prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 12 13
Куда она ушла

Моим родителям:

За то, что поверили в меня
Возможно, час тяжелый впереди,

Тоска и боль меня стеной окружат

И вынудят сказать тогда: уйди

Твоей любви, один покой мне нужен.

Иль память о ночах за хлеб я вдруг отдам.

Возможно. Но своим не верю я словам.

(литературный перевод Ирины Палий)

Отрывок из «Love is not all:

it is not meat nor drink»

Эдны Сент-Винсент Миллей

Глава первая
Просыпаясь, каждое утро я начинаю с того, что говорю себе: «Это всего лишь еще один день, всего лишь очередные двадцать четыре часа, которые нужно пережить». Не знаю точно, с каких пор или почему я начал давать себе по утрам такие наставления. Звучит как какая-то пошаговая двенадцатиступенчатая терапия, а я уж точно не отношусь ни к одной категории Анонимных Чего-либо*, хотя, читая всю ту хрень, что пишут обо мне, вполне можно было бы так подумать. За то, чтобы хотя бы прикоснуться к той жизни, которой я живу, многие продали бы свою почку. И все же мне приходится напоминать себе о том, что и этому дню наступит конец; убеждать себя, что, если я смог пережить вчерашний день, то смогу пережить и сегодняшний.

Дав себе этот каждодневный, но такой необходимый «пинок», я бросаю взгляд на заурядные цифровые часы на отельной прикроватной тумбочке. Они показывают 11:47, что вполне соответствует моему понятию о том, что значит вставать ни свет ни заря. Но с ресепшена звонили уже дважды, пытаясь разбудить меня, за чем последовал вежливый, но вполне настойчивый звонок нашего менеджера, Олдоса. Сегодня, быть может, и всего лишь еще один день, но он уже весь расписан по минутам.

Точно по расписанию я должен появиться в студии, чтобы записать несколько последних гитарных треков для какой-то исключительно Интернет-версии первого сингла с нашего только что вышедшего альбома. Ох, уж эти их рекламные трюки. Та же песня, новое звучание гитары, несколько вокальных дополнений – и люди уже готовы платить за это несколько лишних долларов. «В наши дни нужно получать доллар с каждого десятицентовика», - как часто любят напоминать нам работники лейбла.


После записи в студии у меня ланч с каким-то репортером из «Shuffle»**. Эти два мероприятия, и есть, собственно то, что теперь представляет собой моя жизнь: создавать музыку - что я люблю, и говорить о музыке - что я терпеть не могу. Но это две стороны одной монеты. Когда Олдос звонит во второй раз, я, наконец, откидываю одеяло и беру с прикроватного столика пузырек с лекарством, которое мне выписали. Это какая-то седативная фигня, которую мне надлежит принимать каждый раз, когда я ощущаю тревожность.

Тревожно – это то, как я себя обычно чувствую. К тревожности пришлось привыкнуть. Но с тех пор, как мы выступили с тремя шоу на Мэдисон-сквер-гарден, я начал чувствовать себя иначе. Словно меня в любую минуту засосет во что-то невероятно мощное и болезненное. Водоворотно.

«Разве есть такое слово?» – спрашиваю я себя.

«Ну, раз уж ты разговариваешь сам с собой, то какая, к чертям, разница?» - отвечаю я, глотая пару таблеток. Я натягиваю боксеры и иду к двери в комнату, где меня уже ждет полный кофейник с горячим кофе. Его там оставил какой-нибудь работник отеля, которому, безусловно, дали четкие указания – не попадаться мне на пути.

Я допиваю свой кофе, одеваюсь, спускаюсь по служебному лифту, и выхожу через черный вход, ключ со специальным доступом от которого мне услужливо предложил менеджер по работе с гостями, дабы мне не приходилось проходить через лобби отеля, где меня постоянно поджидала толпа фанатов. Едва я переступаю за порог, в мои легкие стремительно врывается нью-йоркский воздух - достаточно тяжелый, но мне даже нравится, что здешний воздух такой влажный. Он напоминает мне Орегон, с его нескончаемыми дождями, где даже в самый жаркий летний день по небу плывут воздушные кучевые облака, чьи тени постоянно напоминают, что лето скоротечно и дожди вскоре вернутся.

В Лос-Анджелесе, где я на данный момент живу, дождей практически не бывает. И жара стоит почти круглый год. Но это засушливая жара. И люди там прикрываются этой засушливостью перед всеми преимуществами жарких, но покрытых смогом городов. «Может быть, у нас сегодня и сорок один градус, но, по крайней мере, у нас сухой климат», - хвастаются они.


А в Нью-Йорке климат влажный, и к тому времени, когда я подхожу к студии, что находится в десяти кварталах от отеля, в унылом местечке на Западных пятидесятых улицах, волосы, которые я прячу под кепкой, уже насквозь мокрые. Я достаю сигарету из кармана и зажигаю ее трясущимися руками. Этот легкий тремор у меня уже год или около того. После обширных медицинских обследований врачи заявили, что это всего лишь нервы, и посоветовали мне заняться йогой.

Когда я подхожу к студии, Олдос уже ждет меня снаружи под навесом. Он оглядывает меня, мою сигарету и снова смотрит мне в лицо. Судя по тому, как он это делает, я могу сказать, что он пытается решить, какого копа сыграть – хорошего или плохого. И очевидно, выгляжу я весьма дерьмово, потому что он выбирает первое.

- Доброе утро, солнышко, - весело говорит он.

- Да? И что доброго в этом утре? – говорю я, стараясь, чтобы это звучало как шутка.

- Вообще-то, уже день. И мы опаздываем.

Я тушу сигарету. Олдос, почти ласково, кладет свою гигантскую ладонь мне на плечо.

- Нам просто нужен один гитарный трек для «Sugar», чтобы мы могли немного изменить эту композицию, и тогда фанаты с радостью раскупят ее по-новой, - он смеется, качая головой на то, во что превратился этот бизнес. - Потом у тебя ланч с репортером Shuffle, около пяти - фотосессия всей группой для той акции – Fashion Rocks – что устраивает Times, затем несколько коктейлей с «денежными мешками» с лейбла и после этого я отправлюсь в аэропорт. Завтра у тебя короткая встреча с общественностью. Просто улыбайся и много не болтай. После этого будешь предоставлен сам себе до самого Лондона.

«Предоставлен сам себе? Это, типа, противоположность тому, чтобы находиться в теплом кругу семьи, когда мы все вместе?» - говорю я. Но только я говорю это про себя. Кажется, в последнее время я все больше и больше разговариваю именно с самим собой. Хотя, если подумать, это, наверное, даже хорошо.

Но на этот раз я действительно буду принадлежать самому себе. Олдос и остальная часть нашей группы сегодня улетают в Англию. Я должен был лететь вместе с ними, но потом сообразил, что сегодня пятница тринадцатое, и решил, - к чертям этот полет! Я и без того страшился этого тура, поэтому, чтобы не сглазить его еще больше, я решил, что не полечу в день, который официально провозглашен Днем Неудачи. Поэтому я заставил Олдоса забронировать мне билет на следующий день. В Лондоне мы снимаем клип и перед началом европейской части нашего тура у нас пройдет целая куча пресс-конференций, так что я вовсе не пропускаю концерт или что-то в этом роде - только встречу с режиссером нашего клипа. А мне до лампочки его творческое видение. Когда начнем снимать, просто буду делать, что он скажет.


Я следую за Олдосом в студию и вхожу в звуконепроницаемую кабину, где есть только я и ряд гитар. По другую сторону стекла сидит наш продюсер, Стим, и звукооператоры. Олдос присоединяется к ним.

- Так, Адам, - говорит Стим, - еще один трек для проигрыша и припева. Просто чтобы сделать этот хук*** еще более приставучим. А мы поиграем с вокалом, когда будем миксовать.

- Цепляющий. Приставучий. Понял. – Я надел наушники и взял в руки гитару, чтобы настроить ее и разогреться. Я стараюсь не замечать, что не смотря на то, что Олдос сказал мне несколько минут назад, я уже чувствую, словно я предоставлен только самому себе. Я в одиночестве в звуконепроницаемой кабинке. «Не передергивай, а», - говорю я себе. - «В технологически оснащенных студиях именно так и записывают музыку». Единственная проблема в том, что я чувствовал себя точно также несколько дней назад в Гарден. Там, на сцене, перед восемнадцатью тысячами фанатов, рядом с людьми, которые когда-то были моей семьей, я чувствовал себя таким же одиноким, как в этой кабинке.

И все же, могло быть и хуже. Я начинаю играть, пальцы проворно скользят по грифу, я встаю со стула, бью по струнам, нещадно истязаю гитару до тех пор, пока она не начинает визжать и кричать именно так, как я того хочу. Ну или почти так, как я того хочу. В этой комнате возможно подборка гитар на сотню тысяч долларов, но ни одна из них не звучит так же хорошо, как моя старенькая Ле Пол Джуниор – гитара, которая была со мной с незапамятных времен, та, с которой я записал наши первые альбомы. Та, которую я в порыве глупости или высокомерия или еще чего, позволил выставить на благотворительный аукцион. Блестящие дорогостоящие заменители никогда не звучали и не чувствовались так, как надо. И все же, когда я выжимаю из них оглушительные ноты, я забываюсь на секунду-другую.

Но все заканчивается слишком быстро. И вот Стим и звукооператоры уже по очереди пожимают мне руку и желают удачи в туре, а Олдос провожает меня к двери и усаживает в машину, и мы мчимся по Девятой Авеню к SoHo, отелю, в ресторане которого, как посчитал публицист с нашего звукозаписывающего лейбла, будет здорово провести интервью. Неужели они думают, что если мы засядем в таком дорогом публичном месте, будет меньше шансов, что я ляпну что-то не то? Я еще помню те времена в самом начале, когда интервьюеры писали для журналов или в блог, и по большей части были нашими фанатами, они в основном хотели говорить с нами о рок-музыке – обсуждать саму музыку – и говорить они хотели со всеми нами. Чаще всего это превращалось в обычную беседу, когда все выкрикивают свои мнения, стараясь перекричать друг друга. В то время мне никогда не приходилось следить за тем, что я говорю. А сейчас репортеры допрашивают меня и остальных участников группы по отдельности, словно они копы, которые держат нас в разных камерах и пытаются заставить нас сдать друг друга.


Мне нужно покурить перед тем, как я войду, поэтому мы с Олдосом стоим перед отелем под палящим полуденным солнцем, а вокруг нас собирается небольшая толпа людей, которые претворяются, что вовсе не пялятся на меня. Вот в чем разница между Нью-Йорком и всем остальным миром. Люди здесь сходят с ума по звездам точно так же, как и везде, но нью-йоркцы – или, по крайней мере, те, кто считают себя людьми с утонченным вкусом и слоняются по таким вот кварталам возле отелей SoHo, как тот, где сейчас стою я, – делают вид, что им это по барабану, даже при том, что они так откровенно пялятся на меня из-под своих трехсотдолларовых солнечных очков. И конечно, они выражают свою крайнюю презрительность, когда кто-нибудь из иногородних нарушает это неписанное правило и подходит, спрашивая автограф, как, например, только что сделали две девушки в кофтах с надписью «Университет Мичигана», к огромному раздражению стоящего неподалеку трио снобов, которые наблюдают за девушками, периодически закатывая глаза и посылая в мою сторону взгляды, полные сочувствия. Словно это девушки являются проблемой.

- Нам нужно тебя лучше маскировать, Дикарь, - говорит Олдос, как только девушки, хихикая от восторга, удаляются. Он теперь единственный, кому позволено так меня называть. Раньше это было распространенным прозвищем, по сути произошедшим из-за моей фамилии, Уайлд. (прим. пер.: игра слов, фамилия Адама – Wilde, Дикарь в оригинале – Wilde Man) Но однажды я разгромил номер в отеле, и после этого таблоиды всерьез окрестили меня «Дикарем».

Затем словно по сигналу появляется фотограф. Невозможно простоять и трех минут перед таким фешенебельным отелем, чтобы не появились папарацци.

- Адам! Брин внутри? – Совместное фото с Брин стоит четырех фото с одной моей персоной. Но после того как сверкнула первая вспышка, Олдос закрывает одной рукой объектив парня, а другой – мое лицо.

Пока он проталкивает меня внутрь, он снабжает меня основной информацией.

- Эту репортершу зовут Ванесса ЛеГранд. Она не ворчливого типа, что ты так люто ненавидишь. Она молоденькая. Не моложе тебя, думаю, ей около двадцати. Раньше писала для блога, но затем ее переманили в Shuffle.


- Для какого блога? – прерываю я его. Олдос редко так детально описывает репортеров, разве что на это есть причина.

- Не уверен. Кажется, Gabber.

- О, Олд, это же дерьмовый сайт, который только сплетни и распространяет.

- А Shuffle не распространяет. И к тому же это эксклюзив для обложки.

- Ладно. Пофигу, - отвечаю я, толкая двери, ведущие в ресторан. Внутри все столики из стекла и метала, и пуфы, обитые кожей, как и в куче прочих мест, где я бывал. Все эти рестораны думают, что они представительского класса, а на самом деле это просто чересчур стилизованные Макдольнадсы с завышенными ценами.

- Вон она, за столиком в углу, блондинка с темными прядями, - говорит Олдос. – Она милашка. Не то чтобы у тебя недостаток в милашках. Черт, не говори Брин, что я это сказал. Хорошо, забудь об этом. Я буду здесь, в баре.

Олдос останется на интервью? Вообще это работа публициста, только вот я отказался от сопровождения публицистов. Должно быть, я действительно кажусь странноватым.

- Будешь моей нянькой? – спрашиваю я.

- Нет. Просто подумал, что тебе может понадобиться поддержка.

Ванесса ЛеГранд симпатичная. Или скорее даже подойдет термин "сексуальная". Неважно. Судя по тому, как она облизывает губы и откидывает назад волосы, она осознает сей факт, а это как раз и разрушает должный эффект. Вверх по запястью извивается тату в виде змеи, и я готов поставить наш платиновый альбом на то, что у нее и на копчике есть тату. И конечно, когда она тянется за сумочкой, чтобы достать оттуда свой цифровой диктофон, из-за пояса ее джинсов с заниженной талией показывается маленькая набитая стрела, указывающая вниз. Классика жанра.

- Привет, Адам, - произносит Ванесса, заговорщически глядя на меня, словно мы старые приятели. – Можно я для начала скажу, что я ваша огромная фанатка? «Возмещение Ущерба» помог мне пережить кошмарный год после разрыва на выпускном курсе колледжа. Поэтому, спасибо.


- Эм, не за что.

- И поэтому я хочу отплатить добром за добро, написав самую лучшую статью о Shooting Star когда-либо видевшую свет. Так что как насчет того, чтобы сразу перейти к сути дела и покончить с этим.

Перейти к сути дела? Интересно, люди понимают хоть половину той чуши, что иногда слетает с их уст? Ванесса, кажется, хочет казаться дерзкой или развязной или пытается заполучить мое доверию с помощью откровенности или показать какая она настоящая, что бы это ни было, я не купился.

- Конечно, - все что я отвечаю.

Подходит официант, чтобы принять наш заказ. Ванесса заказывает салат, я – пиво. Ванесса листает свой молескин.

- Я знаю, что мы должны говорить о «Милом Кровопийце»… – начинает она.

И я мгновенно хмурюсь. Это именно то, о чем мы и должны говорить. Поэтому я здесь. Не для того, чтобы быть друзьями. Не для того, что делиться секретами, а потому, что это часть моей работы, рекламировать альбомы Shooting Star.

Ванесса вновь включает коварную соблазнительницу.

- Я слушала этот альбом неделями, а я из тех непостоянных девушек, которым трудно угодить, - смеется она. Я слышу, как Олдос недалеко от меня прочищает горло. Я перевожу взгляд на него. Он натянуто улыбается и показывает мне два поднятых вверх больших пальца. Он выглядит нелепо. Я поворачиваюсь к Ванессе и заставляю себя улыбнуться в ответ.

- И теперь, когда вышел ваш второй альбом на таком крупном лейбле, и я думаю, мы все можем согласиться, что ваше звучание определенно стало жестче, я жажду написать сравнительный анализ. О том, как вы эволюционировали из группы, играющей эмо-кор, в потомков агита-рока.

Потомков агита-рока? Подобная самолюбовательная исследовательская хрень вначале серьезно вводила меня в заблуждение. Что касается меня, я писал песни: аккорды, ритм, слова, куплеты, проигрыши и хуки. Но затем, покуда мы становились популярнее, люди начали препарировать наши песни, как лягушек в классе биологии, до тех пор, пока не остались лишь кишки – маленькие кусочки, гораздо меньшие чем то, что было в начале.


Я закатываю глаза, но Ванесса сосредоточена на своих записях.

- Я слушала некоторые невыпущенные вещицы из вашего самого раннего репертуара. Они такие миленькие, я бы даже сказала сентиментальные, если сравнивать с тем, что вы играете сейчас. И я читала абсолютно все когда-либо написанное о вас, ребята, каждую запись в блогах, каждую статью в журналах. И почти все говорят о так называемом периоде «черной дыры» у Shooting Star, но никто, по сути, не раскрывает, что это. Да у вас была небольшая популярность во время вашего инди периода, все было хорошо, вам пророчили большое будущее, а затем этот промежуток тишины. Ходили слухи о том, что вы распались. А затем выходит «Возмещение Ущерба». И, пуф! – Ванесса делает движение руками, имитирующее взрыв.

Довольно театральный жест, но он не так уж далек от истины. Альбом «Возмещение Ущерба» вышел два года назад, и в течение месяца со дня выхода, сингл «Живой» ворвался в национальные чарты и распространился с невероятной скоростью. Мы даже шутили, что не было и часа в радиовещании без этой песни. Затем в чарты метнулась композиция «Мост», и вскоре уже весь альбом взбирался по лестнице к первому месту в чарте iTunes, что в свою очередь подвигло каждый Валмарт**** в стране забить прилавки нашими дисками, и вот мы уже спихивали с первого места в Биллборде Леди Гагу. Какое-то время казалось, что наш альбом был в айподе каждого представителя молодежи в возрасте от двенадцати до двадцати четырех. Уже через несколько месяцев, наша почти забытая группа из Орегона была на обложке журнала Time с заголовком «Нирвана этого Тысячелетия».

Но ничто из этого не новость. Все это было задокументировано множество раз, просто до тошноты, об этом писал и Shuffle. Поэтому я не очень понимаю, куда ведет Ванесса.

- Знаешь, всем кажется, что ваше более жесткое звучание заслуга Гаса Алена, который спродюсировал «Возмещение Ущерба».

- Ну да, - говорю я, - Гас любит зажигать.

Ванесса делает глоток из своего стакана с водой. Я слышу звон ударяющегося о стекло металлического пирсинга.


- Но это не Гас написал песни, лежащие в основе всей этой шумихи. Это ты их написал. Вся эта грубая энергия и эмоции – все твое. Думаю, можно сказать, что «Возмещение Ущерба» самый яростный альбом десятилетия.

- Подумать только, мы планировали его как самый счастливый.

Ванесса смотрит на меня и сужает глаза.

– Это был комплимент. Этот альбом стал отдушиной для многих, включая меня саму. И вот к чему я веду. Все знают, что что-то произошло во время той «черной дыры». Это все равно когда-нибудь всплывет, так почему бы не проконтролировать выход этой информации? На кого ссылается «Возмещение Ущерба»? – спрашивает она, делая в воздухе кавычки. – Что с вами, ребята, случилось? Или лучше спросить, что случилось с тобой, Адам?

Наш официант приносит салат Ванессы. Я заказываю второе пиво и не отвечаю на нее вопрос. Просто не произношу ни слова, опустив глаза вниз. Потому что в одном Ванесса права. Мы действительно контролируем выход информации. В самом начале нам задавали этот вопрос постоянно, но мы просто давали весьма расплывчатые ответы, вроде «просто у нас заняло время, чтобы найти наше звучание, написать песни». Но теперь наша группа настолько широко известна, что у наших публицистов есть список тем, вопросы на которые репортерам запрещено задавать: это отношения Лиз и Сары, мои и Брин, проблемы Майка с наркотиками, и конечно период «черной дыры» у нашей группы. Но Ванессе, кажется, забыли напомнить об этом. Я кидаю взгляд в сторону Олдоса, в поисках хоть какой-то помощи, но он погружен в занимательную беседу с барменом. Да уж, хороша поддержка.

- Название относится к войне, - говорю я. - Мы уже объясняли это раньше.

- Ну да, - отвечает она, закатывая глаза. – Ведь слова в твоих песнях та-акие политические.

Ванесса смотрит на меня своими большими голубыми глазищами. И это одна из репортерских уловок: создать неловкую, напряженную тишину и подождать, когда объект расколется, не выдержав. Со мной это не срабатывает. Я могу переглядеть кого угодно.


Вдруг взгляд Ванессы становится холодным и жестким. Она, очевидно, сняла свою беззаботную, кокетливую маску, и теперь смотрит на меня с твердым намерением. Она выглядит почти голодной, но это определенное улучшение, потому что теперь она хотя бы показала свою натуру.

- Что случилось, Адам? Я знаю, что там есть какая-то история, та самая история «Shooting Star», и я буду той, кто ее расскажет. Что такого случилось, что превратило инди-поп группу в новый рок-феномен?

Я чувствую, как в животе все завязывается тугим узлом.

- Жизнь случилась. И нам потребовалось время, чтобы написать новый материал…

- Тебе понадобилось, ты хочешь сказать, - прерывает меня Ванесса. – Ведь это ты написал оба ваших последних альбома.

Я только пожимаю плечами.

- Ну же, Адам! «Возмещение Ущерба» – твое детище! Это же шедевр. Ты должен гордиться им. И я так же знаю, что за этим стоит какая-то история, история группы, твоя история. И этот огромный шаг вперед от малоизвестного инди квартета до всемирно известных заводил панков – это твоя заслуга. Ведь это же ты стоял на сцене, получая статуэтку Грэмми за лучшую песню. Как ты себя при этом чувствовал?

Дерьмово.

- Если ты забыла, вся группа выиграла в номинации Лучший Новый Артист. И это было больше года назад.

Она кивает.

- Послушай, я не пытаюсь занизить чьи-то заслуги или теребить старые раны. Я просто пытаюсь понять эту перемену. В звуке. В словах. В динамике группы, - она одаривает меня знающим взглядом. – Все знаки указывают на то, что это ты был катализатором.

- Не было никакого катализатора. Мы просто искали новый звук. Такое случается повсеместно. Как, например, Дилан, ставший электронщиком. Или как Лиз Фэйр, которая перешла на коммерческое телевидение. И людям свойственно сходить с ума, когда что-то не соответствует их ожиданиям.

- Я просто уверена, что в вашем случае – это нечто другое, - продолжает Ванесса, подаваясь вперед над столиком так сильно, что он врезается мне ребра, из-за чего мне приходится применить силу, чтобы отодвинуть его назад.


- У тебя, очевидно, есть своя теория, так что не позволяй правде встать на пути.

В ее глазах на секунду что-то сверкает, и я думаю, что по-настоящему разозлил ее, но затем она поднимает руки. У нее обгрызены ногти.

- Хочешь услышать мою теорию? – протягивает она.

Не особенно.

- Валяй.

- Я разговаривала с некоторыми людьми, с которыми ты ходил в среднюю школу.

Я чувствую, как застывает все мое тело, каменея буквально за секунду. Всю свою концентрацию я направляю на то, чтобы поднести к губам стакан и претвориться, что делаю из него глоток.

- Я не знала, что ты ходил в ту же школу, что и Миа Холл, - легко говорит она. – Знаешь ее? Виолончелистка? Она начинает создавать шумиху в их мире. Ну, или как можно назвать шумиху в мире классической музыки. Возможно гул.

Стакан трясется в руке. Мне приходится задействовать вторую, чтобы опустить его на стол, не расплескав содержимое на себя. «Все, кто действительно знают, что тогда произошло, не стали бы с ней говорить», - напоминаю я себе. - «Сплетни, даже если они правдивые, они как пламя: перекрой им воздух, и они погаснут и умрут».

- В нашей школе отличная программа по изучению искусства. Своего рода рассадник музыкантов, - объясняю я.

- Ну да, это логично, - кивая, отвечает Ванесса. – Там также ходят слухи, что вы с Мией в бытность старшеклассников являлись парой. Что довольно забавно, учитывая, что об этом нигде ранее не писалось, а ведь это заслуживающая внимания деталь.

Образ Мии вспыхивает перед моими глазами. Семнадцатилетняя, с темными глазами, полными любви, энергии, страха, музыки, секса, магии, горя. Ее ледяные руки. Мои собственные ледяные руки, которые сейчас вцепились в стакан, с ледяной жидкостью.

- Да, это была бы весьма заслуживающая внимания деталь, если бы она была правдой, - отвечаю я, заставляя себя говорить ровным тоном. Я делаю еще один глоток и подаю официанту знак, принести еще один стакан пива. Уже третий, хороший десерт за ланчем.


- Так это неправда? – скептически спрашивает она.

- Принятие желаемого за действительное, - отвечаю я. – В школе мы едва ли и парой слов перекинулись.

- Да, я не нашла ни одного человека, который достаточно хорошо знал бы кого-нибудь из вас, чтобы подтвердить это. Но затем мне в руки попал один старый школьный альбом, и там была милая фотография с изображением вас двоих. Вы вполне были похожи на сладкую парочку. Вот только загвоздка в том, что под фото нет имен, только странная подпись. Так что, если не знаешь, как выглядит Миа, запросто можешь пропустить его.

Ну, спасибо тебе, Ким Шейн: лучшая подруга Мии, королева школьных альбомов и местная папарацци. Мы не хотели, чтобы она использовала ту фотографию, но Ким тайком вклеила ее, не подписывая наших имен, а лишь эту глупую кличку.

- «Красавец и Чудачка»? – спрашивает Ванесса. – У вас даже было прозвище.

- Используешь школьный альбом в качестве своего источника? Что дальше? Википедия?

- Ну, ты то вряд ли надежный источник. Ты сказал, что вы «едва ли парой слов перекинулись».

- Послушай, правда в том, что, может, мы встречались пару недель, как раз когда делались снимки. Но, у меня, между прочим, было полно девушек в средней школе, - говорю я, одаривая ее своей лучшей усмешкой плейбоя.

- Значит, ты не видел ее с самой школы?

- С тех самых пор, как она уехала в колледж, - говорю я. По крайней мере, эта часть – сущая правда.

- Так как же получилось, что когда я задавала этот же вопрос остальным участникам группы, в ответ получала только «без комментариев»? – спрашивает она, жестко глядя на меня.

Потому что, какое бы дерьмо с нами не произошло, мы все равно остаемся преданными друг другу. По крайней мере, в этом. А вслух заставляю себя произнести:

- Потому что там нечего рассказывать. Я думаю, таким людям, как ты, нравится этот сериальный аспект, ну знаешь, когда два знаменитых музыканта, которые учились в одной школе, были парочкой.


- Таким людям, как я? – уточняет Ванесса.

Стервятникам. Кровопийцам. Душегубам.

- Репортерам, - отвечаю я. – Вы ведь без ума от сказок.

- А кто нет? – говорит Ванесса. – Хотя, жизнь той девушки вряд ли можно даже попытаться назвать сказкой. Она потеряла всю свою семью в автокатастрофе.

Ванесса притворно передергивает плечами, как обычно делают люди, когда говорят о чьих-то бедах, которые никак не связаны с ними, которые их не коснулись, и никогда не коснуться. Я никогда в своей жизни не бил женщину, но на секунду мне хочется хорошенько ей врезать, чтобы заставить почувствовать хоть часть той боли, о которой она так легко рассуждает. Но я сдерживаюсь, и она, ничего не заметив, продолжает.

- Кстати о сказках, у вас с Брин Шредер будет ребенок? Я то и дело вижу, что таблоиды упоминают её растущий живот.

- Нет, - отвечаю я. – Мне, по крайней мере, ни о чем таком не известно.

Я уверен, что Ванесса в курсе, что вопросы о Брин также под запретом, но если разговоры о предполагаемой беременности Брин отвлекут ее, да будет так.

- Тебе, по крайней мере, о таком не известно? Вы ведь все еще встречаетесь? – Боже, ну и голод в ее глазах. Все эти ее разговоры о том, что она хочет написать сравнительный анализ о нас, все эти ее навыки сыщика – ничто. Она, так же как и все журналисты и преследующие нас фотографы, хочет первой откапать сенсацию, будь то о рождении: «У Адама и Брин будет двойня?», или смерти: «Брин говорит своему Дикарю: "Все кончено!”». Ни одна из историй не является правдивой, но иногда я вижу эти заголовки на различных желтых газетенках буквально в одно и то же время.

Я думаю о доме в Лос-Анджелесе, в котором мы с Брин вместе живем. Или скорее совместно населяем. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мы были вместе больше недели. Она снимается в двух-трех фильмах в год, и только что открыла свою продюсерскую контору. Поэтому между ее съемками, промоушн-кампаниями к фильмам, поисками материала для продюсирования и тем временем, что я провожу в студиях или в туре, у нас, кажется, совсем не осталось времени друг на друга.


- Да, мы с Брин все еще вместе, - отвечаю я Ванессе. – И она не беременна. Ей просто сейчас нравятся эти летящие кофточки, и все почему-то считают, что она скрывает свой живот. Это не так.

По правде говоря, я иногда думаю, что Брин надевает эти кофточки специально, чтобы все наблюдали за ее животом, словно она хочет подразнить судьбу. Она серьезно хочет детей. И хоть общеизвестно, что ей двадцать четыре, на самом деле ей двадцать восемь, и она утверждает, что ее часы тикают и все такое. Но мне двадцать один, и мы с Брин вместе всего лишь год. И мне плевать, что Брин говорит, будто моя душа гораздо старше, словно я уже прожил целую жизнь. Даже если бы мне было сорок один, и мы с Брин только что отпраздновали двадцать лет совместной жизни, я бы все равно не хотел ребенка от нее.

- Она присоединится к тебе в туре?

Когда она упоминает тур, я чувствую, как начинает свербеть у меня в горле. Тур, длиной в шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь. Я мысленно поглаживаю свою баночку с таблетками, и становлюсь спокойнее, зная, что она там, но я не так глуп, чтобы доставать таблетку перед Ванессой.

- Что, прости? – спрашиваю я.

- Вы с Брин собираетесь встретиться во время тура?

Я представляю Брин в туре, со всеми ее стилистами, инструктором по пилатесу, с ее последней диетой.

- Возможно.

- Тебе нравится жить в Лос-Анджелесе? – спрашивает Ванесса. – Ты совсем не похож на парня калифорнийского типа.

- По крайней мере, там сухой климат.

- Что?

- Ничего. Просто шутка.

- А, понятно, - Ванесса скептически осматривает меня. Я давно уже перестал читать интервью о себе, но когда занимался этим, слова вроде непостижимый часто проскальзывали там. Так же как и высокомерный. Неужели люди видят меня таким?

К счастью, наш запланированный час истекает. Она закрывает свою записную книжку и просит принести счет. Я ловлю полный облегчения взгляд Олдоса и показываю ему, что мы заканчиваем.


- Было приятно познакомиться с тобой, Адам, - говорит она.

- Да, с тобой тоже, - вру я.

- Должна сказать, ты человек-загадка, - она улыбается, и ее зубы светятся ненатуральной белизной. – Но я люблю загадки. Как и твои песни, все эти вызывающие ужас картинки, которые всплывают при прослушивании «Возмещение Ущерба». Да и слова песен с нового альбома тоже весьма загадочные. Ты знаешь, некоторые критики задаются вопросом, может ли «Милый Кровопийца» соответствовать уровню напряженности в «Возмещение Ущерба»…

Я знаю, что за этим последует. Слышал много раз до этого. Стандартная уловка репортеров. Намекают на мнения других критиков, чтобы косвенно выразить свое мнение по этому поводу. И я знаю, что на самом деле она спрашивает, даже если она сама не догадывается: «Как чувствуешь себя, осознавая, что единственное стоящее твое творение появилось благодаря самой ужасной потере?»

Это уже чересчур. Брин с ее животом. Ванесса с моим школьным альбомом. Сама мысль о том, что ничто не свято. Все идет в ход. И что моя жизнь принадлежит всем кроме меня самого. И шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь, шестьдесят семь. Я с силой толкаю столик так, что стаканы с водой и пивом проливаются ей на колени.

- Какого…?

- Интервью окончено, - рычу я.

- Я знаю это. Что ты бесишься-то?

- Потому что ты всего лишь очередной стервятник! Это ни хрена не имеет отношения к музыке. А только к тому, чтобы все разодрать в клочья.

Глаза Ванессы нервно бегают, пока она нащупывает свой диктофон. Прежде чем у нее появляется шанс снова включить его, я беру устройство и швыряю об стол, разбивая в дребезги, а затем опускаю в стакан с водой для надежности. Моя рука трясется, а сердце громыхает в груди, и я чувствую, как начинается паническая атака, та самая, когда мне кажется, что я умру.

- Что ты наделал? – кричит Ванесса. – У меня же нет запасного.

- Хорошо.

- И как я теперь должна писать статью?


- Ты называешь это статьей?

- Да. Некоторым из нас приходиться работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь, ты изнеженный, несдержанный засра-

- Адам! – Олдос мгновенно оказывается возле меня, и кладет три стодолларовые купюры на стол. – Это вам на новый диктофон, - говорит он Ванессе, перед тем, как вытолкать меня из ресторана и посадить в такси. Он сует очередную стодолларовую купюру водителю, не заостряя внимания на моей выходке. Олдос достает из моего кармана бутылочку, прописанную врачом, вытряхивает таблетку себе на ладонь и говорит:

- Открой рот, - словно он моя мамочка.

Он ждет, пока мы не окажемся в нескольких кварталах от моего отеля, пока я не выкурю две сигареты, и не проглочу еще одну успокоительную таблетку.

- Ну и что там произошло?

Я рассказываю ему. О ее вопросах про «черную дыру». Про Брин. Про Мию.

- Не волнуйся. Мы можем позвонить в Shuffle. Пригрозим, что откажемся от эксклюзива, если они не заменят журналиста для этой статьи. Может, это и попадет в таблоиды или в Gabber на несколько дней, но там не о чем переживать. Все забудется.

Олдос говорит все это спокойным голосом, словно: «Эй, это всего лишь рок-н-ролл», но я вижу беспокойство в его глазах.

- Я не могу, Олдос.

- Не волнуйся об этом. Тебе не нужно. Это всего лишь статья. Мы все уладим.

- Я не только об этом. Я просто больше не могу.

Олдос, который, я думаю, ни разу полноценно не выспался с тех пор, как впервые отправился в тур с Aerosmith, на секунду позволяет усталости отразиться в его чертах. Затем снова он переключается в режим менеджера.

- У тебя просто предгастрольное истощение. Со всеми великими случалось, - уверяет он меня. – Как только окажешься в пути, перед толпой фанатов, почувствуешь их любовь, адреналин, музыку, ты зарядишься этой энергией. В смысле, тебя, конечно, там поджарит, но это будет по-хорошему. А там наступит ноябрь, и когда все закончится, сможешь расслабиться, поехать на какой-нибудь необитаемый остров, где никто тебя не знает, где всем пофигу на то, кто такие Shooting Star. Или кто такой дикий Адам Уайлд.


Ноябрь? Сейчас только август. Это целых три месяца. А тур длится шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь. Я повторяю это как молитву, за исключением того факта, что эффект это производит с точностью обратный от того, какой должны производить молитвы. Мне хочется зажать волосы в кулаках и с силой дернуть.

И как я могу рассказать Олдосу и всем остальным, что музыка, адреналин, любовь и все то, что должно облегчить трудности, уже не помогает? И все что осталось – это водоворот. И я в самом его центре.

Все тело сотрясает дрожь. Я теряю контроль. День может и длится всего лишь двадцать четыре часа, но иногда прожить даже один из них кажется столь же невозможным, как покорить Эверест.

_______________
* Имеется в виду программа «12 шагов», применение которой очень распространено в различных обществах Анонимных Алкоголиков, Анонимных Наркоманов и т.п.

** «Shuffle» - журнал о независимой музыке, акцентирующий свое внимание на инди-исполнителях, в Северной и Южной Каролине.

*** Хук - часть песни или композиции, которая каким-либо образом выделяется и особенно нравится слушателю, "цепляет" его.

**** Уолмарт (англ. Wal-Mart) - крупнейшая в мире розничная сеть, в которую входит 8838 магазинов в 15 странах. В их числе — как гипермаркеты, так и универсамы, продающие продовольственные и промышленные товары.
_____________________________________________________________________________________
Переводчик: miss_darkness

Редакторы: FoxyFry, Bellissima




следующая страница >>