьё и отказаться от службы. Изюмченко решил поступить так, как советовали Дрожжин с Хилковым. Он один отправился на лошади Дрожжина домой, а Евдоким Никитич пошёл в другое место. Дорогой Изюмченко решил не идти до Курска пешком — 100 с лишним вёрст, — а арестоваться в своём селе, и с этим намерением сам явился к сотскому и рассказал, в чем дело. Жандарм уже дня три жил там, очень обрадовался и отправил его в Курск. С вокзала его прямо посадили на гауптвахту и когда произвели дознание о побеге, то он заявил, что мало того, что он ушёл, но что теперь он и служить не будет, потому что военная служба есть гадкое дело.

Дрожжин, между тем, жил дома в Толстом 
26 —

Луге. Вот как описывает своё свидание с ним и его семьёй H. И. Дудченко. „Исполняя обещание", пишет он мне: „Я зашёл к Дрожжину в Толстый Луг. У них дома была только старуха мать, остальные были в поле, на жнивах. Встретила она меня с маленьким беспокойством, но это сейчас же прошло, она меня узнала, — очевидно, была предупреждена. Она повела меня в хату и, как только мы вошли, начала плакать и причитать, жалуясь на нашу горькую судьбу (она разумела сына и его друзей). Я стал её утешать, и она скоро успокоилась. Всё время, пока я был у неё, она рассказывала о жизни сына. Она не жаловалась на него, что сын бросил учительскую должность, не упрекала его в том, что он изменил свои убеждения, так как считала, что изменил он их к лучшему, но она удивлялась и скорбела о том, что преследуют людей за то, что в них есть самого лучшего и к чему бы их, по её мнению, следовало поощрять. Она несколько раз повторяла: „Усі-жъ то вас ненавыдять, усі-ж то вам зло діют, хочь бы вы між собою були дружны, хочь бы одын другого не забувалы!" — Мне нужно было уходить; она мне рассказала, как найти работающих в поле, и я ушёл напутствуемый её пожеланиями и благословениями. Евдоким Никитич с братом косили хлеб. Пробыл я с ними несколько минут. Разговора почти не было. Евдоким Никитич был грустен и спокоен, брат был тоже грустен. Я простился с ними и ушел". Когда я в марте нынешнего (94) года был в Толстом Луге, мать Евдокима Никитича с особенной любовью вспоминала это двухмесячное пребывание у них её сына и с трогательною тщательностью и подробностями передавала мне



27 —
его разговоры. Семья Дрожжиных состоит из старика - отца Никиты, матери Софии, семейного брата Петра Никитича и сестры вдовы Дарьи Никитичны, живущей отдельно с двумя детьми. Пётр — умный, читающий и деловитый крестьянин, весь увлечённый своими хозяйственными планами и делами, ссорится и со стариком, и с сестрой из-за имущества. Когда был жив Евдоким Никитич, он одним своим присутствием, своим примером бескорыстия и доброжелательства умиротворял их и сдерживал брата; теперь же мирить их приходится старушке, не имеющей больше поддержки в сыне. Она уже выплакала все слёзы об умершем и только морщится от внутренней боли, когда вспоминает и говорит о нём.

Он часто уговаривал свою мать, чтобы она не завидовала, не была жадна, не желала бы богатства. А она обыкновенно говорила, что как же не желать, когда всё время в нужде. А он отвечал: „Ну, и довольно с вас. Что же вы, хотите, чтобы у вас в хате, как у Терещенка*), рыбы по потолку за стеклом ходили?"

Давно уже у них в деревне умер вдовец, и у него остались малолетние дети, и земля их была отдана Дрожжиным. Теперь эти дети выросли и не имеют своего надела, и земля их не давала покою Евдокиму Никитичу. Много раз дома, а потом в письмах, он уговаривал родных возвратить эту сиротскую землю.

Больше всего, - говорила мне мать Евдокима Никитича, - он не любил попов и панов". Один раз, когда все были в хате, к ним вошёл слепец. Вошёл, сел у двери и стал петь. И когда он запел известную песню:


_____

*) Местный богач. 
-- 28 –

Неправда с панами

За столом пыруе,

Правда ж пiд столом

Сыдить тай горюе…
Евдоким Никитич вдруг вскочил со своего места и говорит:

-- «Эге-ж, мамо, от-то правда! Хиба я не так казав?»

Он любил музыку и сам хорошо играл на скрипке. Любимая песня его была:

Проснётся день; его краса

Украсит Божий свет.

Увижу море, небеса,

А родины уж нет.

Отцовский дом покинул я,

Травой он зарастёт,

Собака верная моя

Завоет у ворот…
- «Как он её заиграет, так я плачу», - говорила мне его мать, - «а если весёлую заиграет, так всех рассмешит».

- Мать его часто говорила с ним о его предстоящем испытании, но не только не отговаривала его от его решения, а понимала и сочувствовала его убеждениям. Она мне несколько раз говорила, что рада, что не удерживала его, не помешала ему делать то, что ему Бог положил на душу. Как мать, предвидя его страдания, она болела за него сердцем и жаловалась ему. «Я стану горювать», говорила она мне: «погубишь себя», - кажу, «сыночку». А вин каже: «Царство Божие приближается, мамо, не жалейте обо мне». «И никого не побоявся и никого не постыдився», прибавляла старуха; «пронесусь», каже, «мамо, что ни будет, - не потаюсь, а то на моей душе грех будет».

--29 –




следующая страница >>