prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 5 6
КАРЛХАЙЦ ДЕШНЕР.


КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХНИСТИАНСТВА.




Введение ко всей работе
КРУГ ТЕМ, МЕТОД, ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОСТИ И ПРОБЛЕМАТИКА ВСЕЙ ИСТОРИОГРАФИИ
“Кто пишет мировую историю

не как криминальную историю

ее сообщник” К. Д.

“Я осуждаю христианство, я выдвигаю против христианской церкви страшнейшее из всех обвинений, какие только когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений... из всякой истины она сделала ложь, из всего честного — душевную низость... Я называю христианство единым великим проклятием, единой великой порчей, единым великим инстинктом мести, для которого никакое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточно мало, — я называю его единым бессмертным, позорным пятном человечества...” Фридрих Ницше

“Во имя господа сжигать, убивать, предавать анафеме — все во имя господа!” Георг Кристоф Лихтенберг.

“Войны для историков — как священная, сокрушающая, целительная или неотвратимая гроза, из сферы сверхъестественного они трансформируются в само собой разумеющийся и ясный ход мира. Я ненавижу почтение историков перед чем-то только потому, что оно свершилось, их фальшивые, пагубные мерки, их бессилие, которое перед любой формой силы падает ниц”. Элиас Канетти

Вначале я скажу, чего читатель не должен ожидать.

Как и во всей моей критике христианства здесь отсутствует многое, что хотя тоже принадлежит его истории, но не к истории преступлений христианства, которая обозначена заголовком. То, что тоже к ней принадлежит, заполняет миллионы сочинений в библиотеках, архивах, книжных лавках, на чердаках пасторских домов, и каждый может их там читать, насколько хватит его жизни, его терпения, его веры.

Нет, меня не прельщает говорить и нечто о человечестве как о “горючей массе” для Христа (Дирингер) или о “теплотворном способности” католицизма (фон Балтазар) — кроме фактов инквизиции. Столь же мало меня влечет славить добросердечие, которое “царило в католических странах... до недавнего времени”, или “откровение правды с величайшей веселостью характера”, даже если католик Рост расположен причислять их к “сущности католицизма”.


Я не могу также решиться отмечать “грегорианский хорал”, “ландшафты с крестным ходом” или “деревенские церкви в готическом стиле”, которые так любил Вальтер Диркс. Еще меньше меня манит к тому, чтобы отдавать почести annus ecclesiasticus (Церковному времени (лат.)) — например, “Белому Воскресенью”, несмотря на наполеоновское изречение, естественно высказанное незадолго перед смертью: “Самым прекрасным и счастливым моим днем был день Святого причастия” (с Imprimatur (“Пусть печатается” (лат.) — формула церковного разрешения на публикацию.). Или же я должен рассказывать, что четвертый собор в Толедо (633) запретил пение “Аллилуйя” не только в Неделю плача, но и на время поста? Что он постановил, чтобы троичное славословие в конце псалма завершалось словами “Gloria et honor patri” (“Gloria et honor patri” [лат.) — Слава и почет Отцу), а не просто “Gloria patri”.

И о gloria et honor ecclesiae (Слава и почет церкви (лат.)) будет сказано мало: ничего, кроме предполагаемых или, как исключение, действительно позитивных последствиях христианства. Я не отвечаю на вопрос: в каких отношениях хорошо христианство? — заглавие у книги уже есть. Существуют тысячи, сотни тысяч людей, которые эту религию защищают, славят, есть книги, в которых чванятся — при всех “пятнах”, “промахах”, “слабостях”, при всем “человеческом несовершенстве”, — ах, столь почтенным, доблестным прошлым, “исполненным света шествием церкви сквозь времена” (Андерсен); этой церкви, какова она здесь, в нижеследующих цитатах и сверх того, и которая есть “единственная”, воплотившая Христа и “святая”, так как “ее сущность — святость, ее цель — приобщение к святости” (бенедиктинец фон Рудольф); в то же время все остальные, прежде всего “еретики”, — всегда пребывают в неправедности, безнравственны, преступны, тотально продажны, гибнут, уже погибли; или же те, за которыми “прогрессивные”, однако все еще с прибылью распределяющие свет и тени церковные историки признают определенные заслуги и которые только-только приобщились к содействию вечному искупительному процессу и прогрессу.


Само собой разумеется, что при этом все достойное сожаления (религиозная борьба, преследования, чума, война, голод) богоугодно; часто непостижимо, конечно, но правомерно, опять же исполнено смысла и целительной силы, хотя и возможной расплаты тоже: “Месть за то, что католическая церковь, папство борется, вместо того чтобы стать признанными как ведущий принцип” (Рост).

Разве не необходимо при гигантском перевесе все оглупляющего, вводящего в заблуждение, лживого прославления показать, прочитать нечто противоположное? Что в особенности говорит в пользу этого? Не является ли отрицательная история христианства как раз тем искомым, после которого все прокричат или должны прокричать слова похвалы? По крайней мере, всякий, кто хочет видеть и худую сторону, истинную сторону вещей?

Принцип “audiatur et altera pars” (“Следует выслушать и другую сторону” (лат.)) вряд ли требуется обвинению. Тем не менее апологеты появляются часто — согласен, большей частью коротко, саркастично; как вообще я здесь, в сотнях дискуссий, столь часто, сколь это возможно, настойчиво рекомендую их учение, вовсе не достойное рекомендации: в предположении, что его сравнят, по крайней мере, с некоторыми основательными напечатанными возражениями.

Читателя ожидает “Криминальная история христианства”, а не просто история церкви. (Различение церкви и христианства относительно молодо, в общем, известно лишь со времен Просвещения и обычно связывается с девальвацией церкви как устаревшей посредницы в вере.) Конечно, данная попытка во многом — церковная история, представление организационных форм церковности, отцов церкви, чисто церковных властных амбиций и насильственных действий, чисто церковной эксплуатации, чисто церковного обмана, чисто церковного надувательства.

Конечно, так называемые большие христианские церкви будут рассмотрены обстоятельно, особенно папство, “искуснейшее из всех построек”, которую Шиллер видел “достижимой лишь благодаря беспрерывному отрицанию правды”, которую Гете обзывал “Вавилоном”, “матерью столь великого обмана и заблуждения”. Однако будут подробно рассмотрены и внецерковные формы христианства, ересиархи наряду с ересиологами, секты, сепаратистские объединения и все это не только применительно к универсальным представлениям о криминальном, человеческом, но также к центральным этическим мыслям синоптиков—евангелистов, к христианскому самопознанию как религии Евангелия, любви, мира, как “истории искупительного подвига Христа” в том числе. Последнее понятие появилось, правда, лишь в XIX веке, в XX подверглось нападкам евангелических теологов Барта и Бультманна, но в то же время охотно употребляется самими протестантами; понятие, которое объемлет временное пространство от “сотворения” мира (или первого “пришествия Христа”) до “Страшного суда” — “все случившееся от блага (или зла)”: Дарлапп.


Соотнесено будет христианство и с попранными поздней церковью обязательствами, такими, как запрет военной службы сначала для всех христиан, потом для духовенства, запрет симонии, процентов, ростовщичества и многих других вещей. “Христианство это Евангелие радости, — писал св. Франц из Салеса, — и если оно не приносит радости, это не христианство”. А для папы Льва XIII “даже сверхъестественный принцип церкви в том откроется, что увидят, что благодаря ей случается и делается”.

Как известно, сохраняется кричащее противоречие между жизнью Христа и его учением, противоречие, которое издавна пытаются притупить, приуменьшить ссылками на извечный антагонизм идеала и действительности — напрасно пытаются. Никто, однако, не проклял христианство, раз оно не реализует свои идеалы ни целиком, ни наполовину, ни еще меньше. Однако оно понимает, как я сказал в 1969 г. в речи, которая довела меня до судьи, “понятие человеческого и даже слишком человеческого несколько широко, если от столетия к столетию, от тысячелетия к тысячелетию реализуют прямо противоположное, короче, если всей своей историей оно засвидетельствовано только как высшее проявление и реальное воплощение, как абсолютная вершина всемирно—исторической преступности”.

Об этом, таким образом, идет речь. Не достигнут идеал не только частично, в определенной степени, нет, его, так сказать, бьют в лицо постоянно, и одновременно со всей претенциозностью разыгрывают роль защитника святых идеалов, даже высшей моральной инстанции мира. В признании такого лицемерия, выражения не “человеческой слабости”, а не имеющей равной духовной низости и исток этой криминальной истории: Бог идет в башмаках дьявола (см. Послесловие).

При этом моя работа не только криминальная история, но также, как говорит заголовок, история христианства, история христианских династий, христианских князей, христианских войн и мерзостей, история по ту сторону всех организационных и конфессиальных границ, история многих форм действия и поведения христианского мира, включая последствия секуляризации, которые развились, отделившись от исходного пункта, внутри культуры, хозяйства, политики, во всей толще общественной жизни. Однако сами христианские историки едины в том, что их дисциплина охватывает “возможно широкий радиус христианского проявления жизни” (К. Борнкамм), интегрирует все “только мыслимые измерения исторической действительности” (Эбелинг), даже “со всеми изменениями содержательного, объективного характера” (Рендторф).


Историография делает различие, правда, между мирской историей (употребляемое теологами как историками понятие: противоположность Спасению, святому) и церковной историей — в качестве самостоятельной дисциплины, как известно, лишь с XVI столетия. Однако сколько бы обе — не случайно — ни писали раздельно, фактически церковная история не больше как составная часть общей истории, как “священная история” она охотно прячется, в отличие от общей, за “божественные святые дела”, “совокупностью божественной милости и человеческого греха” (Блезер), за провиденциальной, метафизической глубокомысленностью — мистицизмом.

Католические теологи добиваются при этом часто удивительных открытий. Для Ханса Урса фон Балтазара, к примеру, недавнего иезуита, признанного своим братом по ордену Карлом Ранером в качестве значительнейшего католического теолога, внутренний процесс истории есть “излияние” “семени Господнего... в лоно мира... Размножение и зачатие же совершаются в состоянии исключительного самоотречения и безоглядности... Церковь и душа, которые восприемлют названия слов и чувств, могут воспринять их лишь в женской открытости и готовности (согласии), которая не сопротивляется, не сжимается судорожно, не испытывает никаких мужских встречных усилий, напротив, отдается в темноте...”

В действительности это столь мистически — и здесь столь неуклюже — затуманенная, якобы историке — критически определяемая, фактически при отказе от познания сочиненная “священная история” вообще непосредственно примыкает к истории, более того, является одной из ее ординарных, дурных сфер. Хотя царство Христа должно быть не от мира сего, хотя, в отличие от марксистских исторических воззрений — историю расхваливают, славят как духовное начало, “трансцендентную энтелехию”, “как продолжение миссии Богочеловека” (Един), как раз католики подчеркивают таинственный характер “истинной” истории, “мистику истории” (де Сенарклен), полагают “потусторонний мир всякого прогресса” уже осуществленным в Христе (Даньелу), хотя у его представителей и в их проповедях речь всегда идет о том, что необходимо сделать. В действительности же, в особенности папство и епископы не боялись буквально ничего, чтобы подчинить себе, сделать послушными власть имущих, чтобы с ними конкурировать, вести за ними слежку, надувать их, властвовать над ними. На самом деле они так шли в этом мире, словно они не хотели отходить в вечность.


Это дерзко началось в IV столетии с императора Константина, которому не случайно посвящена самая большая статья тома, и проходит через теократический средневековый Запад до сегодняшнего времени. Империи Хлодвига, Карла, Олафа, Альфреда и других, в первую очередь средневековые немецкие империи могли установиться лишь на христианском фундаменте. Многие владыки мотивировали — по убеждению или для видимости — свою политику ссылками на свою веру, как вообще средневековый христианский мир почти все соотносил с Богом и Христом. Однако еще в XVI столетии церковная история влиятельнее всеобщей истории, и нельзя не признать всестороннего влияния до сего времени церкви на государство и наоборот; в каком объеме, с какой интенсивностью, каким образом — осветить именно это в рамках темы, через призму разных эпох, мой главный замысел.

Вся история христианства была в своих примечательных чертах историей войны, одной—единственной войны вовне и вовнутрь, наступательной войны, гражданской войны, подавлением собственных подданных и верующих. То, что при этом — при ограбленных, разоренных — делали подачки (чтобы приглушить народную ярость), или оплачивали художников (чтобы увековечить самих себя и свою историю), или строили дороги (чтобы на них потом вести войну, обделывать дела), все это здесь неинтересно.

Напротив, интересна вовлеченность высокого клира, особенно папства, в политику, масштабы и важность его влияния на властителей, правительство, законодательство: история паразитического стремления наверх с последующим освобождением от зависимости, сначала от восточно—римской, затем западно — римской императорской власти с целью, благодаря религиозным лозунгам, приобрести мировую власть. Многие историки считали неоспоримым, что преуспевание церкви было как следствием, так и причиной падения римского государства. Посланию “Мое царствие не от мира сего” пришло на смену учение о двоичности власти (после чего auctoritas sacrata pontiliciiin (священная воля понтифика (лат.)) и regalis potestas (царственная власть (лат.)) - дополняли друг друга), потом даже император, король объявлялись лишь исполнительным органом церкви: одна из сформулированных Бонифацием VIII в булле “Unam Sane— tam” претензий, от которой официально дистанцировался лишь Лев XIII (умер в 1903 г.), что, впрочем, ничего не значило. Западный хритианский мир, во всяком случае, “был существенным творением католической церкви”; “под папской властью предельно организованная церковь — главный институт средневекового порядка” (Тойнби).


В этой связи войны велись под давлением, с участием и под командой церкви: уничтожение целых народов, вандалов, готов, на Востоке последовательное вырезание славян — для христианских хронистов каролингцы или оттонцы лишь находящиеся в языческой тьме преступники, которых надо любыми средствами (предательством, обманом, жестокостью) обратить к истине. В позднее Средневековье всякое вероучение ориентировано прежде всего на спор и борьбу за Христа, это миссия меча, “Священная война”, “новая религия”, гарантия для всего Доброго, Великого, Вечного. Христос, воспетый уже в ранних средневековых гимнах как борец, становится теперь вообще предводителем воинства, королем, победителем. Кто борется за него, за Иерусалим, его “наследную страну”, “святую страну”, с тем рядом сражаются ангелы, святые, он вынесет любое бедствие, отчаяние, голод, нужду, смерть. Если он падет в сражении, его ожидает награда, тысячекратно гарантированная священниками. Он попадет, без очистительного огня, без адских мучений, с поля битвы прямо в рай, прямиком в Христово сердце, обретет “вечное святое блаженство”, “сияющую небесную корону”, requies aeterna, vita aeterna, salus perpetua...( Вечный покой, вечная жизнь, непрерывное благо.., (лат.)).

Эти обольщенные — как и миллионы обманутых полевыми священниками в годы мировой войны — мнили себя неуязвимыми; с открытыми глазами и слепые одновременно шагали они на бойню.

Сюда, естественно, относятся крестовые походы, в Средние века — чисто римско-католические войны, крупнейшее преступление папства, сопровождавшееся при этом проповедью: “Даже если бы бой вели одни лишь сироты, маленькие дети, вдовы, мы одержим победу над людьми дьявола”. Уже при первом христианском императоре только смерть помешала крестовому походу против персов. Но эти “вооруженные паломники” скоро отправятся в путь едва ли не в большем числе. Эти походы станут образом жизни “на долгий срок”, идеей, которая “проходит в бесконечных повторениях через общество, через человечество и различные психические структуры” (Бродель). Так Христос хочет осчастливить весь мир “высокой оценкой”, своей “единоспасающей правдой”, своим “спасением”, которое часто ведет к разновидности “окончательного решения”: за полтора тысячелетия до Гитлера “окончательно решить” еврейский вопрос с большим христианско—католическим размахом попытался св. Кирилл Александрийский. Почти всюду, в Европе, Африке, Азии, в Средней и Южной Америке “европейцы” выступают в поход как крестоносцы — “даже если при этом речь идет лишь о хлопке и нефти” (Фридрих Хеер). Даже вьетнамскую войну американские епископы объявили крестовым походом и потребовали во время второго ватиканского собора сбросить атомную бомбу на Вьетнам, чтобы защитить католические школы! Ибо: “Даже атомные бомбы могут служить любви к ближнему” (протестант Кюннет, 13 лет спустя после Хиросимы).


Психоз крестовых походов: феномен, который и сегодня инфицирует конфликт Запада и Востока — кое-где испытывали и миникрестовые походы: примерно в 1971г. в Боливии. “Следующим объектом для штурма будет университет”, — бахвалился “Антониус”, ежемесячный журнал францисканцев в Баварии. “Боролись под лозунгом “За Бога, Отечество и честь против коммунизма”... Героем дня был командир полка... Кл. Целих...: Я пришел под своим собственным именем, чтобы искоренить в Боливии коммунизм. Он уложил всех парней, которых достал своим автоматом. Целих теперь министр внутренних дел и будет действовать наверняка решительно. Можно ожидать, что теперь будет немного лучше, после того как Божья матерь прикончила здесь коммунистов...”

Наряду с бесчисленным впутыванием церкви в “мировые” мерзости клерикальная террористическая активность будет включать борьбу с язычеством, инквизицию, еврейские погромы, искоренение ведьм и индейцев et cetera, вплоть до междоусобицы князей церкви, монастырей друг с другом. Сами папы появляются в конце концов в шлемах, латах и с мечом. Они имеют собственные армии, собственный морской флот, своих оружейных мастеров — еще в 1935 г., во время нападения Муссолини на Абиссинию, бурно поддержанного итальянскими прелатами, ватиканская фабрика боеприпасов считалась важнейшим военным поставщиком! Во времена Оттона государственная церковь была полностью милитаризована, ее военный потенциал был порой в два раза больше, чем у “светских” владык. Во всех странах света кардиналы и епископы командовали целыми армиями, они гибли на полях сражения, становились во главе больших партий, являлись придворными духовниками, государственными мужами, и не было ни одного епископства, в котором бы епископ не вел десятилетиями борьбу, причем с жаждой власти возрастает жестокость, еще в позднем Средневековье было невозможно многое, что практиковалось позднее.

Подробные комментарии относятся к возникновению и умножению церковного имущества (официально, по меньшей мере с Пелагия I, “достояния бедных”) через продажу, обмен, проценты, двойные проценты, вымогательство, обман, ограбление, благодаря функциональной трансформации германского культа мертвых и даров мертвым в культ душ, ломке родственных отношений (“наследник рождается, а не выбирается”), путем использования наивности, веры в потустороннее, расписывания адских мучений, райского блаженства, из чего не в последнюю очередь образовывались дары князьям, знати, даже, особенно в раннее Средневековье, мелким земельным владельцам, арендаторам pro salute animae (для здоровой души (лат.)). Все в церкви владели огромным количеством земли: мужские монастыри, женские монастыри, рыцари орденов, соборы, деревенские церкви. Божьи дома повсюду выглядели скорее усадьбой, обслуживались полусвободными работниками, крепостными, рабами. Только одному аббатству Тегернзее принадлежали в лучшие времена 11 860 крестьянских дворов, монастырю св. Жермена де Пре около Парижа почти 430 000 гектаров, аббатству св. Мартена в Type временами 20 000 батраков. И в то время как члены ордена, не являвшиеся духовными лицами, несвободные крестьяне трудились, в то время как монастыри становились богаче благодаря благотворительным пожертвованиям и полученному наследству, богатство повседневно разлагало монахов. “Религия произвела богатство, — гласит средневековая пословица, — однако богатство истощает религию”. В то время христианская церковь владела третью Европы. На Востоке ортодоксальной церкви принадлежала до 1917 г. треть огромного русского богатства. И еще сегодня церковь Христа — крупнейший частный земельный собственник мира. “Где надо искать церковь? Естественно, там, где случается свобода” (теолог Яан Хёкендийк).

В средние века помещичьи определенные рабочие установления, а также территориальные захваты требовали от светских и духовных владык подавления большой части населения, разорения pauperes liberi homines (бедных свободных людей (лот.)) и minus potentes (менее свободных


следующая страница >>