prosdo.ru 1 2 ... 10 11
Источник:

Дзахо Гатуев, «Избранное».
Москва, 1970 г.


Издательство «Художественная литература».

Составители Ф.Б. и С.К. Гатуевы, художник — Заур Абоев

Дзахо Гатуев

ГАГА-АУЛ

Повесть

Никто не видел и никто не слышал, когда и как убили Джемала. К сакле его подошел сосед и позвал:

— Баки!

Баки скрипнула дверью и улыбнулась, прикрыв ресницами глаза.

— Отца нет дома, я не могу впустить гостя. Приходи после.

— Баки, — сказал сосед, — твой отец не придет, потому что я оставил его на дороге. Он не придет домой, если не принесут его. Он убит, Баки!.. Пусть твое горе будет нашим горем. Пусть твои болезни станут нашими.

Баки посмотрела в глаза соседа, и кровь схлынула с ее лица. Еще чернее стали крутые крылья ее бровей и ярче четкие губы, раскрывшиеся для вопля. Дрогнули ее колени, а белые руки схватились за сердце. Она, наконец, глотнула воздух, ее руки опустились вдоль бедер, и ресницы прикрыли глаза.

— Позор на твою голову, сосед! — сказала она глухо. — Ты моложе, почему же ты не шел впереди и не прикрыл его от врага?.. Ты сильнее, почему ты не нагнал убийцу?

— Я моложе, я сильнее, — это справедливые слова, Баки! Но я шел не рядом с ним, не впереди. Я был отдельно, был далеко. Он остыл, когда я приблизился к нему.

— Сосед, — сказала Баки, — от ружья или от кинжала погиб мой отец?

Она была бледна и помнила: не должен думать сосед, что она слаба, что будет она покорной и бессильной, оставшись одинокой. Она не плакала.

Сосед удивленно смотрел на Баки и думал: зачем ей плакать, богатой хозяйкой будет она теперь. Сказал:

— От ружья погиб отец твой. Своей буркой я прикрыл его тело, чтоб его не клевали вороны. Своего мальчика я оставил около него, чтобы шакалы не подползли к нему. Дай бурку твоего отца, Баки! Я позову соседей, и мы принесем его домой.


— Вот бурка Джемала!

Отца Баки убили на сенокосной тропе, когда он проходил под Чертовым Камнем. Баки не пошла туда. Она вернулась в саклю, подхватила с пола деревянное блюдо с мукой и понесла его в кладовку — пещеру за стеною сакли. Она оглядела в темноте полные чаны с сыром и маслом, ощупала жесткую копченую баранью тушу, распятую на палках и подвешенную к потолку, потрогала шуршащие пучки лука, чеснока и кожаный мешок, в котором слежалась соль.

— О-о-ох! — вздохнула Баки.

Горячим языком она лизнула нёбо, на котором застыл холодок невыплаканных слез, но вспомнила, что должна убрать комнату, в которую скоро соберутся люди.

Струя из кумгана1 затейливыми зигзагами рассыпалась по полу. Баки подмела и сбежала по лестнице, сложенной из каменных плит, в хлев, в котором застоялся многолетний кислый запах скота. В прохладной, сумеречной сырости грустящий бычок взглянул на Баки и влажной мордой потянулся к ее рукам. Она крепко сжала пальцами его нежную, мягкую грудку, лысые, около хвоста, ляжки.

— Ни худой, ни жирный. Жаль, что не жирный: мой отец заслужил жирного... Надо послать, чтобы наших баранов из стада пригнали. Кого послать? Вечером коровы с пастьбы придут... Как доить? Ой, Баки, ты одна!

Со стороны посмотрела на себя Баки — она мала, а вокруг велик и жуток большой мир: аулы, пастбища, перевалы, снега.

Жалко Баки себя стало, заплакала.

Сосед созвал соседей, а соседи — соседей. Как летучая мышь, весть порхала из сакли в саклю, из двери в дверь.

— Убитый Джемал на тропе лежит, на сенокосной тропе.

— Кто убил?

— Не знаем.

— Лечи-Магома убил, никто другой.

— И, алла!2

— Ох, ох!..

Баки надела черное платье, черный платок на глаза опустила. Соседки тоже черные платья надели, черные платки на глаза опустили. Баки у себя сидела, и чинными вереницами соседки по аульным тропкам спускались и поднимались к ее дому.


— О-да-дай!3

— Да-дай!

— Бедная, одинокая, очаг твой холодный!

— О-да-дай! Да-да-дай! — плакали они.

— Как жить? Как ходить? По черным горам черной вороной скитаться!..

— О-да-дай! Да-да-дай!

Потолок дрогнул, утес дрогнул, солнце — сердце Баки — дрогнуло, когда услышала она причитанья женщин.

— Серые камни за дверьми, серые камни стоят грустно, смотрят грустно, плачут!

— О-да-дай! Да-да-дай!

— Солнце улыбалось, его солнце, теперь стоит грустно, смотрит, грустно плачет!

— О-да-дай! Да-да-дай!

Женщины, как к себе домой, входили к Баки и размеренно били себя в колени, в виски, в колени, в виски.

— О-да-дай! Да-да-дай!

Они молча расселись в комнате, и, как невеста, стояла Баки. Нуннэ остановилась около Баки и спросила тихо:

— Что есть у тебя?.. Будут приходить люди из аулов ближних и дальних — надо накормить их...

— Есть бычок живой и баран соленый, рис и мука, чеснок и соль. На горах, на пастбищах наши бараны. Прошу тебя, Нуннэ, все сделай.

— Все сделаю, моя бедная Баки, чтобы хорошо и сытно было... Пусть твои болезни перейдут на меня, — ответила Нуннэ и из-под век скосила ревнивые глаза на женщин.

Обильные слезы, которые стекали по бледному лицу с ямкой на подбородке, она собирала в сложенные на животе сухие, узловатые ладони. Баки положила на них ключ от пещеры, таившей б’огатства джемаловского дома. Нуннэ спрятала его в кушаке и вернулась к женщинам: в конце улицы зашуршали шаги — несли Джемала.

— О-да-дай!.. Да-да-дай!.. — опять заплакали и поднялись со своих мест женщины.

— Бедная, бедная: ждала единственного — сидишь с угасшей головой, с золой в руках...

— О-да-дай!.. Да-да-дай!..

— Стояла гора, стояла — рухнула.

— О-да-дай!.. Да-да-дай!..

Внесли Джемала в дом его, но, укутанный в бурки, он не слышал, как плакала Баки, не видел, как летели клочья ее волос и текла кровь с лица, исцарапанного широкими ногтями. А в большом мире солнце упало за горный кряж, и многогорбая тень неодолимым чудовищем поползла по красному склону, по которому, как ступени, спускались плоские сакли Гага-аула.


Около сакли сидели гага-аульские люди. Они встали навстречу Джабраил-кадию; спросил кадий:

— Почему нет здесь Лечи-Магомы?

Люди не знали, почему нет Лечи-Магомы, и послали за ним. Не пришел Лечи-Магома; кадий удивился и прочел людям васиат4 Джемала.

«Я, Джемал, гагааулец, просил гага-аульского кадия написать это: назначаю на свои поминки из одной трети своего имущества сто рублей, чтобы дали пищу жителям Гага-аула, начиная с моих соседей и кончая теми, кому достанется. Вакуфом5 назначаю пахотный мой участок на склоне Кикин-дук. Назначаю исполнителем воли моей приятного сердцу Абу-Талиба, а после него Джабраил-кадия. Названного мною Абу-Талиба назначаю также, как надежного для этой цели, опекуном дочери моей Баки. Назначаю все свое имущество для владения, сохранения и получения с него доходов дочери моей Баки. Другие родственники не в праве препятствовать этому».

Мулла омыл Джемала, заткнул ватой нос и уши его, завернул его в три савана. А ночью приходили на тезет6 люди из аулов ближних и дальних. И женщины, передохнув, вновь наполняли саклю плачем:

— О-да-дай, Баки! В тени его ты отдыхала...

— О-да-дай, Баки! В тепле его цвела ты...

— О-да-дай, Баки! Кто тебе поле вспашет?

В комнате рвались по стенам клочья теней: во дворе суетились вокруг костров люди. В медных котлах они варили к поминкам баранину, и скоро вкусный, пряный ее запах смешался с дыханием ветра.

Во многих аулах знали Джемала, из многих аулов пришел большой народ: надо накормить его.

*

Утром люди толпой бежали по узким улочкам, торопясь унести тело на кладбище: мертвое — мертвым.

Баки и женщины остались дома и сидели вдоль стен, плакали и беседовали:

— Кто Джемала убил?

— Лечи-Магома.

— Родной брат?

— Если кто-нибудь другой убил, почему не пришел Лечи-хМагома, не плакал, не помогал?.. Сам не пришел, и дети не пришли... Почему?


— Да, убил Лечи-Магома.

— За что?

— За землю, за сад, за покос. Землю поровну Джемалу и Лечи-Магоме отец оставил; детей не поровну родилось у них: у Лечи-Магомы два сына, пять дочерей; у Джемала — одна Баки.

— Как Баки одна будет?.. Не справится она ни с землей, ни с садом, ни с покосом. Муж нужен Баки.

От Нуннэ — Нуннэ домой к себе взяла муку — принесли круглые столбики плоских лепешек. Старики разложили хлеб, и горы остывшего мяса, и деревянные чашки с кислым молоком, приправленным чесноком и солью, на графитные плиты. Плитами, словно черными низкими столиками на грузных каменных ножках, была уставлена плоская кровля сакли и земля.

Вернулись с кладбища мужчины. Они сидели вокруг стола и сгрызали с костей мясо, а женщины плакали.

— О, работавший много, неустававший... О, мудрый...

Мулла тихо прочел молитву и громко сказал:

«Омен», мужчины встали из-за столов и беседовали на улице, сидя на камнях:

— Как Баки одна будет? Плохой он человек, Лечи-Магома: как можно убивать того, за кого мстить некому? Кто за Джемала сможет отомстить? Баки?

*

Давно первые люди пришли в эти места: враги прогнали их в горы с мягкой и жирной земли-равнины, и девственное ущелье — в нем спорили только река и ветер — услышало страстные хриплые голоса.

У этих людей были большие челюсти и руки с волосатыми пальцами. На крутом утесе они сложили каменные жилища, обнесли их каменной изгородью и построили первый могильник на седловине, которая тянулась к тяжелому горному хребту.

Но еще приходили люди, тоже изгнанные с сочной и жирной земли. Ущелье настораживалось. Порхали стрелы, хрустели кости раздавленных камнями, пущенными с утеса. Слабых уничтожали, сильные оставались, уговорившись между собой: то, что уже возделано, — работавшим; новым пришельцам — то, что надо еще оживить на склоне хребта.

Первые легко очистили от каменных осколков пологие поля и окружили их стенами, чтобы уберечь от обвалов.


Не держат влаги поля покатые, и, чтобы оживить их, поздние пришельцы избороздили чело горного склона морщинами каналов, вдумчивых, как лоб, извилистых, как мозг, чистых, как нервы, полноводных, как жилы юноши. Медленно и упорно, изо дня в день, из года в год, пришельцы собирали на свои участки горсти земли, добытые на дне ущелья, на утесах, дальних и ближних, в расщелинах. Несли в подолах одежд, в долбленых деревянных чашах, в сплетенных из веток корзинах...

Их труд сделал Лечи-Магому убийцей.

Умирая, отец Лечи-Магомы и Джемала, чтобы два его сына равными были, справедливо разделил между ними сад, который предки насадили своими руками, пахотное поле, которое возделали предки, и покос. Но Лечи-Магома и Джемал оставили от древнего равенства только обычаи: вместе начинать пахоту, жатву кончать вместе. У Джемала — Баки одна, у Лечи-Магомы детей — много. Что казалось справедливым отцу, изменилось для сыновей его.

А Лечи-Магома разве мог позволить, чтобы был брат важнее и богаче его, чтобы вместе с Баки перешли дом, сад и поле к мужу ее, к семье, предки которой капли пота над ними не пролили? Какой это закон? Не адатский — шариатский7. Но не будет гак: царя нет, и его закона нет.

Лечи-Магома ходил к Джемалу, но Джемал не слушал его. Почетные старики ходили за Лечи-Магому просить. Они говорили Джемалу про адат, говорили, что в мужском потомстве заложена сила семьи, что держится сила семьи на имуществе — земле. Но Джемал шумел, что все, политое кровью и потом деда, отца и самого Джемала, принадлежит только ему, и никому больше: он распорядится всем, как захочет. Гага-аульский Джабраил-кадий приходил к Джемалу, говорил ему: правда, что шариат считает собственником земли того, кто оживил ее, но ведь Джемал не сам оживлял имение, а предки, которые были и предками Лечи-Магомы.

— Шариат сохранит за твоей дочерью то, что установил пророк для всех женщин: она получит только одну треть имения, как написано в Коране, — говорил кадий.


И, воздав хвалу пророку, ответил Джемал: правда, что предки его и брата оживили эту землю; но есть и другая правда: если бы он своими руками, своей головой не поддерживал жизнь земли, она умерла бы. Разве пришел хоть раз Лечи-Магома, чтобы помочь ему? Урожаю Лечи-Магома приходил помогать — это верно. Конечно, жалко, что дочь у него, а не сын, но что делать: закон не мы создавали. Пока жив Джемал, так будет, умрет — тоже. Тогда Лечи-Магома убил Джемала.

*

Через день Баки пошла с женщинами на кладбище и плакала около могилы отца, уминая ее жесткими ладонями. Ее проводили домой, и она осталась одна.

Одинокий — беднее леса и камня; в два раза беднее — одинокая.

У Баки был дом, овцы и коровы, сад и поле, засеянное ячменем, и покос. Что Баки делать? Если завтра в сад пойдет, дом, ячмень и покос плакать будут; дома останется — сад будет плакать, покос и ячмень.

— Муж тебе нужен, Баки! — сказала Нуннэ, которая вызвалась убрать дом.

— В нашем ауле не родился мне муж; не знаю женихов в аулах дальних, — отвечала Баки.

— Из нашего аула не выпустим тебя, красавицу! — льстила Нуннэ.

— В дальних аулах могут быть лучше женихи.

— Отовсюду будут приходить к тебе.

— Повсюду я буду сама ходить.

— Зачем, Баки?

— Женихов искать.

— Стыдно девушке на мужчин вешаться.

— Но я буду изнемогать под ношей...

— Не понимаю тебя.

— После поймешь.

— Хорошо. Для тебя, для молодой, Баки, все хорошо; но равнину одолеешь, а горы возьмешь ли? Смотри, Баки: на распутье у коня голова кружится.

— Ничего, Нуннэ: когда грозишься, не отпадает палец.

Вместе коротали вечера Баки и Нуннэ. Сидели на тахте, и Нуннэ рассказывала, как встречают и судят за гробом мертвых, как Джемал по стеклянной нитке через адскую пропасть перенесется в рай, потому что на земле был он добрым — бедные люди кормились, работая на его полях и покосах.


Баки слушала, смотрела на пол, на мутную печатку света, через окно оброненную дальней луной. Продолговатая, она напоминала Баки могилу, и съеживалось у Баки сердце, и холодный клубок карабкался вверх, к горлу.

— Отчего ты не плачешь, Баки? Ты — дочка, тебе надо плакать, тебе не стыдно.

— В сито воду зачем набирать? — крепилась Баки.

Но сдавалась к ночи, когда ложилась спать, когда лунная печатка ломалась на стене.

Вот Баки пойдет к каменотесу, закажет памятник, похожий на человека, завернутого в саван; лицо у памятника будет — рассеченное на четыре части солнце;

на теле высечет каменотес газыри8 и кинжал, у ног — лопату и косу, фрукты и пук колосьев.

— О-да-дай! — стискивала Баки зубы.

— О-да-дай! — вскидывалась Нуннэ на постели и причитала: — Какой ты бедный, что дочь свою замуж не выдал!..

— Да-да-дай!

— Теперь она ночью спит с тревогой, днем сидит с трепетом...

— Да-да-дай!

— В долгую ночь боится рассвета, в долгий день — ночи.

*

У источника Баки встречала женщин. Они жалели Джемала, не оставившего мстителя за себя: душа его не попадет в рай.

— Значит, обманывала меня Нуннэ, когда говорила, что Джемал уже в раю?

— За тряпки, которые ты даришь, она расскажет тебе, что хочешь.

Баки принесла домой воду и поспешила к Джабраил-кадию.

Он ходил по садам. Кончалось лето, и зрели, наливаясь сахарной сладостью, фрукты. Они светились в листве, как камни на серьгах, и кадий взвешивал их на широкой ладони, щупая, точно щечки младенцев: поспели или нет? Он знал, когда надо снимать урожай с полей и в садах, сено с лугов. Никто не мог быть первым в этом деле, и гагааульцы начинали работы по слову кадия: где совет есть, там нет драки, а где все равны, нет зависти. Зрели фрукты, и кадий по утрам заставлял усаживаться на землю гагааульцев, у которых были сады: вдоль верхней межи — мужчин, вдоль нижней — женщин. Когда они уходили, кадий раскапывал палочкой тепловатые людские памятки: искал уличающих плодовых зерен или шелухи.


Кадий скажет, когда снимать урожай. Для этого постиг он мудрость шариата и суровый адат. Крепки каменные горы — годы не могут испепелить их; тысячу лет борется с адатом шариат и не может испепелить его. Кадий — как плохой мир между ними.

Баки остановила его.

— Правду ли говорили мне женщины?

— По шариату а’Шафия, — да прославит аллах тайну его познаний! — пророк разрешил тебе или требовать смерти убийцы, или принять от него дийэт (пеню), или совершить сульх (примирение), или дать ему афв (прощение). Иди по пути, указанному пророком.

— Эти пути похожи на адат, Джабраил-кадий!

— Они подтверждены шариатом и, значит, богом.

В саду у соседа тень яблони упала на отмеченную камнями полосу в траве: кончился его водяной час. Сосед поднял шлюз и пустил воду в сад Баки, чтобы ее земля в свой черед насытилась влагой.

Баки устала и легла, и тугие груди прижались к ребру канала. Баки желобком губ напрасно тянулась к сладостно пахнувшей воде. Меж деревьями хрустнули сухие сучья, взвизгнули камешки на тропе: Лечи-Магома пробирался к Баки.

— Здравствуй!

Баки вскочила и встала перед ним, стряхивая с ладоней приставшую к ним влажную землю.

— Ты разве не знаешь меня, Баки?.. Почему молчишь? Или ты веришь тому, что говорят про меня люди? — пытливо спрашивал Лечи-Магома.

— Уходи!

— Зачем и куда мне уходить, Баки? Разве не у себя я? Разве эта земля не моя? Ты сама уходи отсюда.

Как свалявшийся, плохо приклеенный клок шерсти, шевелилась стриженая борода Лечи-Магомы, когда он говорил.

— Ой, Лечи-Магома, ты напрасно думаешь, что если я девушка и одна, то ты можешь... — закричала Баки.

— Я не думаю, что ты девушка, что ты одна.

— Что еще ты можешь сказать, Лечи-Магома? Зачем ты так с одинокой разговариваешь?

— Ты кахпа9, Баки, и я, что хочу, сделаю с тобой.

— Попробуй, Лечи-Магома! Если ты мужчина — иди сюда и попробуй. Хочешь, чтобы все твое было, Лечи-Магома? Иди! Все, что пройдешь, твоим будет. Иди!


Баки отступала от Лечи-Магомы. Он осторожно шагал за нею и остановился, когда она нагнулась и пальцы ее начали шарить в траве. В ее руках мрачно сверкнуло ружье, старое, черное, как смерть.

— Ой, Баки, я с тобой воевать не буду: ты — девушка, ты одна.

— Ой, Лечи-Магома, ты не думай, что я одна: видишь, у меня ружье есть. Если хочешь бежать, беги!

— Кто сказал, что Лечи-Магома побежит от девушки?

— Беги, Лечи-Магома!

Он не верил, что убьет его девушка руками, в которых ружье качалось, как тополь в бурю.

— Тебе страшно, Баки?

— Нет! Ты Джемала убил в спину, я тебя — тоже.

— Что же люди скажут, если женщина меня в спину убьет? Кто будет тогда плакать надо мной?

— Не хочешь бежать?

— Кахпа, обманула меня!

— Ты сам — кахпа, ты — змея!

— Проклятый бог, который не сделал тебя мужчиной, чтобы я мог с тобой бороться.

Выстрела никто не слышал.

Сосед пришел к дому, где жила семья Лечи-Магомы.

— Ой, Айша!

— Кто здесь?

— Это я, Гамзат...

— Приходи позже, Гамзат, отца нет дома сейчас. Он в саду и скоро вернется.

— Он в саду сейчас, Айша, это верно, но не придет сюда. Он убит, Айша! Пусть твое горе будет нашим горем, пусть мы съедим все болезни твои.

— О-да-дай! Да-да-дай!..

Она поет — вода поет, когда бежит, о камни разбиваясь, и, как пчела в окне, гудит в кувшинах медных. Сладчайшая вода в ущельях вторит женским голосом.

— Добрый вечер, Саба!

— Легкого пути тебе в гору, Пори! Ты уж набрала сладкой воды?

— Набрала. Так набрала, что мой путь не будет легким.

— Твой путь будет легким; Баки Лечи-Магому убила.

— Баки?

— Баки. Поет вода.

— Когда убила?

— В саду убила.

— Вот и девушка!

— Девушка — кто?

— Баки.

— А что?

— Убила.

— Кого?

— Убийцу своего отца.

— Неправда это.

— Она в ауле сама сказала.

— Кто?

— Баки пришла в аул, сама сказала. Поет вода.

— Ой, женщины, Баки убила...

— Кого убила?

— Лечи убила. Я знала, что она убьет...

— Вот и девушка!..

— Ока сильнее иного парня. Всем нам так бы. Тогда бы меньше было сирот, тогда бы не смели убивать у дочерей отцов, у девушек — их братьев.

— Ты не кричи: услышит муж.

— Пусть слышит.

— Прибьет!

— Нет. Все думали, мы не умеем драться. Умеем вот... Баки...

— Баки одна. Поет вода.

— Идемте к ней.

— Куда?

— К Баки.

— Зачем же к ней идти?.. К нему пойдем.

— Плакать?

— Плакать.

— Иди и плачь. Мы к ней пойдем.

Сладчайшая на белом свете в ущельях поет вода. Она изрыла, как лопатой, горы; она покрыла кудрявой зеленью сады; позолотила нивы и взволновала жернова... Всегда поет сладчайшая на белом свете вода.

Вы, девушки кавказских стран, вы знаете, как поет вода, про что поет. Вы знаете, как тяжела она, сладчайшая на белом свете...

— Легко идти тебе в гору, Саба!

— Спасибо... и тебе... Придешь к Баки?

— Приду.

Поет вода.



следующая страница >>