prosdo.ru
добавить свой файл
  1 2 3 ... 17 18

II

Сын Хыза Челахсартаг достиг наконец желанной цели, добился того, ради чего влачил никчемную жизнь в двух мирах. Этим неспокойным нартам ничего не стоило найти повод для драки с маликками и уаигами и угнать их скот. Другого они и знать не хотели. А Челахсартаг и в земном, и в загробном мире стремился построить новую жизнь, чтобы избавить человека от болей, невзгод, горя, тяжелых дум, создать ему беззаботную жизнь, для поддержания которой не приходилось бы ломать голову или, еще хуже, проливать кровь... Он стремился к тому, чтобы его, Челахсартага, имя вознеслось до небес и ему поклонялись как богу. Сын Хыза сменил два мира, и в обоих мирах его труд и помыслы были направлены к тому, чтобы человек сошел с той проторенной дорожки, по которой он шел помимо своей воли, к изменению сути бытия — чтоб пустить жизнь по руслу, намеченному им, чтобы человек не думал более о том, что было, что будет, не думал о потомстве, о смерти и, освободившись от всяких черных дум, чувствовал себя счастливым. В земном мире перед человеческим взором — куда бы он ни был устремлен — грозно и устрашающе возникала черная гора, на которой возвышалась крепость Хыза, но внимание людей все-таки было приковано к селу нартов, к полю Зилахар34. При зове боевого рога нартов, глядя на удаль Сослана, Батрадза, Хамыца, Созырыко, Саууай, Тотрадза, Сыбалца, Арахдзау и других, они забывали о крепости, о самом Хызе и его отроке Челахсартаге... Нет, никогда не было правды у бога, и, если человек замыслил большое дело, для его осуществления он должен искать такой мир, на который не распространяются права зтого старика. Иначе невозможно достичь желаемого!.. Чтобы добиться цели, Челахсартагу нужны были века, а господь бог выкраивал человеку на жизнь одно мгновение. Кроме того, сыну Хыза требовался нетронутый, первозданный

мир, не запятнанный и не избалованный жизненным опытом разум человека, но он не имел под рукой ни того, ни другого, потому что нарты покорили и развратили всех. В загробном мире, не говоря уж о земном, вряд ли бы нашлись девственные уголки, зато временем там можно было распоряжаться как угодно. Коль скоро пришедший туда человек становился подданным Барастыра и не смел нарушать законы, выработанные веками, значит, никто его не трогал и кипящая смола ада не угрожала ему. Там Челахсартагу не нужно было думать, хватит ему жизни на осуществление заветной мечты или нет, однако она оставалась такой же недосягаемой, как и в земном мире. С одной стороны, обитатели загробного мира были довольны своей жизнью и, как казалось сыну Хыза, не захотели бы ему подчиниться, а с другой стороны — их прибрал к рукам Барастыр. К тому же и здесь житья не давали те нарты, которые в земном мире затмевали своей славой добрые имена Хыза и его единственного сына. Человек достоин лучшей участи, и его не должно беспокоить то, на что обрекают его эти сорванцы нарты, считал Челахсартаг, но он понимал: чтобы люди последовали за ним, он сам должен был занять место, откуда виднелась бы вся вселенная, чтобы в глазах злых соседей, неотрывно глядящих на него, светилась не зависть, а покорность.


Отец Хыз оставил ему в наследство неисчислимые богатства: огромные табуны и стада, необозримые земли и крепость, которую до Сослана не смогли взять даже семиглавые уаиги. Челахсартаг по себе знал, что человек любит быть на виду и, прикрываясь именем бога, устраивает свои делишки. В этом смысле его покойному отцу не было равных. Но Хыз допустил ошибку, построив крепость на возвышении, он не смог предвидеть, к чему приведет такое вознесение над собратьями... Наверное, от отца унаследовал Челахсартаг привычку сидеть в светлых покоях высокой башни и смотреть на своих верноподданных, суетящихся, как муравьи. При удобном случае он, как и отец, улыбался им и говорил: «Если вы хотите видеть источник своего счастья и благосостояния, поднимите головы вверх!» Для лучшего обозрения и неприступности Хыз построил крепость на горе, а Челахсартаг нашел мир, где ни с кем не нужно было драться, где он мог заниматься сотворением человека, счастливее которого не было во всей вселенной. Нет, отец Хыз тоже много думал о судьбе человека, но изменить жизненный уклад, формировавшийся веками, он старался примитивными методами, которые часто оборачивались против него же. А Челахсартаг раздвинул рубежи своего нового Третьего мира и ввел такие законы, что исчезли не то что враги, но даже те, кто мог осудить деяния сына Хыза, хотя он днями и ночами пекся о судьбе своих собратьев.

Человека, подступившего с недобрыми намерениями к высоким стенам крепости Хыза, или глотали бездонные пропасти, окружающие крепость, или же изрешечивала стрелами стража, но, к великому несчастью, хозяин этой неприступной крепости никогда не думал о том, какая часть защитников его жилища ему верна, а какая — нет. Не думал он и о том, что чем больше крепость, тем больше врагов, что лучше превратить недругов в союзников, а затем — в послушных и счастливых исполнителей. В толстых стенах крепости Хыза, сложенных из огромных голышей, не было не то что ворот, но и смотрового окна. Снаружи виднелась лишь главная башня с грозными зубцами, наводящими страх на всех. Да, крепость получилась на славу, но хозяина не беспокоило, кто из его окружения станет на его сторону в тяжелую минуту. Хыз прекрасно знал, с кем поселил его всевышний, и, чтобы по ночам ему спалось спокойнее, обнес еще одной стеной свои светлые покои, помещения для слуг и пастухов, хранилища хлеба, мяса и питья, зимние хлева и летние загоны для бесчисленных овец, конюшню, кузницу и склады с оружием. Он строил тайники, но ему не приходила мысль превратить в счастливых и беззаботных животных тех, от кого прятал несметные богатства. Царство ему небесное, но он должен был знать: сломить врага и обратить его в послушное существо гораздо труднее и благороднее, чем вовсе его уничтожить!..


С тех пор утекло много воды, но Челахсартаг все еще жив, потому что стал частицей вечности и никогда не умрет, так же как не умрет само мироздание. Стоит кому-нибудь попасть в благословенный Третий мир, благодаря молочному озеру он перестанет ощущать и горе, и боль, обретет состояние вечного блаженства...

В детстве Челахсартаг любил лазить по крепостным стенам, играть в узких проулках, пахнущих пометом и навозом, играть в «войну» и обозревать с высоты террас округу. «Через какие же ворота пастухи загоняют скот, — ведь стены гладкие, как куриное яйцо, и нет даже малого отверстия?» — дивился он и долго искал выход, но никак не мог найти. На одной из четырех сторожевых башен, построенных по углам крепостной стены, виднелась железная дверь. Нижняя ее часть крепилась огромными петлями. При появлении важного гостя верхний край опускался на цепях, которые показывались из глубины стены и оглушительно скрежетали. Челахсартага интересовало устройство с цепями, любопытно было, и кто опускал дверь, но спрашивать об этом в крепости Хыза не полагалось.

Как-то вечером он бродил у крепостной стены. Внезапно до него донеслось звонкое блеяние овец и басистое мычание бычков. Он тут же вскарабкался на стену и глянул вниз. Возвратившийся с пастбищ скот собрался на одном пятачке и, уставившись в какую-то точку, принюхивался к подножию стены, словно опасался чего-то.

Вдруг раздалось страшное громыхание, и Челахсартагу показалось, будто земля дрогнула и затряслась. От страха он чуть не лишился чувств, но все же спрыгнул и бросился бежать, успев заметить, как камень размером в три ивазна35 сдвинулся с места и пополз вниз, образовав проем, который увеличивался все больше и больше.

Сквозь этот проем Челахсартаг увидел быков, которые не стали ждать, пока камень опустится, и ринулись во двор, давя друг друга. Челахсартаг был тогда мальчишкой, и никому до него не было дела, но, обнаружив потайной выход, еле сдержался, чтобы не пойти к отцу и не сказать ему: «Баба, хорошо, что ты построил такую прочную крепость с потайным входом, но знаешь литы, что думают о нас завистливые соседи? Ведь ты прячешься, почти не выходишь из дому. Ты показываешься людям только издалека, но хочешь, чтобы тебе доверяли. Как же можно доверять человеку, который спрятался в крепости без окон и дверей, будто медведь в берлоге в зимнюю спячку? По-моему, самая прочная и неприступная крепость — доверие человека, если он откроет тебе сбои помыслы, то отдаст и имущество; желание и зависть больше не пристанут к тебе как репей. Тогда ты сможешь и о людях позаботиться. По природе своей — ты это отлично знаешь! — человек похож на заблудшую овцу, и если его не вернуть на правильный путь, свалится в пропасть. Надо сделать так, чтобы без тебя он был как без воздуха!»


Челахсартаг долго не мог осуществить свою мечту, когда же вместе с владыкой далимонов построил Третий мир, то вспомнил, как его отец Хыз отпугнул сородичей тем, что наглухо закрылся в крепости, и отдал приказ, чтобы главные ворота города распахнули настежь. Дескать, пожалуйте к нам, на дверях Третьего мира нет замка! Приходите все, кто желает, мы вас встретим как добрые гостеприимные хозяева!

Челахсартаг встал с кресла из слоновой кости, подошел к окну и посмотрел на острия высоких башен, упирающиеся как пики в бессолнечное небо. Он опять вернулся мыслями в прошлое: однажды отец взял его за руку, подвел к основанию главной башни и сказал: «Посмотри-ка на этот острый угол внимательнее, сейчас тебе покажется, будто кто-то замахнулся на тебя мечом и хочет рассечь пополам!» Челахсартаг оглядел башню от основания до самого верха, и ему почудилось, будто она напоминает меч, острие которого закачалось и вот-вот опустится на его голову.

Он поднимался за отцом по винтовой лестнице и думал: «Хорошо или плохо, когда постоянно держишь врага в страхе перед занесенным мечом?» Хыз вошел в покои, подвел сына к окну и заговорил о том, что его терзало: «Лаппу36, ты видишь селение нартов? Вот оно перед тобой! Приглядись получше, во-он поперек села пролегли две белые полосы. Эти полосы считаются у нартов полосами раздела. Выше первой расположен Уаласых, между двумя полосами виднеется Астауккагсых, а в самом низу — Даласых37. Посреди Уаласыха — белый кружок, обставленный черными камнями, они напоминают бородавки. Это Ныхас38 нартов, а на камнях обычно сидят мужи этого проклятого рода. Чуть дальше линии раздела Уаласыха и Астауккаксыха — полосатое поле, нашел его? Присмотрись хорошенько, оно продолговатое, как бычий язык! Это поле Зилахар, пусть оно разверзнется под ногами нартов! В середине селения — зеленеющая на солнце роща, а в центре ее белеет маленькая точка, от которой вниз, к Даласыху, тянется серебряная нить. Чем дальше, тем она становится тоньше, а на краю села исчезает, уходит в лес, видишь, лаппу? Белая точка — это родник Дзыхыдон39, чтобы все змеи и гады изрыгнули туда яд! Смотри, сынок, и запоминай все, что я показываю, но прежде всего запомни вон тот высокий дом с продольными черными линиями! Это многоэтажный дом Урузмага Нарты! Не забывай об этом! Если ты пойдешь к нартам послом, то должен будешь направиться прямо к этому семиэтажному дому! И если ты замыслишь уничтожение рода нартов, то опять же начинай с него!»


Да, не каждому дано вознестись над людьми, хотя к этому надо стремиться, но стоит ли обнажать свое нутро? Даже перед близким? «Баба своей исповедью отвел душу, но он не подумал, что таким образом можно разбередить дремлющее сознание и возбудить мысль другое го. Разве два человека, обладающие внутренней свободой, могут стать союзниками?!» — усомнился Челахсартаг.

Чтобы сделать свободным кого-то, в первую очередь надо самому стать свободным! Чтобы сломить чужую волю, сделать ее податливой как воск, нужно доверие! Но доверие тоже требует внутренней свободы, избавления от лишнего груза, а сама возможность достижения внутренней свободы пугает многих! Отчего возникает этот внутренний страх? Эх, баба, баба! Ему не дано было знать, что без доверия невозможно понять суть человека, невозможно выскрести из глубин его души ту накипь, которая рождает упрямые мысли, невозможно вымести из нее мусор, вычистить ее так, чтобы на освободившееся место самому сесть Надзирателем и держать в повиновении тех, ради которых бился так долго... Больше всего человек мучается, когда сравнивает быт своих собратьев со своим и обнаруживает разницу. Тут-то в его сердце и вонзаются отравленными стрелами проклятые вопросы: почему есть сильный и слабый, знатный и незнатный, хозяин и раб, собиратель дани и должник. Само бессилие не причиняет человеку такую боль, как думы о бессилии, и если ты желаешь ему добра, надо убить в нём подобные мысли. Справишься с этим — освободишь человека от всего, избавишь измученное и беспокойное существо от забот, и оно будет держать в помутневшей памяти только того, кто наделил его таким счастьем. Больше йе останется никого! А сам благодетель лишь глянет издалека на блаженство человека и порадуется за него.

Челахсартаг и сейчас не имеет понятия, откуда владыка далимонов Дзацу узнал о его помыслах. Впрочем, разве это важно? «Хорошо купаться в золотых лучах заходящего солнца, а танцевать под чарующие звуки волшебных свирелей еще лучше, но я не верю, чтобы непрерывное созерцание черных глазниц Барастыра доставляло радость. Переходи на эту сторону Царцдзу, и я покажу тебе настоящий рай!» — как-то предложил ему тайно Дзацу. А Челахсартаг перевел слова владыки далимонов на человеческий язык. Они звучали примерно так: «Купаться в вонючем омуте желтых лучей заходящего солнца — мучение, а танцевать под душераздирающие вопли свирелей — пытка!..»


Далимон на то и далимон, чтобы человек ему не верил, и сын Хыза не поверил ни одному слову Дзацу. Но однажды он прикорнул после вечерних танцев и вдруг сквозь сон почувствовал, как стал подниматься в воздух, будто орел. Он знал, что летит не сам, что его несет, уносит все дальше и дальше какая-то неведомая сила. Сын Хыза летел в том же положении, в каком заснул, ощущая под собой что-то мягкое, из чего при каждом неосторожном движении высовывались когти и больно вонзались в бока.

Миновав ворота Царцдзу, они приземлились, и Челахсартаг с ужасом увидел тех, кто перенес его из загробного мира в мир дьяволов. Перед ним предстали семь далимонов с длинными хвостами с кисточками на концах и козлиными копытами. Навстречу ему вышел сам Дзацу и с ехидной улыбкой сказал по-далимонски:

«Ихи-хи-хи, иллитт-биллитт! Сын Хыза, чего надулся как сыч? Или думаешь, что о внутренней свободе печешься один ты?»

Ему не дали даже передохнуть. Схватили за руки и в течение семи суток водили по темным закоулкам преисподней. Дзацу и его сподручники шли впереди, размахивая факелами и визжа тонкими голосами, и все это время ни на минуту не прекращались пляски. Они кувыркались и брыкались. Факелы рассекали сгустившуюся темь, оставляя в ней блещущие полосы, и Челахсартагу казалось, будто с неба падают звезды. Он видел в факельном свете озаренные огнем черные лица и выпученные глаза хозяев преисподней, чей будоражащий хохот и душераздирающие вопли заполняли все окрест. В кутерьме Челахсартагу чудились звуки: протяжная песня, сиплый смех, военный клич, свиное визжанье, собачий лай, волчий вой, козье блеяние, бычье мычание, — это вызывало в нем отвращение и страх, но все-таки он шел вслед за ними. «Тут я совсем пропаду без благодати поминального хлеба, сдохну с голоду!» — кольнула его мысль, но он ничего не мог поделать.

На восьмой день тьма внезапно расступилась, факелы потухли, и перед взором Челахсартага возникли поросшие липняком холмы, а за ними — огромное поле. «Что за диво! Кроме лип, не видать никаких деревьев! Как будто кто-то взял и нарочно засадил ими эти холмы!»— удивился сын Хыза. Они перешли вброд реку, обогнули холм. Челахсартаг увидел поле, залитое солнцем, и зажал руками глаза. «Или все это мне снится, или же проклятые далимоны вернули меня в рай, чтобы разорить его при мне», — подумал он, но, открыв глаза и оглядевшись, убедился, что ошибся.


Посреди поля он увидел белоснежное озеро, от которого шел запах свежего молока. Озеро бурно кипело, будто вода в котле, пенилось, и поры пены, испускающие над поверхностью пар, походили на рыбью чешую. Щекочущее ноздри благоухание напомнило ему о еде. Молоко вытекало из озера, с журчанием проходило через луг и терялось в липняке. «Запах-то приятный, но интересно, какой у него вкус!» Челахсартаг направился по тропинке к озеру, присел на берегу и сунул палец в молоко. Он лизнул белую жидкость, осторожно почмокал языком — вкус ему понравился. Тогда Челахсартаг зачерпнул молоко пригоршней.

А в это время далимоны плясали рука об руку вокруг озера и пищали во весь голос. «Пляшите, пляшите сколько угодно, а я тут пока попью молочка!» — украдкой глянул сын Хыза на верноподданных Дзацу, но стоило ему поднести молоко ко рту, как далимоны схватили его, будто котенка, и швырнули в самую середину озера. «Боже великий! — успел подумать Челахсартаг.— Это, оказывается, не молочное озеро, а омут, он всасывает меня все больше и больше!» Он погрузился в кипящую жидкость, но, странное дело, молоко не обжигало, напротив, как бы ласкало, убаюкивало, наполняло тело истомой, и сын Хыза впал в оцепенение.

Молочное озеро покрыло память Челахсартага саваном забытья, он не помнил, как со стоном и кряхтением выполз на берег и растянулся на траве. До самого вечера он спал мертвецким сном. Проснувшись, невольно стал шарить рукой по ложу и, обнаружив на нем белые крупинки, спросил себя: «Кто ты, откуда свалился, кто подстелил тебе козью шкуру, усыпанную солью?» Не успел он подумать над этим, как перед ним предстал Дзацу с шестью далимонами и грозно задал тот же самый вопрос:

— Кто ты такой и откуда пришел?

Челахсартаг сначал потянулся, как ребенок, пробудившийся ото сна, затем сладко зевнул и, проглотив слюну, ответил, что он — повелитель далимонов Лагза. Услышав это имя, далимоны застучали от радости козьими копытами и трижды провизжали: «Омба отцу нашего Дзацу великому Лагза! Омба отцу нашего Дзацу великому Лагза! Омба отцу нашего Дзацу великому Лагза!»


Они и на обратном пути пели, плясали, кричали и размахивали факелами. Сын Хыза бежал впереди, и его ничуть не коробило то, что у него человечьи ноги, а у следующих за ним потомков дьявола •— козлиные копыта и длинные хвосты с кисточками. Теперь он был не Челахсартагом, а отцом Дзацу — великим Лагза! Он шел и тоже пел и плясал и не помнил, что когда-то жил в неприступной крепости Хыза и что в страну мертвых его раньше срока отправил Сослан Нарты. На темных дорогах преисподней у него не было ни врагов, ни кровников. В нем не осталось ни зависти, ни горя — он полностью освободился от «лишнего груза» и мнил себя самым счастливым далимоном во всей преисподней, потому что забыл: когда-то он был человеком.

Ровно через неделю, в полночь, когда миновал срок действия молочного озера, Челахсартаг проснулся, пошарил как и тогда, рукой вокруг и привстал. Сперва ему показалось, что он по-прежнему в раю, но, нащупав шерсть козлиной шкуры, он понял: точно такую же шкуру гладил и во сне, и там она была посыпана белыми крупинками. Волна бодрости, пробежавшая по расслабленным членам, освежила приугасшее восприятие, и Челахсартаг вспомнил испытанные им во сне легкость, свободу и блаженство. От радости он решил плюнуть на то, что находится не в загробном мире, а в покоях повелителя далимонов Дзацу. Тут же в памяти ожило мгновение, когда подручные Дзацу бросили его в самую середину озера. А потом его память как бы накрылась мантией, и он заснул. Ему снились приятные сны: в одном из них он был повелителем далимонов Лагза, и в знак особого почета его носили на когтистых руках. Челахсартагу стало обидно от того, что сны кончились так быстро, и, толкнув ногой храпящего Дзацу, он разбудил его и спросил:

— Куда девалось молочное озеро?

Лежащий навзничь Дзацу спрятал меж ногами хвост и прошамкал:

— Молочное озеро далеко, и идти туда нужно по земному счету семь дней и семь ночей.

Челахсартаг поскреб затылок и удивленно произнес:

— Как это семь дней и семь ночей? А как же мы так быстро возвратились сюда?


Дзацу повернулся лицом к собеседнику:

— Ихи-хи-хи! Иллитт-биллитт! Мы и оттуда шли семь дней и семь ночей, но тебе показалось, будто путь был пройден за короткий срок... Хм! А ты думал, что над идеей внутренней свободы ломал голову только сын Хыза! Омба великому Лагза, отцу отважного повелителя далимонов Дзацу!

Челахсартаг вздрогнул как ужаленный, сунул руки под мышки Дзацу и поставил его на ноги.

— Нам сейчас же нужно идти к молочному озеру. Нельзя терять ни мгновения! Отныне Дзацу и Челахсартаг будут думать только о сотворении нового человека, Молочное озеро сократит время, необходимое для этого! Дзацу, ты перестанешь молоть на своей мельнице людей, ты будешь их приводить к молочному озеру, там мы начнем лепить из них новые личности, которые заживут в новом мире, в новом обществе! Быстро! Быстро! Быстро!

Никто не знал, сколько времени прошло с тех пор, как появился Третий мир: считать дни, месяцы, годы не было принято. И все же — сколько прошло? Десятки лет? Века? Десятки веков? Неизвестно! Чтобы верноподданные Третьего мира чувствовали себя беззаботно, чтобы жизнь их была безоблачной, Челахсартаг заставил их вообще забыть о времени. Дзацу и его сородичи прыгали от восторга, ибо их радовало, что наконец-то человек стал рабом. Искупавшийся в молочном озере забывал свое происхождение, фамилию, предков, потомство и чувствовал себя наверху блаженства даже тогда, когда по земным законам должен был скорбеть и плакать. Челахсартаг и Дзацу протянули друг другу руки и общими усилиями принялись создавать нового человека, строить не ведомый доселе мир.

Вождь далимонов испускал из приоткрытой пасти тонкий, пронизывающий до мозга костей смех и, виляя хвостом, торжественно говорил Челахсартагу: омба великому Лагза, отцу отважного повелителя далимонов Дзацу! Видит ли великий Лагза40 чудеса молочного озера? Разве великий Лагза и отважный Дзацу не одинаково радуются, когда искупавшийся в молочном озере человеческий сын освобождается от прошлого и получает удовольствие, даже когда сидит на вращающемся жернове мельницы? Лагза, Дзацу всегда утверждали, что о судьбе человека далимоны стали думать раньше, чем он сам, но, с одной стороны, этому мешало недоверие, колючкой выросшее между далимонами и людьми, а с другой — вот это! — Дзацу помахал длинным хвостом. Стоило человеку увидеть его, как он сразу же задирал голову к небу, крестился и плевал через плечо, приговаривая: изыди, сатана! Изыди, сатана! Изыди, сатана! Разве это дело! Ну какой же Дзацу сатана? Ихи-хи-хи! Ихи-хихи! Иллитт-биллитт!


В Третьем мире было много разных дел, но прежде всего нужно было заставить верноподданных Дзацу прекратить размахивать горящими факелами на улицах города, затем как-нибудь припрятать их хвосты и приодеть по-человечески. Люди достойны большего, нежели даровал им господь бог! И чтобы воздать им по заслугам, Дзацу и Челахсартагу не должны себя щадить. А воздать они смогут, непременно смогут, если молочное озеро будет кипеть вечно!

Дзацу оказался умнее, чем предполагал Челахсартаг. Когда сын Хыза сказал ему, что молочное озеро нельзя оставлять в таком виде, нужно, мол, перекрыть его чем-нибудь и поймать источники молока, но нет материала для строительства, Дзацу заплясал на месте и завизжал звонким голосом: «Омба великому Лагза! Зачем нам искать строительный материал, коли мы стоим на нем!» Тотчас же в тысяче шагов от озера был срублен навес, под которым далимоны поставили сшитые из козлиной шуры меха и украденную из рая наковальню. Вместе с наковальней из рая был похищен и кузнец. Его искупали в молочном озере, и он забыл все на свете, кроме своего ремесла, и стал одним из первых граждан Третьего мира. Далимоны достали угля, засыпали его в горни раздули огонь. И зазвенела наковальня, и полетели на траву еще не остывшие рычаги, ножи, топоры, резцы, молотки, клинья, щипцы и тесаки для строительного камня. Третий мир строился — облик его менялся с каждым днем. С помощью молочного озера численность населения резко увеличилась, и повальное счастье захлестнуло город.

... Дзацу увлек за собой несколько далимонов, поднялся на один из холмов и топнул козлиным копытом. В тот же миг подбежали далимоны с ломами, кирками и лопатами и стали долбить землю. Когда из-под мягкого слоя земли извлекли первый осколок пестрого, как гадюка, камня, они воскликнули: «Омба нашему великому повелителю Лагза, достойнейшему отцу отважного Дзацу! Вот тебе и строительный материал! Строй все, что пожелаешь!».

Сначала взялись за перекрытие и ограждение молочного озера. Добытые из недр земли глыбы рассекались на равные куски, одна из сторон которых обтачивалась рашпилем и шлифовалась. Когда зеркальная поверхность камня заблестела, Челахсартаг смахнул выступившую от блеска слезу и подумал: «Что за диво! Какой породы этот камень, скрывающий в себе столько звезд?» После возведения башни для властителей Третьего мира зодчие, каменщики и столяры принялись перестраивать наспех сооруженный навес и кузницу. Одновременно строили высокую крепостную стену вокруг города, всяческие склады, конюшни, мостили улицы и площади.


Искупавшись в молоке, человек навечно оставался в том возрасте, в каком явился в Третий мир, и обретал бессмертие. От счастья все забыли, сколько же времени прошло с тех пор, как они стали гражданами Третьего мира. А между тем границы города раздвинулись так далеко, что кое-где пришлось переделывать крепостную стену. Башни упирались в небо, каменоломни уходили все глубже под землю, но строительный материал нужен был постоянно, поэтому проходчики продолжали орудовать ломами и кувалдами.

Как-то Дзацу подошел к Челахсартагу и, как обычно кривляясь, сказал: «Пустоты под землей слишком увеличились, и если мы не сделаем подпоры, каменоломни рухнут под тяжестью сооружений». Челахсартаг спустился под землю, все осмотрел и прикинул: конечно, они с Дзацу исхитрятся использовать и эти огромные пустоты, но поскольку они чересчур большие, то во избежание самого худшего нужно укрепить город подпорами, а подземелья как-нибудь осветить! А понадобятся они непременно, ибо там, где строится новый мир и новое государство, обязательно рождается зло, требующее укромного местечка, куда его можно упрятать! После некоторых раздумий Челахсартаг поделился своими соображениями с Дзацу, и тот, потеребив черными когтями редкую бороду, ответил:

— Ты все правильно рассчитал, о великий Лагза! Что же касается освещения нашей искусственной преисподней, то по этому поводу у меня родилась чудная мысль: если этот удивительный пестрый камень после шлифовки там, на свету, загорелся миллионами мелких звездочек, то что ему помешает так же блестеть и в тех укромных местах, о которых ты говоришь, хотя они больше подходят для далимонских развлечений! Ихи-хи-хи! Иллитт-биллит!

Не будь Дзацу далимоном и воспринимай он все как человек, Челахсартаг от радости тут же обнял бы его и расцеловал. Но поскольку далимоны делают все наоборот, то сын Хыза лишь дал ему пинка под хвост, что было воспринято как проявление любви и уважения...

Время текло, словно Дзам-дзам, но жители Третьего мира не ощущали этого. Только Хурзарин знала о том, сколько веков прошло с того дня, как далимоны добыли из-под земли первую глыбу. Одна Хурзарин нарушала порядок и законы блаженной жизни, установленные Челахсартагом. Люди не ведали горя и неприятностей, но стоило им взглянуть на небо и увидеть улыбающееся солнце, как в глазах их на мгновение загоралось недовольство. Правда, чары молочного озера сразу же гасили это упрямое чувство, и человек снова обретал беззаботное состояние. Но по какому праву эта выскочка Хурзарин мешает Третьему миру? Увлеченный строительством, Челахсартаг позабыл о старой обиде, нанесенной ему Хурзарин, а теперь вспомнил о ней опять. Стоило взойти солнцу, как перед взором Челахсартага вставал день, когда она отказала ему и не выдала за него свою дочь Ацырухс. У меня, мол, пока нет такой дочери, которую можно было бы выдать замуж за сына Хыза, сказала она сватам и отпустила их ни с чем. А сама через каких-то три месяца просватала ее Сослану Нарты. Никто бы не простил такую обиду, не простил и Челахсартаг.


Узнав о том, что Сослан в очередном походе, он похитил Ацырухс и запер в крепости Хыза, но нартские шалопаи пришли прежде, чем он успел овладеть ею, сровняли с землей его жилище и растащили отцовские богатства41. Нет, Челахсартаг не забыл кровную обиду, и когда под золотыми лучами солнца в головах счастливых граждан Третьего мира начинал шевелиться ядовитый змей мысли, рассвирепевший Челахсартаг грозно махал Хурзарин кулаком: не будь он человеком, коли она встанет завтра утром! Хватит ей путать его планы! И никто не знал, сколько он угрожал Хурзарин! Факт тот, что в одно несчастное утро она действительно не встала из-за гор и не улыбнулась с небес земле...

Скрипнули старые дверные петли, и в покои Челахсартага кто-то вошел. Сын Хыза догадался, кто это, потому что так гулко могли стучать только козлиные копыта.

— Лагза! — не своим голосом позвал Дзацу, и Челахсартаг вздрогнул.

Перед ним стоял повелитель далимонов и почесывал редкую бороду. Рога его сошлись у переносицы, из-под мохнатых бровей почти не видно было мутных глаз, острый подбородок нет-нет да вздрагивал. По уговору с Челахсартагом Дзацу пришлось оставить многие далимонские привычки, — он даже надел широкие штаны, в которых прятал сложенный хвост, однако скрыть свое далимонство все-таки было не в его силах. Стоило ему повернуться спиной, выпячивался зад, вздувшийся, словно, куриная гузка. Дзацу стал носить обувь и, чтобы она не сползала, набивал ее соломой, но через некоторое время носы задирались, подметки — какими бы они прочными ни были — протирались до дыр и сквозь них вылезали козлиные копыта.

Дзацу держал под мышкой рогатый шлем и смотрел под ноги. Зад его шевелился, будто в штанах у него сидела змея. Челахсартаг взглянул на владыку далимонов и чуть не прыснул, но удержался: унылый вид Дзацу говорил о том, что стряслась какая-то беда.

— Какие новости, дорогой?

— Лагза, никаких новостей мои цуртфадисоны42 мне не сообщили! — проговорил он, но Челахсартаг понял, что цуртфадисоны принесли своему хозяину важную весть: он всегда помнил, что слова далимонов имеют противоположный смысл.


— И что же сказали твои цуртфадисоны? — принял нарочито скорбный вид Челахсартаг.

— Они не сказали, что двое вышли из нашей соседней страны и направляются к Третьему миру.

—. А кто эти двое, Дзацу?

— Один из них не тот, что доводится племянником Дзоко, а второй — не тот, который является далеким потомком племянника Дзоко! — произнес Дзацу, и Челахсартаг догадался: один из путников — племянник Дзоко, а второй — далекий его потомок.

— Значит, опять этот кривоногий43! — заерзал в кресле Челахсартаг.

— Нет, не он! — снова наоборот воскликнул Дзацу.

— Пусть идут! Что из того — количество жителей Третьего мира увеличится на два человека! Но твои цуртфадисоны не узнали, как зовут второго?

В ожидании ответа Челахсартаг наблюдал за Дзацу к заметил, как у того стало меняться лицо — из мутных глаз исчезла обычная далимонская неистовость, — но реiил не допытываться о причине этого, потому что повелитель далимонов принялся бы орать, прыгать, бешено хохотать, плюнул бы на то, что разговаривает с человеком, и стал бы произносить слова с конца.

— Ничего не узнали цуртфадисоны! Ничего не узнали цуртфадисоны! Ничего не узнали цуртфадисоны! — грызя черные ногти, твердил Дзацу. — Они не узнали, что второго зовут Немреч! Они не узнали, что второго зовут Немреч! Они не узнали, что второго зовут Немреч!

«Немреч! — подумал Челахсартаг. — По-нашему — это Чермен!.. Но если этот рогатый будет продолжать в том же духе, то скоро все его слова зазвучат наоборот, и я ни черта не пойму!»

— Стало быть, второго зовут Чермен! А кто такой Чермен? Среди нартов я такого человека не знал!

— Знают его цуртфадисоны! Знают его цуртфадисоны! Знают его цуртфадисоны! И раз он не пошел в поход с тем, кто не доводится племянником Дзоко, то, значит, он не герой! — пищал Дзацу.

— Правильно, Дзацу, раз кривоногий взял его с собой, то он не простой человек! Но ты мне скажи: как чувствует себя тот, который не доводится, братом тому, кто не доводится родным отцом кривоногому? — чтобы успокоить друга, Челахсартаг заговорил по-далимонски.


— Дзоко не стоит на страже, и у него на сердце нерадостно. А тот, который не доводится ему братом, не сидит в темнице для непокорных.

— Жалко его, Дзацу!

— Не жалко!

— Нужно его осчастливить, как и Дзоко! Как-никак он влиятельный человек среди нартов.

— Не надо его делать счастливым! Он никогда не был влиятельным среди нартов! — повторял Дзацу.

Человек, которого Дзацу называл Дзоко, был Хамыц Нарты. Судьба его решилась, ибо, искупавшись в молочном озере, он напрочь забыл, кто он и откуда. Он стоял на страже, чувствовал себя счастливейшим существом, и Челахсартаг радовался его счастью. Челахсартаг еще не встречался с тем, кто сидел в темнице для непокорных, но он знал, что этот человек — родной брат Хамыца Урузмаг. Челахсартагу было горько и неприятно оттого, что Урузмаг не поддался чарам молочного озера и обрек себя на мучения. Хороший человек Урузмаг, мудрый человек Урузмаг, но почему он должен томиться в темнице, ведь он достоин всех благ Третьего мира! Ему передали, что на Урузмага не подействовало молочное озеро. Но как это не подействовало? Найдется ли во всех трех мирах человек, который устоит против чар благословенного озера? Нет, и еще раз нет! Тут что-то другое, и Челахсартаг должен все выяснить, дабы не размножились такие, как Урузмаг Нарты.

Сын Хыза не сомневается во всемогуществе молочного озера, и если некоторые граждане Третьего мира иногда после сна и припоминают прошлое, твердя настоящие свои имена, то причина неудачи, скорее всего, кроется в них самих. Ох, Дзацу, Дзацу! Далеко видишь, да забываешь о самом главном! После купания в озере границей между прошлым, полным горя и мучений, и блаженным будущим является сон. В этом Челахсартаг убедился на собственном опыте! Значит, исчезновение всякой мысли, порождающей душевное переживание, и состояние блаженства целиком зависят от того, как человек спал после купания в молочном озере. Спал ли вообще Урузмаг? Но если он не спал, значит, не мог и переродиться. И чего это он избрал путь вечного мученичества — ведь чары молочного озера могли его освободить от всего? Жил бы себе припеваючи в вечном блаженстве, выполнял бы свой долг перед Третьим миром, и наполнилось бы его сердце неиссякаемой радостью, и не знал бы ни горя, ни переживаний! Что может быть лучше этого? Челахсартагом движут только добрые помыслы, и даже тем, кто причинил ему зло, он хочет отплатить добром. Он не забыл тот день, когда Сослан Нарты лег у стены крепости Хыза и притворился мертвым. Он, Челахсартаг, поверил в смерть врага, вышел из крепости, и с ним стряслась беда. Мертвый Сослан, лежащий у родника, вдруг вскочил и фаринком снес ему полголовы. Курдалагон44 пришил отлетевший кусок черепа, но шрам-то остался и по сей день. Черт с ним, с этим шрамом, Челахсартаг готов забыть прошлые обиды, и из Сослана он сотворит такого счастливчика, что он не узнает даже собственного отца. А что, думать о ближнем — зряшное занятие, и Челахсартаг окажет Сослану любезность, избавит его от этого. Чем Сослан хуже своего двоюродного брата Батрадза, стерегущего сейчас собственную кормилицу Хурзарин?


— Пригласите в город племянника Дзоко и его спутника и устройте им хорошую встречу!

— Не-е-ет!— заревел Дзацу по-человечески.

«Не искупался ли этот далимон в молочном озере?»— забеспокоился Челахсартаг, но тут же вспомнил, что далимоны не поддаются чарам.

— Почему, Дзацу? — ласково спросил сын Хыза.

Разъяренный вождь далимонов швырнул на пол шлем, скинул дырявую обувь и запрыгал по комнате.

— Этот кривоногий, оказывается, взломал ворота Царцдзу, убил моего единственного наследника Куза, уничтожил далимонов и разнес в щепки мельницу! — Дзацу перепрыгнул через Челахсартага и, издав страшный крик, полез на стену.

— Да что ты говоришь? — Челахсартаг соболезнующе покачал головой и собрал разбросанные обувь и шлем.

— Я этого кривоногого не свяжу по рукам и ногам, не насажу на вертел и не зажарю заживо! — снова завизжал по-далимонски Дзацу.

Ничего утешительного Челахсартаг ему ответить не смог, ибо знал, что боль, вызванную смертью сына, словами не уймешь. Он скрестил на груди руки, скорчил скорбную гримасу и после недолгого молчания произнес:

— Дзацу, кривоногий причинил мне еще большее зло. Он вырыл из могилы кости моего почтенного отца Хыза — царство ему небесное! — и бросил на съедение собакам. Но это еще ничего! Вместе со своим двоюродным братом Батрадзом он разрушил и сровнял с землей крепость Хыза, а мне снес фаринком половину черепа и отправил на этот свет. Да что там говорить, он уничтожил весь мой род!

— А что ты думаешь делать с ним сейчас? — спросил немного поостывший Дзацу.

— Мы же с тобой договорились, что отныне на веки вечные прекратим всякие распри с человеком! Дзацу, состязаться с кривоногим Сосланом открыто нам не под силу. Поэтому нужно действовать так, чтобы Третий мир в лице Сослана Нарты обрел нового воина. Мы отомстим за все унижения, а его осчастливим так же, как Дзоко. Раз мы условились искоренять в человеке все вредное для Третьего мира и оставлять в нем только чувство радости и блаженства, то давай уж строго придерживаться этого! Конечно, трудно перенести гибель любимого сына, но коль скоро мы взяли на себя ответственность за судьбы людей, постараемся забыть о собственной боли. Подумаем о том, как кривоногого строптивца превратить в полезного нам гражданина. Сослан и сам не знает, чего хочет и ради чего плетется сюда, ибо адат его рода стер грань между черным и белым. Мы приведем его в порядок, и он ощутит себя блаженным, ему нечего будет больше искать. В этом кривоногом бурлит неуемная сила, равного ему не найдется во всех трех мирах. Но со своим двоюродным братом Батрадзом, то бишь Дзорсом, ему не справиться. Он вряд ли устоит перед всепокоряющей мощью блаженства, как не устояли другие. Угостим его от всей души, а если наше угощение не пойдет впрок и он останется прежним Сосланом, в запасе у нас есть иные способы разделаться с ним. Никуда он от нас не скроется! Освобождение кривоногого особо нам зачтется. Если мы не сможем осчастливить его, посадим рядом с отцом Урузмагом или же испытаем на его стальных боках прочность наших стен.

Дзацу молча выслушал Челахсартага. Потом забрал свои дырявые башмаки, рогатый шлем и с криком: «Омба, Лагза!» выскочил из комнаты.




<< предыдущая страница   следующая страница >>