prosdo.ru 1 2 ... 10 11
УТРО ОДЕССЫ




ОГЛАВЛЕНИЕ

КНИГА ВТОРАЯ. УТРО ОДЕССЫ

Часть третья

I. Ночной всадник

II. «Не извольте беспокоиться»

III. Западня

IV. Брат побратима

V. Освобождение от клятвы

VI. Новый денщик

VII. На выручку

VIII. Сражение за ретраншемент

IX. Помощь

X. Пушечный штурм

XI. Хитрый замысел

XII. Килия

XIII. Святой в феске

XIV. Сомнения

XV. Спор

XVI. Готовы к походу

XVII. Боевые друзья

XVIII. Яссы

XIX. Армейская крепость

XX. Суворов прибыл

XXI. Секрет полководца

XXII. «Почекай ніченьки!»

XXIII. Неспроста

XXIV. Ночь

XXV. Ракеты взвились

XXVI. Атака

XXVII. Кутузов

XXVIII. Огонь

XXIX. Подвиг

Часть четвертая

I. После победы

II. В Галаце

III. За вольность!

IV. Грустные думы

V. Неприятное поручение

VI. Обман

VII. Сговор

VIII. Побег

IX. У озера Катлабух

X. Гусары

XI. Предатель

XII. "Осторожно, Ваша светлость!"

XIII. В бастионе

XVI. План Зюзина

XV. Дмитрий Мунтяну

XVI. Домой

XVII. Совет Маринки

XVIII. Вольный ветер

XIX. Родные места

XX. Лебяжий край

XXI. Новая хата

XXII.Сын


XXIII. Замыслы Луки

XXVI. Семь раз отмерь...

XXV. В ожидании кораблей

XXVI. Первые ласточки

XXVII. Конец Хаджибея

XXVIII. Одесса

XXIX. Лука оплатил счет

XXX. «Сердце мое окровавлено

XXXI. Голубая тетрадка

XXXII «Княжна» Тараканова

XXXIII. В ясное утро

XXXIV. Осенний путь

XXXV. Новые тревоги

XXXVI. Похищение

XXXVII. Удар в сердце

XXXVIII. Последняя встреча

XXXIX. На рассвете

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



  1. НОЧНОЙ ВСАДНИК

Только сгустились сумерки над низким дунайским берегом, как со стороны накаленной за день степи потянуло душным, горячим ветром. Камыши, среди которых пролегала узкая дорога, тревожно зашумели. Кондрат припал грудью к жесткой гриве своего низкорослого татарского коня. Смутное предчувствие опасности заставило его взяться за рукоятку сабли. Всматриваясь в темноту, он пришпорил лошадь и с облегчением вздохнул, когда конь вынес его из камышовых зарослей на освещенную луною болотистую степь.

Копыта лошади теперь чуть слышно зашлепали по влажной податливой почве. Привстав на стременах, всадник оглянулся. От черной стены камышей по дороге тянулась блестящая цепочка следов. Ямки от лошадиных копыт в топкой почве сразу, словно серебром, наполнялись сверкающей от лунного света водой. Кондрат свободно отпустил поводья, и лошадь пошла неторопливой рысцой. Дорога располагает к раздумьям, и Хурделице сразу припомнилась Маринка, ее горячие губы, прощальные поцелуи. Оx, до чего же быстро пролетел год их супружеской жизни в отбитом от врага Хаджибее!


Там уже давно по приказу главнокомандующего русской армией генерал-фельдмаршала Потемкина были взорваны зубчатые стены турецкой твердыни, на которые Хурделица когда-то сам взбирался с обнаженной саблей во время штурма. Окрестные городки вокруг Хаджибея были давно очищены от разбойничьих шаек. Из ближайших крепостей — Аккермана, Паланки и Бендер — выбиты янычары и ордынцы.

В самом Хаджибее из черного, обугленного камня взорванной крепости гарнизонные солдаты начали строить казармы и жилые дома. А на широком пустыре около бывшего дома Ахмет-паши козы пощипывали солончаковый бурьян. По утрам жители ближайших хуторов бойко торговали здесь сеном, соленой рыбой, хлебом и овощами...

Но этот теперь мирный отбитый у врага клочок черноморского берега напоминал тихий островок среди полыхающего пламени войны. Слушая часто доносившийся с моря грохот пушечных батарей, Маринка догадывалась, что происходит в душе ее мужа. Хотя у Кондрата открылась старая плохо залеченная рана, ему, казачьему есаулу, а ныне офицеру гусарского полка, было мучительно стыдно, что он уже целый год сидит возле жинки, когда его друзья- товарищи сражаются с врагом. Эх, плюнуть бы на все уговоры полкового цирюльника — немудреного лекаря, еще полежать да еще подлечиться, посыпать бы по запорожскому обычаю гноящуюся рану толченым порохом, вскочить на коня и помчаться бы прямо в бой!

Маринка по глазам Кондрата понимала, в чем дело. Ей припомнились слова деда Бурилы: «Ты мне, девка, казака не порть!» Наверное, если бы дед был жив, то рассердился бы: ведь это из-за нее сидит Кондратко дома. Ох, ганьба (Позор (укр ))!

И вот когда однажды погожим сентябрьским утром из Хаджибея по Аджидерской дороге, громыхая пушками и фурами, мимо слободы Молдаванской, мимо их тихого обсаженного вишневыми деревцами домика пошли в сторону Дуная войска, она решилась. Кондрат работал на огороде и, увидев проходящие в походном порядке роты, так на них засмотрелся, что Маринке пришлось дважды потянуть его за рукав, чтобы он повернулся к ней.


— Ох, и задомовничался ты, Кондратко...

Хурделица удивленно взглянул на жену. Но, увидев в

ее глазах лукавые огоньки, усмехнулся.

...Сейчас, покачиваясь в седле, Хурделица припомнил их разговор.

— Правду говоришь, жинка... И в самом деле, давно мне с ними пора. — Он взмахнул рукой в след уходящему войску.— Да только с тобой как?

Маринка прижалась к его груди.

— Ты обо мне не думай. Я ведь казачка,— ответила бойко и весело, хотя у нее тоже заныло сердце.— Не бойся за меня.

— Ну, а ежели в Хаджибей турки придут? Вот и войска нашего уже здесь нету. Все ушли,— мрачно сказал Кондрат.

— Не придут они сюда... Никогда не придут. Нечего теперь им здесь делать. Крепости уже нет. Поэтому ее ныне и взорвали...

— Откуда у тебя думки эти? — спросил жену удивленный таким ответом Кондрат.

— Как откуда? — воскликнула Маринка.— Да ведь ты сам с.Василием Миронычем Зюзиным про то говорил. Ну, я и слышала...

— И вправду, был у нас такой разговор. Да я позабыл о нем. Немало времени прошло. А ты памятливая... И умница. Не всякая баба такое рассуждение иметь может,— восхитился Кондрат и не удержался от нового волнующего его вопроса.

— Ну, а коли мне в баталии гибель придет? Подумала ты об этом?

— Ох, подумала, Кондратушка... И решила: коли порубает тебя басурман — и мне тогда свет мил не будет. В тот же час, как услышу такую весть о тебе,— себя порешу. Без тебя мне не жить...

— Да что ты, голубка!— ужаснулся Кондрат.— Разве можно так?!

— Можно!— ответила Маринка и, смахнув набежавшую слезу, улыбнулась.— Только верится мне, что тебя ни пуля, ни сабля не возьмет.

В этот же день Кондрат стал готовиться к походу.






  1. «НЕ ИЗВОЛЬТЕ БЕСПОКОИТЬСЯ»


Хурделица догнал свой гусарский полк далеко за Днестром. Главнокомандующий русской армией Потемкин приказал всем войскам, занимавшим Хаджибей, Бендеры, Паланку и Аккерман, выступить 11 сентября 1790 года в направлении татарского селения Татарбунары. 14 сентября десять батальонов пехоты и несколько полков кавалерии, образуя отдельную армию генерал-аншефа Ивана Ивановича Меллер-Закамельского, разбили лагерь в Татарбунаpax у развилки трех дорог: Аккерманской, Килийской и Измаильской, готовясь к наступлению на сильную турецкую крепость, стоящую на Дунае,— Килию.

Скоро Кондрат увидел арьергард армии Меллер-Зака- мельского, которым командовал Гудович, и узнал, что его гусарский легкоконный полк находится в передовой колонне армии.

Здесь, в лагере, Кондрат впервые сменил просторный казачий кунтуш на красный камзол и темно-зеленый, расшитый серебром офицерский ментик (куртка, накидка, которую носили гусары).

Через день, во время смотра, Хурделица увидел командующего отдельной армией. Пожилой тучный генерал в черно-красном артиллерийском кафтане, окруженный блестящей свитой, объезжал на огромном белом коне выстроенные по ранжиру ряды войск. Поравнявшись с сотней Кондрата, он холодными белесыми глазами оглядел атлетически сложенного незнакомого гусарского офицера и невольно залюбовался его кавалерийской выправкой. Но тут острый взор командующего приметил у нового офицера небрежно заплетенную косичку, совсем куцую, на вершков пять короче, чем положено по уставу. Толстые, в розовых прожилках щеки генерал-аншефа сразу стали пунцовыми от гнева. Он открыл было рот, чтобы распечь нарушителя перед строем, но в это время командир легкоконных полков принц Виттенбергский, внимательно следивший за выражением лица Меллер-Закамельского, перехватил его взгляд и понял причину раздражения генерал-аншефа.


Принцу совсем не хотелось, чтобы офицер его полка получил на параде выговор. Потому Виттенберг, подъехав вплотную к командующему, сказал ему вполголоса по-немецки:

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! Этот прапорщик только что произведен в офицеры из казаков и не успел обрести приличествующего офицерскому воинству вида.

Слова принца успокоили Меллера-Закамельского. Он презрительно усмехнулся и проехал мимо Кондрата.



  1. ЗАПАДНЯ


Через несколько дней, двигаясь с армией по топкой, заросшей камышами дороге на Килию, Хурделица, сойдясь ближе с офицерами своего полка, узнал много любопытного о прошлом генерал-аншефа.

Иван Иванович Меллер-Закамельский, сын обрусевшего немца, начал свою военную службу простым канонером и первого офицерского чина добился в результате долголетней службы. Блестящую карьеру он сделал, став доверенным офицером любимого фаворита императрицы Григория Орлова, который был главным начальником всей артиллерии Российской империи, ничего не смысля в артиллерийском деле. Обременительные обязанности начальника артиллерийского парка империи Орлов всецело возложил на аккуратного, исполнительного немца и во всем доверял ему. За преданную и усердную службу Меллера быстро повысили в чинах, наградив самыми высокими орденами. Когда Орлова сменил Потемкин, Меллер стал так же преданно служить и новому могущественному фавориту.

Потемкину Иван Иванович также пришелся по душе. В декабре 1788 года, лично участвуя в отчаянном штурме Очакова, Меллер проявил незаурядную храбрость и мужество. Потеряв во время битвы сыновей, он сказал: «Если бы у меня еще были дети, я не задумываясь и их послал в бой».

Эти слова дошли до императрицы Екатерины II. Меллер был немедленно произведен в генерал-аншефы и возведен в бароны. Отныне к его фамилии было прибавлено название имения — «Закамельское», пожалованное ему в Белоруссии. Потемкин доверял своему любимцу более, чем кому бы то ни было. Отлучаясь в Петербург из армии, светлейший всегда оставлял его своим заместителем. Когда решено было взять Килию, Потемкин назначил командиром отдельной армии Меллера-Закамельского, а Гудовича поставил под его начальство.


4 октября части русской армии, не встречая сопротивления противника, окружили Килийскую крепость, приблизившись на расстояние двух верст к ее передовым окопам.

Командующий армией, получив еще 30 сентября от Потемкина ордер(приказ).: «Приложите, Ваше высокопревосходительство, все старания достать скорее Килию в руки. Не принимайте никаких отлагательств, а только сдача или сила», решил было, не ожидая подхода Гудовича с артиллерией, начать штурм. Меллер-Закамельский считал, что храбрые русские солдаты и без пушек — одной только штыковой атакой — возьмут крепость. Однако это решение было несколько поколеблено, когда он узнал, что турки, готовясь к упорной обороне, перевезли несколько тысяч янычар с другого берега, усилив гарнизон, и что военная флотилия противника намерена со стороны Дуная огнем поддержать крепость. Пожалуй, без пушек Гудовича не обойтись! И он решил срочно вызвать свой арьергард.

В этот же день вечером Кондрата позвали в шатер к командующему. Сам Меллер-Закамельский вручил ему запечатанный пакет для генерал-поручика и кавалера Гудовича и отдал устное приказание: незамедлительно привести войска под стены Килии.

— Скачи, куда велено. С богом!—сказал генерал-аншеф, и через минуту Хурделица выехал из лагеря в Татарбунары, к Гудовичу...

...Сейчас, мчась на лошади по освещенной луной болотистой степи, Кондрат думал, как быстрее выполнить приказ командующего. Надо торопиться, чтобы вовремя подтянуть пушки к турецкой крепости. Он доехал до маленькой рощицы, состоявшей из десятка кряжистых ив, бросавших на землю причудливые тени. «Последнее место на дороге, пригодное для засады»,— мелькнула у него мысль, и в тот же миг жесткая веревка обожгла ему горло.

Вырванный из седла арканом, он упал на землю и ударился головой о придорожный камень.

  1. БРАТ ПОБРАТИМА


Кондрат пришел в себя от резкой боли в связанных руках. Он попытался крикнуть, но не смог. Рот плотно забила вонючая тряпица-кляп. Притороченный поперек седла бегущей лошади, он видел только мелькавшую под копытами узенькую тропку. Лицо хлестали стебли высокой травы. Скосив глаза, Хурделица пытался разглядеть своего победителя. Тот скакал впереди, держа на поводу лошадь своего пленника. Кондрату в ночной мгле была видна только широкая спина всадника и его островерхая татарская лисья шапка-малахай.

«Татарин, видно. Турок не одел бы такого малахая»,— решил Хурделица. Он напряг мускулы, пытаясь разорвать ремни, которыми были связаны его руки и ноги, но тщетно. Сыромятная бечева не поддавалась. Ох, до чего же искусно связал его коварный враг! «Крепки татарские узелки»,— тоскливо подумал Кондрат.

А лошадь несла его дальше и дальше в сторону вражеского стана. От толчков во время скачки, а главное от прилива крови к голове у Кондрата глаза стало застилать пеленой. Он снова впал в беспамятство.

Только когда начало светать, всадник стишил бег коня, свернул с тропы в камышовую заросль и сделал привал у старой ивы. Чтобы дать отдых лошади, татарин отвязал своего пленника от седла и, как мешок с зерном, сбросил на землю. Хурделица снова пришел в сознание. Он почувствовал, как грубые руки, обшарив его кафтан, вытащили из-за пазухи спрятанный пакет. Кондрат забился в ярости, стараясь разорвать ремни, а татарин, спокойно вскрыв пакет, с любопытством стал рассматривать приказ командующего. Вдруг резким движением руки он вырвал кляп из рта Кондрата.

— Говори, собака, что здесь написано! — по-татарски крикнул ордынец пленнику и угрожающе выхватил из ножен кривую саблю.

Уже окончательно рассвело. Только теперь Хурделице удалось по-настоящему рассмотреть своего победителя. Глянув на сердитое лицо молодого татарина, Кондрат невольно ахнул. Перед ним было дорогое ему лицо убитого друга Озен-башлы, словно его кунак-побратим чудесно воскрес. Сходство татарина с убитым потрясло Хурделицу.


Его изумление не мог не заметить ордынец.

— Озен-башлы! — вырвалось у Кондрата.

Татарин, отшвырнув в сторону бумаги и саблю, бросился на Кондрата и стал трясти его за плечи.

— Ты. гяур, знаешь, где мой брат? Скажи, где мой брат? Что с ним? Где он сейчас? Жив? Жив?

— Озен-башлы погиб в Хаджибее,— ответил Кондрат.

Услышав эти слова, ордынец закрыл лицо руками и замер. Но через миг он схватил свою саблю и снова бросился к Кондрату.

— Вы, неверные, убили моего брата! Я отомщу за него... Прими смерть, презренный!—И татарин взмахнул кривым клинком.

— Я видел, как погиб твой брат. Его убил турок. И если ты зарубишь меня, то никогда не узнаешь, как погиб Озен-башлы. Никогда! Только мне привелось видеть его гибель.

— Говори, как умер мой брат,— сказал ордынец, опуская клинок. Нервная судорога прошла по его лицу.

— Сначала развяжи мне ноги, освободи от ремней грудь, чтобы я мог свободно дышать и сидеть,— потребовал спокойно Кондрат. И видя, что татарин раздумывает над его словами, добавил: — Неужели ты боишься меня, безоружного?

Татарин метнул на него свирепый взгляд и молниеносным взмахом сабли разрезал ремни, связывающие пленника. Хурделица с наслаждением размял затекшие ноги, сел и облегченно вздохнул. Только руки его оставались связанными.

— Так слушай... С братом твоим мы кунаки с детства, а заколол его проклятый турок Халым,— начал свой рассказ Кондрат и поведал внимательно слушавшему ордынцу историю своей многолетней дружбы с Озен-башлы.

— Он геройски погиб во время штурма султанской крепости. Я похоронил его на мусульманском кладбище в Хад- жибее с кораном в руках. Как положено по вашему закону,— сказал грустно Кондрат.— Твой брат перешел к нам не зря. Что пользы вам, татарам, быть сторожевыми псами у супостатов наших? Вам бы землю пахать да скот пасти, а вы свою да чужую кровь льете. Переходи к нам, как брат твой. Так лучше будет. Большая сила наша на турка идет. Всех султанцев с земли нашей сметем. А коли вы с ними будете, так и вас...


Но молодой ордынец решительно отказался.

— Ёк! Никогда! Я, Селим, поклялся на книге святой во имя аллаха драться с вами, гяурами, и никогда не изменю султану.


  1. ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ КЛЯТВЫ

Пленник испытующе взглянул на Селима и уловил в его лице мрачную суровость. Кондрат понял, что ему не удастся переубедить ордынца. В отчаянии изо всех сил напряг связанные сзади руки и почувствовал, что впившиеся в тело ремени немного ослабли. Чтобы отвлечь внимание татарина от своих движений, он громко расхохотался. Его неожиданный смех удивил Селима.

— Ты чего смеешься, нечестивый? — спросил недоуменно ордынец.

— Как не смеяться, когда тебя клятвой крепче, чем ты меня арканом, попутал хитрый турок.

— Не смейся! Святая клятва — нерушима. Я дал ее аллаху, а не туркам...

— Но эта клятва заставляет тебя служить туркам. Вот это-то и понимал твой брат, Озен-башлы, когда брал вместе с нами их волчье логово—Хаджибей. Крепость эту султанцы построили против нас и против вас, татар.

— Хаджибей построили не турки, а татары. Ты ничего не знаешь об этом, гяур,— сказал важно Селим.

Новым усилием мускулов Кондрату удалось еще больше ослабить ремни. Теперь он уже мог незаметно освободиться от своих пут. Чтобы усыпить внимание татарина, Хурделица продолжал разговор.

— А мне по-другому один старый человек сказывал. Мол, построен Хаджибей турками по повелению самого султана. Нарекли сию крепость Ени-Дунью — Новым Светом, значит... А после позабыли это название турецкое... Стали крепость по имени вашего татарского поселка Хаджибеем звать.

— Подожди, гяур! Не так все было,— прервал его ордынец.— Совсем не так! Не запомнили вы, урусы! — Лицо Селима покраснело, черные глаза заблестели. Сейчас он особенно походил на Озен-башлы.


«Ох, до чего же схож на брата! Только, пожалуй, погорячей его будет»,— мелькнула у Кондрата мысль. Он продолжал незаметно, обдирая кожу о ремни, освобождать связанные руки. Несмотря на боль, он все же ухмыльнулся в ответ на последние слова татарина. Это еще больше разгорячило ордынца.

— Ты, урус, не смейся! Твой старик ничего о Хаджибее не знал. Слушай! Хаджибей строили мы, татары, а не турки. Может быть, когда из неволи освободишься, своим об этом расскажешь. А было вот как.— Он ближе подвинулся к пленнику.— Слышал я это еще в детстве от отца, который служил садовником при дворе последнего нашего хана Крым-Гирея. Тогда у хана чтецом священных книг был ученый человек Мегмет-оглы-бей. Он был приметен высоким ростом и красотой. Много путешествовал, много повидал на свете и умел рассказывать такие интересные истории, что вскоре стал одним из первых любимцев хана.

Мегмет-оглы-бей презирал женщин. Хан за это еще больше стал доверять ему во всем. В Бахчисарайском дворце Мегмет-оглы-бей чувствовал себя как дома и даже часто ночевал там. Однажды он попросил у Крым-Гирея дозволения совершить путешествие в Мекку и получил разрешение.

В отсутствие Мегмета хан был угрюм и печален. Он тосковал о своем друге-паломнике и, когда тот вернулся из путешествия, встретил его в белой чалме, как родного брата. По возвращении из святых мест Мегмет получил право на святое имя — Хаджи, и стали его все называть Хаджи-беем. Крым-Гирей полюбил его еще крепче.

— Хаджи-бей?—переспросил Кондрат, не спуская глаз с Селима. Он уже незаметно стянул ремни и теперь расправлял занемевшие руки.

— Да, Хаджи-бей,— повторил Селим, недовольный тем, что его перебили. И продолжал:— Прошел год. Как-то раз вечером хан вышел в сад. И вдруг под одной из чинар увидел любимую свою наложницу Фатиму в объятиях Хаджи- бея. Хан, не доверяя себе, стал протирать глаза. В страхе наложница убежала. А Хаджи-бей, вынув кинжал из ножен, протянул его хану и упал перед ним на колени, прося тут же убить его.

В гневе Крым-Гирей схватил кинжал. Замахнулся. Но овладел собой.

— Уходи от меня сегодня же! Уходи, и никогда не встречайся мне на пути,— сказал он своему неверному другу.

Через день Хаджи-бей отплыл на каком-то судне из Крыма в Стамбул, захватив с собой богатства, подаренные ему Крым-Гиреем. В Стамбуле он выпросил себе у султана деревушку Качибей, что находилась на берегу Черного моря. В этой деревушке он на свои деньги построил крепость. Турецкие корабли с той поры стали частенько останавливаться в гавани Качибея. Затем султан прислал в крепость несколько своих янычар и двенадцать пушек — все под команду Хаджи-бея. С тех пор Качибей начал называться Хаджибеем (

следующая страница >>