prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 17 18
Издательство «Советский писатель»,


г. Москва, 1989 год.

ISBN 5-265-00885-3

Перевод с осетинского — Игорь Булкаты

Оцифровка — dziglo (2013 г.)

В романе осетинского прозаика Михаила Булкаты действуют персонажи нартского эпоса. Сказочный герой Сослан Нарты попадает в Третий мир. Люди, населяющие его, по воле правителей купаются в молочном озере, которое дарует бессмертие, вечное блаженство, убивает память о прошлом. Они не знают, что такое любовь или сострадание к ближнему. Постепенно Третий мир предстает как система чудовищного подавления личности — крах ее, по мысли автора, неизбежен.

Михаил Булкаты

СЕДЬМОЙ ПОХОД СОСЛАНА НАРТЫ

Роман

I


Сослан Нарты возвратился из страны далимонов1. Уже вечерело, когда он приблизился к границам загробного мира. Его конь, Дзындз-Аласа, чуял, что хозяин доволен походом, и, временами резво переходя на галоп, вострил маленькие ушки.

Сослан не считал нужным изменять земным привычкам и иногда покидал пределы загробного мира, даже не спросившись у владыки Барастыра2. Да и как он мог сидеть сложа руки в светлой обители или по вечерам при мягком свете солнца мертвых3 предаваться пляскам и играм, если его давнишние враги далимоны и здесь не давали покоя лучшим сынам рода Сослана. Они строили козни и после прихода Сослана в загробный мир. В полночь, когда весь рай погружался в блаженный сон, далимоны обвязывали свои копыта кусками войлока и, прокравшись к спящим, похищали то одного, то другого.

Затем похищенного пинком проталкивали за Царцдзу4, бросали в Сау Цыззы Цасс5 и мололи на дьявольской мельнице. Но этого им было мало. Вдобавок ко всему они еще и бахвалились своими злодеяниями: мы-де не сможем прожить и минуты, если жернов нашей мельницы перестанет вращаться и мы лишимся возможности отплясывать на земле отцов, устланной красновато-серым помолом человеческих костей! «Вот тебе и справедливость нашего владыки Барастыра! Далимонам страдания людей доставляют радость, но каково нам! Нет, дальше так продолжаться не может! Они похитили моего деда Ахсартага, брата его Ахсара и нашего доблестного Кандза! До каких пор нам терпеть?.. Больше же всего меня удивляет, что сын Хыза Челахсартаг6 и вождь далимонов Дзацу почему-то исчезли одновременно. Правда, коварный Челахсартаг — мой кровник, ничего хорошего от него ждать не следует, но как-никак он — человек, и я не могу променять его на этих поганых далимонов!.. Место Дзацу занял его пронырливый и хитрый сын Куза, и теперь все злодеяния против нашего рода творит он. Но у сына Хыза не осталось никого, и если эти оборотни замучили и его, то даром им это не пройдет, будь Челахсартаг хоть трижды моим врагом!» — думал Сослан.


Барастыр привык приносить в жертву далимонам человеческие жизни, и, когда Сослан заговаривал с ним об этих бесчинствах, он разводил иссохшими руками и скрипел: «Что ж делать, ма хур7, существование далимонов только на этом и зиждется. Жернов дьявольской мельницы должен вращаться непрерывно, иначе они вымрут! А работать вхолостую мельница не может, она должна молоть человеческие кости. Так повелось издавна, и у нас нет сил противостоять злодеяниям. Да что там говорить, они самому богу показали кукиш!»

Сослан убедился, что спорить с Барастыром бесполезно, и, без его ведома отправив к Куза посла, велел передать ему на словах: «Слушай, ты, Куза, или как там еще тебя! Не бери пример со своего поганого отца! Хватит того, что Дзацу вдоволь поиздевался над лучшими сыновьями моего рода! Не подстрекай своих ублюдков и не разжигай огонь войны между двумя родами!» Но тот — хоть бы хны! «Раз уж ты стоишь на своем, я покажу тебе, как похищать жителей рая!» — разозлился Сослан и решил устроить группе далимонов засаду. И как только те перешли границу загробного мира, он напал на них, девятерых прикончил, семерых взял в плен и собственноручно бросил в котел с кипящей смолой, а еще пятеро сбежали.

Узнав о засаде, Барастыр рассвирепел: «Мало этим Нартам того, что весь наземный мир плясал под их дудку, теперь они и здесь качают права! Что толку в том, что кривоногий Сослан перебил нескольких далимонов? Или он надеется, что хвостатые чудища сами остановят жернов мельницы? Как бы не так! И не надейся, Сослан! Напугать их вздумал! Ха-ха! Да теперь Куза пуще прежнего возьмется за моих подопечных, и тогда уж вконец разорится наша благословенная страна!»

«Старый хрыч! — размышлял Сослан, поглаживая ладонью шею коня. — Старый хрыч! Будто наш род виноват в том, что приспешники Дзацу и Куза минуты не могут прожить без мельницы!»

Паче же всего его оскорбили насмешки Куза. «Сослан,— передал тот через посла, — тебя, я вижу, так ничему и не научили уроки моего почтенного отца, царство ему подземное, раз ты по-прежнему пытаешься втянуть меня в свою детскую игру. Иначе бы ты знал, что умертвить далимона можно разве что на его собственной земле, в противном случае на родине далимона рождаются семь малых отпрысков, как капли крови похожих на своего предка, павшего в чужих краях. К тому же вариться в котле с кипящей смолой — адское мучение только для представителей вашего рода, а для далимонов — это все равно что припарки от простуды. Так когда же ты перестанешь шалить, а-а, Сослан? Разве так враждуют со мной?»


«Ну, погоди, Куза! — от злости булатное8 тело Сослана раскалилось докрасна и он с тревогой в голосе кликнул панцирь Церекка и шлем Бидаса9. — Если вместо одного далимона на его родине появляется семь таких же ублюдков, то я заставлю их подыхать на своей земле!.. Нет, невозможно обратить эту нечисть, как невозможно выпрямить собачий хвост! И вряд ли они отступятся от своего. Но ежели их род столь плодовит, я сделаю так, что на одного живого придется семь мертвецов. Смотри, Куза, как бы твой смех не обернулся плачем! Потому ты и плетешь байки, что хочешь завлечь меня к себе на пустырь — это и дураку понятно! — но я и так приду, Куза, и горе тогда тебе!» — Сослан хлестнул коня плетью, Да так, что у того с крупа сошла шкура на пару арчита, а у всадника с ладони — кожа на подметки10, и ворвался в ворота Царцдзу...

И зачем только Сослан думает об этом? Может, он вспоминает прошлое, битву с проклятыми далимонами? Нет! Тем более что при одной мысли об этой нечисти его воротит!

... Во владениях Куза был в разгаре праздник. Видимо, далимонЫ сумели добыть очередную жертву для своей мельницы, и все — от мала до велика — собрались на пустыре. Одни разжигали костры и, зажав под мышками длинные хвосты, с визгом прыгали через огонь. Другие, взявшись за руки, водили хоровод вокруг мельницы, скрежещущей жерновами, словно племенной бугай зубами во время случки, и смачно плевали через плечо в огонь. Третьи уселись в ряд на берегу речки и, положив между поджатыми ногами ступы длиной в два армарина11, толкли мутную воду. Временами они опускали клинообразные подбородки на край ступы, совали, пыхтя и отфыркиваясь, морды в воду и, когда брызги попадали им в глаза, кричали писклявыми голосами: «О-о-о, да будет в изобилии вода в царстве нашего великого повелителя Куза!» Притаившись за глыбой, Сослан наблюдал за толкущими воду и решил, что они в чем-то провинились и их наказали.

Семеро далимонов свалили черного быка, свернули ему шею — от горячего дыхания шерсть зашевелилась на хребте животного. Затем они достали ножи и наточили о хвосты. Прежде чем обезглавить жертву, ей отрезали копыта и, смеясь, стали примерять. Бык заревел, и далимоны подхватили его рев, захихикали, завизжали, запели, а потом обмакнули кисточки хвостов в сочащуюся из культяшек кровь и помазали себе мохнатые лбы. Далимон, следивший за исполнением обряда, отпилил у быка рога, приставил их к голове Куза и торжественно крикнул: «Пусть у тебя вырастут такие же рога, чтобы при одном взгляде на них каждый человек превращался в далимона!» Нахохлившийся Куза приподнялся и важно зашагал к еле живому быку. Остальные устремились за ним. Он подошел к быку и с визгом всадил ему в бок шило. Едва из раны брызнула кровь, семеро далимонов, совершавших обряд, набросились на жертву и стали колоть ее ножами, кололи до тех пор, пока та не захлебнулась в мычании. А окружившие.их далимоны плясали и кричали, плясали и кричали...


Далимоны не ожидали нападения Сослана. Увидев скачущего Дзындз-Аласа, они разбежались, как обезьяны, напуганные внезапным появлением льва, бросили лежащего со свернутой шеей быка и спрятались за мельницей. А те, что толкли воду в ступе, поджали хвосты и бросились врассыпную. Мельники сплыли по желобу и, усевшись на крылья колеса, глазели вверх через щели. Куза не смог вернуть разбежавшихся далимонов и вынужден был сцепиться с Сосланом в одиночку. Сослан занес меч, а Дзындз-Аласа с маху лягнул противника, но Куза увернулся от удара, и тогда конь вспомнил, что далимоны делают все наоборот и с ними надо обращаться так же.

— Берегись ударов со спины и замахивайся на него наоборот! — заговорил Дзындз-Аласа по-человечески и стал надвигаться на Куза задом.

Конь резко выбросил задние копыта и снес Куза череп, обнажив его мозг. Далимон пошатнулся, но не упал. Сверкнул его клинок — он намеревался вспороть коню брюхо, — но Сослан скользнул и в мгновение ока очутился на животе Дзындз-Аласа. Удар пришелся по панцирю. Затем он снова вскочил в седло и, помня совет коня, замахнулся мечом не сплеча, а к себе, словно хотел сгрести Куза в охапку. Лезвие коротко свистнуло, и остаток черепа противника покатился по земле. Из горла вождя далимонов фонтаном брызнула кровь. В ноздри Сослану ударил запах гнили и гноя, и его чуть было не стошнило, но он припал к взмыленной шее Дзындз-Аласа, вдохнул его пот и пришел в себя.

Увидев кубарем покатившуюся голову хозяина, далимоны пронзительно взвизгнули и ринулись на врага, но тот бешено рубил мечом наоборот, и ряды далимонов редели, и коню приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не споткнуться о трупы.

Сослан разрушил дьявольскую мельницу, сбросил с обрыва желоб и запрудил речку. Он остановился и оглядел поле битвы — не уцелела ли какая мразь, но вокруг были только груды нечисти да в воздухе кружили стервятники. Сослан сел на коня задом наперед и поехал, наблюдая, как вышедшая из берегов вода смывает с земли грязь и смрад. Выскочив за ворота Царцдзу, он наглухо запер их.


«Наверняка кто-то из них улизнул, — думал Сослан,— но в ближайшее время они вряд ли сунутся в рай... И все-таки удивительно, почему отец Куза Дзацу и Челахсартаг исчезли одновременно? Куза угрожал мне: дескать, ты мой кровник, потому что отца моего загубил, но, по-моему, это он говорил для отвода глаз. Конечно, я бы не пощадил мерзавца Дзацу за все, что он сделал мне, когда я пришел сюда за деревом Аза но я его не трогал. Так отчего же он обвиняет меня в убийстве, зная, что я здесь ни при чем?»

— Сослан, чего ты ждешь? Ударь меня плетью так, чтобы с крупа сошла шкура на пару арчита, а у тебя с ладони — кожа на подошвы! — услышал он голос Дзындз-Аласа, и мысли его упорхнули как воробьи.

Он очнулся и, глянув перед собой, заметил, что Дзындз-Аласа подъехал к самому мосту-волосинке12 и ждет удара плетью. Сколько раз он шарил пытливым взглядом вот по этим берегам и глубокой расщелине между ними, но никакого моста не замечал. «Кто придумал, что здесь есть какой-то мост? По-моему, отвесные берега не соединяются ничем?!» — дивился Сослан. Дна рассеченного ущелья не было видно, покатые утесы грозно взирали друг на друга. Брызги Дзам-дзама13, ревущего где-то внизу, звездами оседали на прибрежные скалы.

Сослан любил приходить сюда по вечерам, слушать рев реки и любоваться ее неистовостью. Он ловил серебристые капли, в которых преломлялись лучи заходящего солнца, слепившие глаза, и на душе его становилось радостно и светло. Чуть ниже по течению ущелье разверзло каменные челюсти, Дзам-дзам расправил грудь, и течение было спокойнее, но переходить реку вброд никто не имел права. Все, направляющиеся в загробный мир, должны были пройти мост-волосинку. По здешним законам стоять долго на этом месте не полагалось. Перелетев с одного берега ущелья на другой и пройдя рощу деревьев Аза, нужно было спешить в загробный мир или же возвращаться обратно, так и не попав в лучший из миров, предоставляемый умершим владыкой Барастыром. Сослан не торопился, он хотел еще раз насладиться блещущими в водах Дзам-дзама лучами заходящего солнца. Но его ждало разочарование. Отъехав от обрыва на расстояние полета стрелы, он остановился и повернул коня мордой к мосту. Прежде чем хлестнуть его плетью, он посмотрел на вершину горы Саджил хох, откуда обычно светило солнце, и застыл как вкопанный. «Неужели я спутал время и уже сумерки?» — поразился Сослан, увидев, что над Саджил хохом нет солнца. Внезапно на него накатила ярость, часто захлестывающая его, и, забыв обо всем на свете, он с силой ударил Дзындз-Аласа плетью.


— Что ты со мной делаешь, Сослан! Хочешь убить меня, что ли? Таким ударом не только кусок на пару арчита, но и всю шкуру можно содрать! — застонал конь и стрелой метнулся к мосту.

Когда он взмыл в воздух, Сослан с высоты птичьего полета глянул в глубь узкого ущелья и снова поразился: «Что стало с Дзам-дзамом, почему вода в нем темная? И почему гладкие утесы обросли мхом? Там, за воротами Царцдзу, нет ни дня, ни ночи и течение времени незаметно. Неужели я отсутствовал так долго, что все успело измениться?»

Перелетев на противоположный берег Дзам-дзама, он ослабил поводья и похлопал коня по шее — дал знать, что можно идти шагом. Однако рассудительный Дзындз-Аласа чуял подавленное настроение всадника и двигался так осторожно, будто пробирался впотьмах и остерегался свалиться в пропасть.

Впереди раскинулись бархатные луга с рощами деревьев Аза, которые поднимались вплоть до вершины Саджил хоха. Сослан с любовью оглядывал округу и размышлял над тем, почему здесь, в загробном мире, лес ближе к вершине горы становится гуще, а на земле — наоборот, реже? На закате солнце, спрятавшись за деревья, пронзает лес лучами, словно огненными стрелами, и заливает зеленеющие луга золотистым светом. В такое время сочно-зеленые поля, горы и ущелья улыбаются, притаившиеся под кустами полевые ромашки разворачиваются к солнцу, подставляют ему свои нежные головки, и в квасцово-синем воздухе льются мелодии песен жителей рая. Из лесу слышится шепоток листьев, весело журчат родники, и на луг рука об руку выходят плясать девушки в белоснежных платьях. А юноши, стоящие в ряд неподалеку, ждут, когда солнце заглянет в рай. Дождавшись этого, они начинают петь, поют звонкими высокими голосами, и Сослан замечает, как у танцующих гурий прыгают и извиваются спущенные на грудь длинные косы. Да, солнце рождает желание играть, петь, наслаждаться жизнью, оно радует всех — и людей, и зверей, и птиц, и поля, и реку Дзам-дзам.

... Но сейчас? Сейчас вернувшегося из дальнего похода Сослана родные места встречают таким мрачным молчанием, будто какая-то злая сила выветрила из них жизнь. Трава на лугах пожухла, листья на деревьях Аза издают неживой шелест, не слышно веселых голосов и смеха, родники и озера почти высохли, не видно ни души, солнце не ласкает загробный мир. Что же случилось? Куда исчезли люди? Почему нарушен древний адат? Другие Сослана не интересуют, но куда запропастились Урузмаг и Хамыц14? Почему они не встречают собрата, вернувшегося из похода с победой? Он же не у свояков Бораты15 гостил, а ходил войной на далимонов и разбил их наголову! «Да, наверное, я спутал время, поэтому и молчат площади, улицы и танцевальные луга! Но почему пожелтела трава?.. Солнце-то встанет опять, и вечерние игрища тоже возобновятся, и все будет по-прежнему, но все же меня беспокоит хладнокровие баба16 и Хамыца! Почему они не вышли навстречу, я то им не Сырдон17, которого нарты таскали с собой в походы без коня, лишь для потехи! Может, им не по душе моя победа?» Сослан пришпорил коня и, не заворачивая домой, ворвался прямо во двор Барастыра. Он осадил Дзындз-Аласа у крыльца, прошел мимо привратника, охраняющего покои владыки загробного мира, и без спроса ступил в зал.


Помещение с низким потолком заполнил народ, негде было протолкнуться, в зловещей тишине иногда раздавались всхлипы женщин и глубокие вздохи мужчин. «Наверное, уцелевшие далимоны опередили меня и опять похитили кого-то из наших!» — мельком подумал Сослан. Самого хозяина не было видно,— его скрипучий голос доносился из глубины зала, казалось, скрипят две ри, раскачиваемые ветром. Сослан обвел взглядом лица стоящих к нему вплотную людей и, не заметив среди них Урузмага и Хамыца, забеспокоился: «Куда же все-таки пропали баба и Хамыц? И почему у Барастыра в неурочное время собралось столько народу? По адату эти плачущие девушки и скорбные юноши должны сейчас петь и плясать на зеленом лугу, а они стоят перед Барастыром, как голодные дети, выпрашивающие у родителей гукку18! — Сослан, осторожно раздвигая людей, пробрался вперед. Но до хозяина еще было далеко. — Они настолько подавлены горем, что даже не замечают меня!»— кольнула его неприятная мысль.

Обессиленный Барастыр сидел у очага в старинном деревянном кресле с орнаментом и, вытянув длинную шею, разглядывал присутствующих тусклыми глазами. Сослан поразился, увидев вздутые жилы, иссохшее лицо, выдающийся клином подбородок владыки, и с горечью подумал: «Раз уж у Барастыра лицо пожелтело, как воск, а волосы и борода взъерошились, как колючий кустарник, значит, дело плохо!» Глубоко запавшие глаза Барастыра поблескивали, тонкие прозрачные ноздри в голубых прожилках подрагивали. В левом углу зала находился бронзовый шандал с зажженными, тихо потрескивающими свечами, которые проливали слабый свет на лицо Барастыра. «Да это же мертвец, а не владыка!»— поразился Сослан.

В переднем ряду стояли женщины, развязавшие в знак скорби и наступающей беды концы белых платков и сложившие на животах сплетенные руки. За ними, сгрудившись, молча плакали девушки. В очаге потрескивали головешки, и в отблесках огня были видны хмурые лица мужчин, притулившихся вдоль стены. «Они только что спорили с Барастыром, но стоило мне войти в зал, как тут же умолкли! Стало быть, не так уж я и не заметен!» — заключил Сослан.


— Сослан, сынок, спаси нас! — неожиданно завопили женщины.

Барастыр с мальчишеской резвостью вскочил, оттолкнул ногой кресло и, протянув руки вперед, стал пробираться к Сослану. Скоро он оказался лицом к лицу с ним. И вдруг замешкался, огляделся по сторонам, дескать, можно ли при верноподданных совершать то, что подсказывает изболевшее сердце, но воздержался. По-отечески обнял Сослана, погладил по спине и положил ему на плечо отяжелевшую голову.

— Сослан, сынок, ты много раз спасал нас от беды, но сможешь ли выручить теперь? Черный день настал для всего рая после твоего ухода! — запричитал Барастыр.

Сослан закачался, словно его поразили громом. Кроме того, он не знал, что делать: голова владыки болталась у него на плече, как переметная сума. Барастыр был худ, кожа да кости, и выглядел он неважно, но на виду у подданных старался держаться бодро. Теперь же он трясся всем телом, и дрожь его передавалась Сослану. «Случилось что-то страшное!» — думал Сослан, всматриваясь в испуганные лица.

— Люди, неужели мы пали так низко, что на наших улицах даже собак не осталось, которые хотя бы хвостом вильнули или, на худой конец, поскулили, встретив человека, вернувшегося из дальнего похода? — с упреком произнес Сослан и повел Барастыра к креслу.

— Ты думаешь, мы забыли встретить тебя у моста-волосинки с почетным бокалом и бычьей лопаткой?19 — смахнул слезу владыка.

Впереди всех стояла жена Алымбега. Подперев рукой подбородок, она застывшими глазами смотрела на Барастыра и ждала, что он скажет. На земле эту женщину нарты называли «женщиной в черном», потому что Сослан, истребивший всю семью Алымбега Алагаты, расправился, прибегнув к обману, и с последним ее сыном — Тотрадзом, и она осталась совсем одна на свете. Здесь же «женщина в черном» была в белоснежном одеянии, и взгляд ее казался кротким. Сам Алымбег находился в задних рядах, лоб его сморщился, он не отрывал глаз от Сослана. За ним виднелся Сырдон с задранным острым подбородком.


«Где же все-таки прославленные мужи нашей фамилии: сын Кандза Саууай, сын Алымбега Тотрадз, сын Уархтанага Сыбалц, сын Бедзенага Арахдзау? Если действительно наш светлый мир рушится нам на голову, то почему они прячутся? И где же мой младший брат, постоянно сидящий на коленях у Барастыра20?» — недоумевал Сослан.

Барастыр долго молчал, затем вытянул тонкую шею так, словно искал кого-то в толпе, и Сослан догадался, что владыке не терпится удалить из зала лишних свидетелей. В конце концов он сам объявил, чтобы все расходились по домам и сидели у очагов в ожидании приятных пестей. Людям не хотелось уходить, но возражать владыке никто не смел. Барастыр был столпом их блаженства, и слову его подчинялись безоговорочно. Он отвел каждому из них светлые жилища, зажег в душе огонь надежды, и если иной раз далимоны проникали в загробный мир, то это не значило, что он не заботится о безопасности своих граждан. Благодаря Барастыру даже кровные враги, прежде готовые в любую минуту прикончить друг друга, здесь жили как родные братья. Пример тому — отношения между семьей Алымбега Алагаты и Сосланом. Давно канула в Дзам-дзам их вражда. И теперь они живут душа в душу, и «женщина в черном» любит Сослана как своего сына Тотрадза... Да, Барастыр для них — и вода, и земля, а хлебом их по вечерам поминает наземный мир. И вообще может ли у обитателей загробного мира возникнуть желание, которое не выполнил бы Барастыр? Нет! О всевышний! Коли дело приняло такой оборот, то смилуйся, помоги, чтобы сбылись все добрые намерения владыки рая! Пусть будет в изобилии солнечных лучей и дзам-дзамской воды!..

Барастыр хочет говорить с глазу на глаз с упрямым и своенравным Сосланом Нарты? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! И да слетят с их уст спасительные для всего рая слова! Каждый взгляд Барастыра дарует надежду! В каждой его улыбке — свет заходящего солнца! И когда люди покорно смотрят ему в лицо, от него веет спокойствием. Ну а сейчас, раз уж так надо, они оставят Сослана и владыку наедине и разойдутся по домам... Мужчины, уходя, не могли оторвать от Барастыра глаз, полных мольбы. А когда не спеша прошествовали женщины в белых одеяниях, Сослану почудилось, будто он спит и ему снится белый сон. Все они выглядели до того скорбными, что наверняка им было не до Сослана и его победы над далимонами. Разбил Сослан владения Куза и разрушил их дьявольскую мельницу? Да пребудут с ним и впредь великий бог и милостивый Барастыр! Но жители загробного мира не думали ни о чем, кроме самого главного...


Проходивший мимо Алымбег приложил к груди сжатый кулак и с истинно нартским достоинством поклонился Сослану, дескать, с возвращением, Сослан, и прости нас за то, что не встретили тебя с почетным бокалом и бычьей лопаткой. Сырдон зажмурил лукавые глаза и кивком подтвердил, что да, весь загробный мир должен был встретить его танцами и песнями у моста-волосинки, но нынче им было не до того.

Сослан уставился на незнакомого стройного парня, шедшего с высоко поднятой головой, и не мог оторваться от него до тех пор, пока тот не вышел за дверь. Парень, насупив соединенные на переносице брови, смотрел большими, выражающими скорбь и непонятное упрямство глазами в упор на Сослана. Он облизывал сухие губы, теребил черную бороду и будто хотел сказать ему: «Я не прощу тебе того, что простил владыка Барастыр! Погоди малость, я припомню тебе все, и мы поговорим о том, как ты удрал без меня в поход!» «Кто этот парень и чего он привязался ко мне? Какого черта он прилип ко мне взглядом, будто я помазан бурамадзом21?» — озлился было Сослан, но когда тот улыбнулся, у него отлегло от сердца.

— Хватит молодежи сидеть на берегу Дзам-дзама! Скажите им, чтобы они тотчас же возвращались! — проговорил Барастыр вслед уходящим и плотно закрыл за ними дверь.

Наконец-то Сослан понял, куда подевались прославленные сыны нартов! Они просто устранились от неизвестной Сослану беды и резвятся где-то на берегу Дзам-дзама. Но до развлечений ли сейчас, если здесь случилось какое-то несчастье! Интересно, Урузмаг и Хамыц вместе с ними? Скорее всего нет, иначе Барастыр не сказал бы, мол, хватит молодежи сидеть на берегу Дзам-дзама! Какие же они молодые!..

Как только зал опустел, Сослан ощутил острый запах женского тела и полевых цветов, и ему показалось, что все это ушло безвозвратно.

— Отец наш, владыка Барастыр, скажи на милость, разве райские игрища и развлечения отныне ты заменил плачем и причитаниями?..

— Замолчи, Сослан! — прервал его Барастыр.


— Я-то замолчу, только скажи, отчего эти люди стояли здесь с заплаканными глазами?

Барастыр сжался, почти утонул в кресле. Сослан приблизился к нему и увидел, что тот вцепился худыми руками в пожелтевшие подлокотники и силится приподнять свое тело. Некоторое время он смотрел на мучения владыки, потом, будто решившись, резко опустился на треножник перед Барастыром.

— Если тьма страны хвостатых далиманов не отшибла мне память и я не забыл порядки нашего блаженного мира, то молодежь нынче должна веселиться и плясать в райских кущах, отец наш и владыка! — напомнил Сослан о себе задумавшемуся Барастыру.

Растопыренные руки владыки внезапно согнулись в суставах и упали как плети, голова откинулась на спинку, словно отсеченная.

— Сослан!.. Если мы потеряем солнце, наш мир с его кущами и танцевальными лугами превратится в ад, и не будет у нас больше райских радостей! — застонал Барастыр.

— То есть как это «если потеряем солнце»? — вытаращил глаза Сослан.

— Да так!.. С тех пор как ты удрал в поход, мы не видели Хурзарин22.

Сослан застыл от неожиданности и долго не шевелился. «Там я убивал далимонов, а здесь какая-то злая сила оставила наш мир без Хурзарин! Неужели далимоны снова опередили меня и свершили самое большое зло?»

— Ты думаешь, и земной мир без солнца?

— Если бы Хурзарин освещала тот мир, то она бы и нас не лишила частички своего тепла и света, — унылым голосом произнес Барастыр.

Кругом была тишина, только от ворот загробного мира доносился разъяренный крик Аминона23: «Эй ты, куда прешься? Разве ты не знаешь, что в эту несчастную пору наш владыка Барастыр не сможет предоставить тебе вечного жилища? Поворачивай обратно, вот когда опять появится Хурзарин и осветит наше блаженное царство, тогда и приходи! А ворота открыты всегда!»

Барастыр попросил Сослана помочь встать, тот подал ему руку, он тяжело поднялся и подошел к окну. Долго вглядывался туда, откуда доносились сердитые крики его вечного привратника, потом вернулся к своему креслу и заговорил...


В стране далимонов солнце никогда не всходит, и потому Сослан не узнал об исчезновении Матерн-Хурзарин.

Сколько же прошло с тех пор, как он без дозволения отправился в поход против дьяволов? Что? Что? В мире этих апостолов тьмы времени как бы вообще не существует, невозможно отличить день от ночи? Да хранит великий бог упрямого и отважного сына мудрого Урузмага Нарты, но и Барастыр говорит о том же! Злоумышленники на это и рассчитывали. Они знали, что пока Сослан у них, он не отличит дня от ночи и вряд ли увидит, вспыхнули лучи золотой Хурзарин или нет. А если бы он сидел дома, то сразу заметил бы исчезновение Хурзарин и вовремя погнался за похитителями! Хотя, наверное, тогда и гнаться бы не пришлось — они себе не враги и хорошо понимали, что раз Сослан дома, он непременно почует беду и тогда им несдобровать! Одиннадцать дней пролетело с тех пор, как похищено солнце, одиннадцать дней нечестивцы гонят беднягу во тьме преисподней, одиннадцать дней мучаются обитатели загробного мира. А ну-ка, если Сослан такой шустрый и смелый, — пусть попробует догнать наглецов! Что он говорит? Коли дело в скорости, то разумнее обратиться к нартовскому Батрадзу24, ибо быстрее него никто не перемещается? Да, Батрадз летает на солнечном луче, но ведь он так наивен! Правильно, он постоянно находится рядом со своей приемной матерью Хурзарин, и у него вполне достанет сил для ее спасения, но он доверчив, как ребенок, и кто знает, может, его уже совратили! Видел ли Сослан скорбные лица людей, которые только что ушли из зала? Если бы он внимательнее присмотрелся к ним, проникся их болью, то понял бы, каково им! Эти бедняги дышали как рыбы, выброшенные на песок, у Барастыра замирало сердце, когда он глядел на них. Они ворвались в покои, окружили вот это кресло и подняли гвалт, дескать, что это за царство блаженное, что это за рай, если даже солнца не видать!

Зачем Барастыру напоминать, разве он сам не знает, что от сырости все пристает к одежде, словно бурамадз, воды Дзам-дзама потемнели, луга пожелтели, как айва, а родники пересохли! Что мог ответить Барастыр, как обнадежить, — ведь он не умеет лгать! Он скорчился в кресле и развел руками: чем помочь вам, дети мои, как вызволить из беды? Неужели вам неведомо, что золотые лучи солнца, как и благодать поминального хлеба, вы получаете из рук живых людей? Вот и говори с ними душа в душу, ласкай их, как отец родной, и успокаивай всячески! Все одно — не успокоишь, одним добрым словом надежду не вдохнешь! Избранные мужи нартов подступали прямо к креслу Барастыра и размахивали перед его носом руками: дескать, может, земляне обиделись на нас за что-то, так давай пошлем гонца и спросим у них, вдруг они и вовсе лишили нас солнца, может, наш Фарн25 не стоит для них и выеденного яйца! Вот что предложили Барастыру Алымбег Алагаты и его отважный сын Тотрадз, но одно дело предложить, а другое — осуществить это. Может, Алымбег и прав, но Барастыр все-таки должен ломать голову, потому что отпустить отсюда посла непросто. Разве не велика отвага — пройти через ворота Аминона? Разве Сослан забыл, как он приходил в этот мир за деревьями Аза и, остерегаясь жителей рая, при возвращении подковал своего коня задом наперед?


Странная привычка у здешних жителей, не правда ли: как только они завидят человека, идущего туда, сразу же бегут за ним, и если им не преградить путь, то через один восход солнца он, Барастыр, останется лишь вдвоем с Аминоном. Алымбег и Тотрадз все же не успокоились и не ушли восвояси, тогда Барастыр поднял указательный палец и сказал: вы правы, Алымбег и Тотрадз, вашим словам и цены нет, но если бы наши потомки были на нас в обиде, то мы лишились бы и поминального хлеба, который получаем в изобилии. Хурзарин часто пропадала, но в конце концов возвращалась на небо и, смеясь на весь мир, кричала нам: вечер добрый, жители загробного мира, простите мне мое опоздание!

Может, и на сей раз лучше набраться терпения и ждать, пока наступит тот благословенный вечер, когда Хурзарин окликнет нас из-за Саджил хоха и нежным голосом проворкует: вечер добрый, жители рая, отныне и всегда я буду с вами, и невзгоды ваши канут в Дзам-дзам!..

— Где же баба с Хамыцем? — спросил Сослан.

— Сначала я им строго-настрого запретил покидать рай, прямо заявил, что ни за что не отпущу их, ибо весь загробный мир устремится по следам Арфана и Дурдуры26. К Но они настояли на своем, и я ничего не смог поделать, дал им на дорогу сок земли27, и они уехали.

— Искать солнце? — вскочил Сослан и почувствовал, как тело его стало раскаляться

— Да, искать солнце.

— А где Батрадз?

— Как только случилось несчастье, я послал за ним вестника, но ни Батрадза, ни вестника не видно.

— Я не верю, чтобы Батрадз, узнав о беде своего народа, сразу же не заспешил сюда.

— Сослан, сынок, как он мог очутиться здесь, ведь он летает на солнечном луче, а солнца-то нет?

«Пусть я провалюсь в преисподнюю и пусть далимоны перемелют мои кости на своей дьявольской мельнице, если я не найду Хурзарин! — поклялся себе Сослан.— Загробный мир не загробный мир, раз его не освещает солнце и зеленые луга не колышутся под золотыми лучами. Впрочем, и земному миру придется не сладко без Хурзарин, ибо без нее и вода не будет иметь вкуса воды, деревья потеряют свой цвет, а земля перестанет давать урожай, и если в селении нартов остался еще кто-нибудь из нашего рода, то у него без сочной травы вымрет весь скот. Не будет более дремучих лесов, исчезнут звери, охотник не встретит охотника и не пожелает ему благ Афсати28».


... С наступлением весны корни растений высасывают из земли сок и питают ветки, а ветки кормят почки и, насытив их, нежно шепчут на ухо: хватит дремать, улыбнитесь миру красной, желтой, синей, зеленой и фиолетовой улыбкой. Проснувшиеся ручьи с озорным журчанием бегут по вечной дороге, взъерошенные реки огрызаются на выдохшуюся зиму, дескать, уходи прочь вместе со своей холодной белизной. Горы и ущелья после долгого сна зевают, Хурзарин протягивает Земле ласковые руки, и мир улыбается ей блаженной улыбкой. Мать-Земля наполняет подол своего пестрого платья лучами Матери-Хурзарин, в жилах ее начинает пульсировать кровь, и, полная истомы, она наконец говорит своей прародительнице: довольно, моя милая, хватит ласкать меня и лелеять, собери теперь свои золотые лучи и успокойся! Позволь впитать то, что ты милостиво подарила мне, а то вместо крови в моем теле забурлит огонь, и тогда я сгорю!.. Итак, если Хурзарин перестанет улыбаться Земле, то ею завладеют Кар и Караф29, тело ее застынет, смешаются друг с другом лето и зима, и исчезнет жизнь!»

— Выходит, меня ждет самая трудная дорога! — сказал Сослан.

На сей раз Барастыр не рассвирепел и не проши-йел ему, как бывало раньше, когда он уходил в походы, мол, что я скажу людям? Он встал с кресла, подошел вплотную к Сослану и проговорил со скорбью:

— Сослан, сынок, ты и сам знаешь, что мой закон не разрешает возвращаться на землю, но мешать тебе я не имею права, потому что какая-то злая сила стремится уничтожить и наш мир и тот, который находится над нами... Аминон никогда не открывал ворота идущим туда. Впрочем, бывали исключения, когда некоторые неспокойные мужи из вашего рода сбегали отсюда. Ты много раз отправлялся в походы, Сослан, но мне кажется, что теперь тебе предстоит опасный путь, намного опаснее прежних. Ты пойдешь выручать из беды нашу Мать! Ступай, ма хур, удачи тебе, и пусть твой фаринк30 никогда не притупится! Если наш мир дождется когда-нибудь золотого сияния, я буду знать, что ты жив и скоро вернешься в страну своих праотцов. Желаю счастья, сынок, и да поможет тебе Уастырджи!


— Спасибо, отец! Может, я и не спасу Хурзарин, но во всяком случае разузнаю, что с баба и Хамыцем!

Барастыр вздохнул.

— Я не хотел говорить тебе, да, видно, придется. По этой дороге до Урузмага и Хамыца ушли другие, но никто — слышишь? — никто из них не вернулся!.. Эх, одному богу известно, удастся ли еще нам потолковать откровенно и смогу ли я высказать то, что лежит на душе тяжелым камнем! Дед твой Ахсар и брат его Ахсартаг тоже были из тех, кого побаивались Куза и треклятый Дзацу. Но и они сгинули. Да, да, пошли вызволять из плена Хурзарин и не вернулись!.. Так-то, сынок!.. Наверное, наша вселенная родилась вместе со своим кровным врагом, который постоянно держит за пазухой отточенный нож, чтобы в первый же удобный момент всадить его ей меж лопаток и отдать человечество на растерзание дьявольским выродкам!

— Владыка, я сейчас отправлюсь в неведомый путь, но мы еще посмотрим, как хвостатые завладеют нашим миром! Лишь бы всевышний был на нашей стороне!

— Хорошо, Сослан, раз уж ты решил идти, я не стану задерживать. Но имей в виду, заворачивать никуда не следует! Еще пристанут с расспросами, а стоит тебе с кем-нибудь заговорить, перед тобой сразу сомкнутся все ходы и выходы, и ты не выберешься за ворота Аминона31. Лучше зайди в кузню и подкуй своего Дзындз-Аласа задом наперед, чтобы жители рая не видели следов, ведущих туда, и не подняли шум. Только предупреди кузнеца: пусть держит язык за зубами!

— Ладно. А что предъявить Аминону?

— То же, что и всегда, — еле заметно улыбнулся Барастыр.

Сослан распрощался с владыкой и вышел из зала. Он вскочил на коня и направил его по тихим улочкам в сторону кузницы. Обычно в эту пору с зеленых луго? доносились волшебные звуки свирели, пробуждающие в душе человека любовь и доброту, а сейчас улицы были безмолвны, и резкий топот коня был похож на удары грома. Сослан не раз с упоением слушал пение свирели, и ему казалось, что сердца музыкантов полны нежности, что они хотят сказать всем: живите и радуйтесь, как братья и сестры, потому что на свете нет ничего, из-за чего можно враждовать... Теперь же вместо торжественных звуков Сослан слышал грубые окрики Аминона, от которых сосало под ложечкой.


Сослан въехал во двор кузницы и, спешившись, столкнулся лицом к лицу с тем парнем, который пристально смотрел на него в зале у Барастыра. Он держал под уздцы вороного коня и прикрывал ему глаза грудью, чтобы тот не пугался. Кузнец сидел на корточках и ножом подравнивал заднее копыто. Он достал из кармана передника подкову, приложил ее наоборот и, не вынимая гвоздей, торчащих у него изо рта, процедил:

— Если ты отстанешь от меня, то я, так и быть, подкую тюего вороного задом наперед, но не потому, что испугался твоих угроз, — просто ты мне надоел. Только смотри, Барастыр разнюхает обо всем, и тебе несдобровать. Тогда не впутывай меня в свои дела. Понятно?

Парень улыбнулся во весь рот, и над его усами образовались небольшие ямочки.

— Ты говоришь так, словно в нашем праведном мире полно таких кузнецов, как ты, и Барастыр может выбирать!

Они не заметили появления Сослана или сделали вид, что не заметили. «Интересно, куда собирается этот далимон, опередивший меня? Откуда он вообще взялся и почему так держится?» — разозлился Сослан, но не произнес ни слова.

Увидев Сослана, кузнец вскочил, выплюнул гвозди и застыл, как вор, застигнутый врасплох. Никто и звука не проронил. Тогда он присел, не спеша собрал разбросанные гвозди и ссыпал их в ящичек. Молчание затягивалось. Кузнец выпрямился, отряхнул руки и с упреком посмотрел на коренастого парня. «Я же предупреждал тебя, что кто-нибудь да застанет нас за этим недозволенным занятием! — казалось, говорил его взгляд. — Теперь поди и валяйся в ногах у Барастыра, как раздавленный червь! Хорошо, коли он будет в настроении, иначе не избежать тебе ада!»

Коренастый стоял с невозмутимым видом и даже ухмылялся, будто пронюхал о замысле Сослана и теперь собирался сказать: «Мне известны все твои секреты, и если ты не исполнишь моего желания, берегись, я поставлю на ноги весь загробный мир, тогда уж тебе придется отказаться от своей затеи!» На улице не было ни души. Лишь откуда-то доносился голос Амниона. А Сослан мерил взглядом незнакомца: «Откуда у этого далимона вдруг появилось оружие? И зачем ему железная труба, прикрепленная к деревяшке? Неужто это копье?


Да еще и с тупым концом! А может, он тоже собирается в поход? Где ж тогда панцирь Церекка и шлем Бидаса? Или он закален, как мы с Батрадзом, и стрелы отскакивают от него? Вообще-то он производит впечатление крепкого малого, словно из земли вырос вместе с конем!.. А, черт с ним, в преисподнюю ему и дорога! Не возвращаться же из-за него домой!»

Сослан поднял переднюю ногу Дзындз-Аласа и подмигнул кузнецу, дескать, делай свое дело. Кузнец содрал молотком с копыта стертую подкову и приладил новую, но Сослан повернул ее задом наперед и пытливо посмотрел на парня. Тот стоял каменным изваянием и теребил гриву своего вороного. «Почему он не уберется отсюда? Чего он ждет? Что нужно этому молокососу? Может, его подослал проклятый Куза и он намеревается идти прямиком к воротам Царцдзу? Если так, почему он подковал своего коня задом наперед?.. Ну ничего, сейчас я управлюсь с Дзындз-Аласа, и если этот нахал вовремя не исчезнет, то за себя не ручаюсь! Туго же тебе придется, парень!.. Как он похож на нас, только одежда и доспехи не нартские. И когда он появился в загробном мире, почему я его до сих пор нигде не видел?.. Лишь бы сдержаться и не ввязаться с ним в драку, а то прощай поход!» — беспокоился Сослан.

Кузнец подковал наконец Дзындз-Аласа и взглянул на Сослана с мольбой: коль скоро и ты принудил меня согрешить, значит, у вас с этим парнем одни намерения. Не выдавай меня, Сослан, а то не миновать мне кипящей смолы ада!

Сослан в мгновение ока очутился верхом на Дзындз-Аласа. Коренастый тоже вскочил на своего вороного, будто дразнил Сослана. «Да он издевается надо мной! Дескать, я ни в чем тебе не уступаю и только попробуй выехать со двора без меня — и шагу не ступишь из рая! А что, коли этот мерзавец и впрямь натравит на меня весь загробный мир и все от мала до велика преградят мне путь? Тогда и Барастыр не поможет! Ну, погоди, нахал, я поговорю с тобой и без слов! Кто ты такой, сучий сын, и чего привязался ко мне, — бросил косой взгляд на парня Сослан и замахнулся плетью, которой он некогда размозжил головы воинам Уарби32, но тот подставил меч, и стальное оружие лязгнуло так звонко и пронзительно, словно в дремучем лесу неожиданно запела горная индейка. — Гляди-ка на него! Он орудует, точно нартский удалец!» — подивился Сослан, и у него чуть-чуть остыло сердце.


Парень вложил меч в ножны, да так быстро, что искры, отлетевшие от оружия, не успели погаснуть. Он натянул поводья, заставив коня плясать под собой, и посмотрел в глаза Сослану: «Я тебе не собачий сын! Я — кавдасард33 Чермен Тлаттаты, и если ты возьмешь меня с собой в поход, то не прогадаешь!»

Сослан пришпорил Дзындз-Аласа и бросился на незнакомца второй раз: «А может, тебя надоумил Барастыр подковать коня задом наперед? Знает старый хрыч, что я предпочитаю ходить в походы один, поэтому и не сказал о тебе ничего!.. Попробую выйти со двора и посмотрю, что ты сделаешь! — Он направил коня к выходу, но незнакомец поддал вороному пятками в пах, и тот, взвизгнув, мигом очутился на пути Сослана. Кони врезались друг в друга и заржали.— Глаз-то у тебя истинного воина, но что бы ты делал, кабы вместо коней столкнулись мы с тобой? Интересно, ты бы и тогда улыбался, как сейчас, или проливал черные слезы?»

Кузнец стоял посреди двора и таращился на бессловесный поединок двух витязей. Он знал, что нарушение табу молчания перекрыло бы дорогу обоим и они не смогли бы выехать за пределы загробного мира. «Неплохо, когда дерутся стиснув зубы, без военных кличей, но для того, чтобы примчался Барастыр и увидел взмыленных коней, подкованных задом наперед, достаточно топота и приглушенного ржания!» — подумал кузнец, прыгнул и встал между вздыбленными конями.

— Сослан, этот парень — Чермен Тлаттаты — хочет идти с тобой! — шепнул он, схватив под уздцы Дзындз-Аласа.

«Кто такие Тлаттаты? В роду нартов я такой фамилии никогда не слыхал! Со мною вздумал идти! А сам даже без доспехов! Что скажут люди, когда увидят меня рядом с ним? — опять едва не взорвался Сослан, но взял себя в руки. — Немного погодя Аминон закроет ворота на замок и не откроет их ни за что! Сломать замок нетрудно, но на шум соберется весь загробный мир. Лучше будет, если этот парень все же отстанет от меня! Но не бить же беднягу фаринком! Я бы так и сделал, но знаю заранее, что, когда его голова покатится по земле, улыбка., которой он постоянно защищается как щитом, долго будет маячить перед глазами и вызывать в душе ощущение вины. Гм, он гарцует на своем вороном и скалится, будто моя рука легла на рукоятку меча случайно! Или надеется, что успеет отразить удар!» — Сослана почему-то распалила улыбка парня, и не думавшего о защите.


— Сослан, чего ты вцепился в рукоятку меча? Фамилия Тлаттаты идет от его деда, а так он тоже, как и ты, потомок Асхартаккаты! — чуть громче сказал кузнец, не на шутку испугавшийся горящих глаз Сослана.

«Принадлежность знатному роду — второй добрый признак и зачтется тебе, но этого недостаточно, чтобы идти со мной в поход! — Сослан обнажил меч и замахнулся на уровне плеч назойливого парня, но Чермен Тлаттаты в мгновение ока оказался на животе своего вороного, и Сослан вздохнул с облегчением: — Вот теперь я вижу, что ты действительно удалец, Чермен Тлаттаты! Правда — чего уж таить! — мечом я замахнулся в треть силы, но и то хорошо, что ты успел увернуться и сохранить голову на плечах. Теперь, если ты проскочишь ворота Аминона, я, пожалуй, разрешу тебе идти со мной по дороге славы, мне-то что!» — улыбнулся Сослан Чермену и получил в ответ ликующую улыбку: «Я же сказал, Сослан, что в чем-нибудь да пригожусь тебе! Хоть коня подержу, когда ты будешь сражаться врукопашную!»

Они пришпорили коней и на скаку прорвались за ворота загробного мира. Опешивший Аминон выбежал им вслед и крикнул вдогонку:

— Эй, вы-ы-ы, нартские шалуны, хоть бы предмет какой взяли для опознания, а то не видать вам больше нашего мира как своих уше-е-ей!

Аминон стоял на границе двух миров, и ему не запрещалось кричать и говорить громко.




следующая страница >>