prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 5 6
Михаил Бакунин

Письмо к С.Г.Нечаеву
2-го июня 1870 г.

Любезный друг — теперь обращаюсь к Вам и через Вас к вашему, к нашему Комитету (1). Надеюсь, если Вы теперь добрались до безопасного места, в котором, свободные от мелких дрязг и хлопот, Вы можете спокойно обдумать свое и наше общее положение, положение нашего обще­го дела.

Начнем с признания, что наша первая кампания, нача­тая в 1869 г., потеряна, мы разбиты. Разбиты по двум главным причинам. 1-ая — народ, на восстание которого мы имели полное право надеяться, не встал. Видно, чаша его страданий и мера его терпения еще не переполни­лись. Видно, вера в себя, в свое право и в свою силу еще не загорелась в нем и не нашлось достаточного количест­ва дружно действующих и по России разбросанных лю­дей, способных возбуждать эту веру. 2-ая причина: орга­низация наша и по качеству, и по количеству своих чле­нов, и по самому способу своего составления оказалась недостаточною. Поэтому мы были разбиты, потеряли много сил и много драгоценных людей»

Это факт несомненный, который мы должны сознать вполне, нисколько не торгуясь с ним, для того, чтобы сде­лать его точкою отправления для своих дальнейших рассуждений, предприятий и действий.

Вы, а с Вами вместе, без сомнения, и ваши друзья соз­нали его прежде, гораздо прежде, чем высказали мне его; да можно сказать, что Вы и не высказывали его мне нико­гда, я должен был его сам угадать из многих и явных про­тиворечий в ваших речах и, наконец, убедиться в нем по общему положению дела, которое стало говорить так яс­но, что не было возможности [...] (2) скрыть его даже от посвященных друзей. Вы были убеждены в нем более чем наполовину, когда приезжали ко мне в Локарно, а между тем Вы говорили мне с полнейшею уверенно­стью и самым утвердительным образом о близости необ­ходимого восстания. Вы обманули меня, и я, подозревая или чувствуя инстинктивно обман, сознательно и система­тически отказывался верить в него; Вы продолжали гово­рить и действовать точно как будто бы Вы говорили мне чистую правду. Если б в свою бытность в Локарно Вы по­казали бы мне настоящее положение дела и в отношении народном, и в отношении к организации, я написал бы воззвание свое к офицерам (3) в таком же самом направле­нии и духе, но другими словами; и это было бы и для ме­ня, и для Вас, а главное, для самого дела лучше. Я не стал бы им говорить о предстоящем движении.


На Вас я не сержусь и не делаю Вам упреков, зная, что, если Вы лжете или скрываете, умалчиваете правду, Вы делаете это помимо всех личных целей, только пото­му, что Вы считаете это полезным для дела. Я и мы все го­рячо любим и глубоко уважаем Вас именно потому, что никогда еще не встречали человека, столь отреченного от себя и так всецело преданного делу, как Вы.

Но ни эта любовь, ни это уважение не могут поме­шать мне сказать Вам откровенно, что система обмана, де­лающаяся все более и более вашею главною, исключи­тельною системою, вашим главным оружием и сред­ством, гибельна для самого дела.

Прежде, однако, чем попробую и, надеюсь, успею до­казать Вам это, скажу несколько слов о моих отношениях к Вам и к вашему Комитету и постараюсь объяснить, по­чему, несмотря на все предчувствия и разумно-инстинк­тивные сомнения, предупреждавшие меня все более и бо­лее против истины ваших слов, я до сих пор не верил и до последнего приезда моего в Женеву говорил и по­ступал так, как будто я верил в них безусловно.

Можно сказать, что вот уже 30 лет как я отделен от России; от 40-го до 51-го года я пробыл за границей снача­ла с паспортом, потом как эмигрант. В 51-ом году, после двухгодового заключения в саксонских и австрийских крепостях, я был выдан русскому правительству, которое в продолжение еще 6 лет держало меня сначала в Петро­павловской крепости, в Алексеевском равелине, потом в Шлиссельбурге. В 57 я был отправлен в Сибирь, пробыл два года в Западной и два года в Восточной. В 61-ом г. бе­жал из Сибири, с тех пор, разумеется, не возвращался в Россию. Итак, в продолжение 30 лет я прожил всего 4 года (9 лет тому назад), от 57 до 61, на свободе в Рос­сии, т. е. в Сибири. Это, разумеется, дало мне возмож­ность ближе познакомиться с русским народом, с мужи­ками, с мещанами и с купечеством, и то специально си­бирским, но не с революционною молодежью. В мое вре­мя не было других политических ссыльных в Сибири, кроме немногих Декабристов и поляков. Знал я еще, правда, 4-х Петрашевцев (4): Петрашевского, Львова и То­ля — но эти люди представляли собою нечто переходное от Декабристов к настоящей молодежи, были доктринерными, книжными социалистами, фурьеристами и педаго­гами. Настоящей молодежи, той, в которую я верю,— это­го бессословного сословия, этой бездомно — [...] фаланги народной революции, о которой я говорил несколько раз в своих писаниях, я не знаю (5) и только теперь начинаю мало-помалу знакомиться с нею.


Большая часть русских людей, приезжавших на по­клон к Герцену в Лондон, были порядочники или литера­торы, или либеральствующие и демократствующие офи­церы. Первый серьезный русский революционер был Потебня, второй Вы. Об Утине и об остальных женевских эмигрантах я говорить не буду.— Значит, до самой встре­чи с Вами настоящая русская революционная молодежь оставалась для меня «terra incognita».

Немного мне было нужно времени, чтобы понять ва­шу серьезность, чтобы поверить Вам. Я убедился и до сих пор остаюсь убежденным, что будь вас, таких,- хоть немного, вы представляете серьезное дело, единственное серьезное революционное дело в России, и, раз убедив­шись в этом, сказал себе, что моя обязанность помочь Вам всеми силами и средствами и связаться, сколько могу, с вашим русским делом. Тем легче было мне решиться на это, что ваша программа, по крайней мере, в прошедшем году, не только вполне соответствовала, но была вполне одинакова с моею программою, выработанною постоян­ным [...] и целым опытом довольно продолжительной по­литической жизни. Определим в нескольких чертах эту программу, на основании которой мы с Вами в прошед­шем году соединились совершенно и от которой Вы, по-видимому, теперь довольно значительно удаляетесь, но которой я, с моей стороны, остался до такой степени ве­рен, что если б ваши убеждения и удаление ваше или ва­ших друзей от нее было совершенно окончательным, я считал бы себя обязанным разорвать все интимно-поли­тические отношения к Вам.

Программа ясно высказывается в нескольких словах: всецелостное разрушение государственно-юридического мира и всей так называемой буржуазной цивилизации по­средством народно-стихийной революции, невидимо ру­ководимой отнюдь не официальною, но безыменною и коллективною диктатурою друзей полнейшего народно­го освобождения из-под всякого ига, крепко сплоченных в тайное общество и действующих всегда и везде ради единой цели, по единой программе.

Такова мысль и таков план, на основании которого я соединился с Вами и для исполнения которого я подал Вам руку. Вы сами знаете, как я остался верен признанно­му мною обещанию союза. Вы знаете, сколько я показал Вам веры, убедившись раз в вашей серьезности и в одина­ковости революционных программ между нами. Я не спрашивал Вас, ни кто ваши друзья, ни сколько их, не по­верял вашей силы, а верил Вам на слово.


Верил ли я по слабости, по слепости или по глупости? Вы сами знаете, что нет. Вы знаете очень хорошо, что во мне слепой веры никогда не было и что еще в прошед­шем году в одиноких разговорах с Вами и раз у Огарева и при Огареве я Вам сказал ясно, что мы Вам верить не должны, потому что для Вас ничего не стоит солгать, ко­гда Вы полагаете, что ложь может быть полезна для дела, что, следовательно, мы другого залога истины ваших слов не имеем, кроме вашей несомненной серьезности и безу­словной преданности делу. Что это гарантия большая, но не спасающая, однако, Вас от ошибок, а нас от промахов, если мы предадимся Вам слепо.

И, несмотря на это убеждение, несколько раз выска­занное мною Вам, я все-таки оставался в связи с Вами и помогал Вам везде сколько мог; хотите знать, почему это я делал? Во-первых, потому что до вашего отъезда из Женевы в Россию наши программы были действительно одинаковы. В этом я мог убедиться не только из всех на­ших ежедневных разговоров, но еще из того, что всё пи­сания мои, задуманные и напечатанные при Вас, возбуди­ли в Вас большую симпатию именно теми пунктами, ко­торые более и яснее других высказывали нашу общую программу, и потому что ваши писания, напечатанные в прошедшем году, носили тот же самый характер.

Во-вторых, потому, что, признавая в Вас действитель­ную и неутомимую силу, преданность, страсть [...] и мышленье, я считал Вас и считаю способным сплотить вокруг себя и не для себя, а для дела, настоящие силы; я говорил себе и Огареву, что, если они еще не сплочены, то непре­менна сплотятся в скором времени.

В-З-х, потому, что, признав Вас из всех мне известных русских людей за самого способного для исполнения это­го дела, я сказал себе и Огареву, что нам ждать нечего другого человека, что мы оба стары и что нам вряд ли удастся встретить другого подобного, более призванного и более способного, чем Вы; что поэтому, если мы хотим связаться с русским делом, мы должны связаться с Вами, а не с кем другим. Комитета и всего вашего общества мы не знаем и можем судить об них только по Вас. Если же Вы серьезны, почему же вашим друзьям, настоящим или будущим, не быть серьезными. Ваша несомненная серьез­ность была для меня залогом, с одной стороны, что вы пу­стых людей в свою среду не допустите, а с другой, что Вы один не останетесь, а будете стараться создать коллектив­ную силу.

Есть, правда, в Вас один слабый пункт, поразивший меня с первых дней нашей встречи, но на который я, при­знаюсь, не обратил надлежащего внимания, это ваша не­опытность, незнание людей и жизни и сопряженный с ними фанатизм, не чуждый мистицизма. Незнакомство с общественными условиями, привычками, нравами, мыс­лями и обычными чувствами так называемого образован­ного мира делает Вас, далее и теперь еще, неспособным действовать с успехом в его среде, даже в видах его разру­шения. Вы до сих пор еще не знакомы с средствами, ко­торыми можно приобретать в нем влияние и силу, что обрекает Вас на неминуемые промахи всякий раз, когда необходимость самого дела приводит Вас с ним в сопри­косновение. Это явно сказалось в несчастной попытке ва­шей издавать «Колокол» на невозможных условиях. Но о «Колоколе» поговорим после. Незнание людей обрекает Вас на неизбежные промахи. Вы в одно и то же время слишком много требуете и слишком много ожидаете от них, задавая им задачи не по силам, в той вере, что все люди должны быть проникнуты тою же страстью, какою проникнуты Вы. Вы, вместе с тем, совсем не верите в них, вследствие чего Вы отнюдь не рассчитываете на страсть, возбужденную в них, на создавшееся в них направление, на самостоятельную честность их стремлений к вашей цели, а стараетесь их закрепить, запугать, связать внешними и большею частью далеко недостаточными контролями, так, чтобы, раз попавши в ваши руки, они никогда не могли бы вырваться из них. А между тем они вырываются и будут вырываться из них беспрестанно, по­ка Вы не перемените систему действий с ними, так же как и не будете искать преимущественно в них самих главного соединения с Вами. Помните, как Вы сердились на меня, когда я называл Вас абреком, а ваш катехи­зис — катехизисом абреков, Вы говорили, что все люди должны быть такими, что полнейшее отречение от себя, от всех личных требований, удовлетворений, чувств, при­вязанностей и связей должно быть нормальным, естест­венным, ежедневным состоянием всех людей без исклю­чения. Ваше собственное самоотверженное изуверство, ваш собственный истинно высокий фанатизм Вы хотели бы, да еще и теперь хотите сделать правилом общежития. Вы хотите нелепости, невозможности, полнейшего отри­цания природы человека и общества. Такое хотение ги­бельно, потому что оно заставляет Вас тратить ваши силы понапрасну и стрелять всегда мимо. Никакой (6) человек, как бы он ни был силен лично, и никакое общество, как бы совершенна ни была его дисциплина и как бы могуча ни была его организация, никогда не будет в силах побе­дить природу. Пытаться ее победить могут только рели­гиозные фанатики и аскеты — и потому я удивлялся не­долго и немного, встретив в Вас какой-то мистически-пан­теистический идеализм. В связи с вашими характерными направлениями мне это казалось ясно совершенно, хотя и совершенно нелепо. Да, мой милый друг, Вы не мате­риалист, как мы грешные, а идеалист, пророк, как монах Революции, вашим героем должен быть не Бабеф и даже не Марат, а какой-нибудь Савонарола. Вы по образу мыс­лей подходите больше к Тецелю (7) [...] более к иезуитам, чем к нам. Вы фанатик — в этом ваша огромная характер­ная сила; но вместе с тем и ваша слепота, а слепота, боль­шая и губительная слабость, слепая энергия блуждает и спотыкается, и чем страшнее она, тем неминуемее и тем значительнее промахи. В Вас огромный недостаток критики, а при таком недостатке [...] оценка людей, поло­жений и соразмерений средств с целью [...] невозможны. Все это я понимал и говорил еще себе в прошедшем году. Но все это уравновешивалось во мне в вашу пользу двумя соображениями. Во-первых, я признавал и признаю в Вас огромную и, можно сказать, абсолютно чистую си­лу — чистую от всякой себялюбивой и тщеславной приме­си, силу, подобную которой я не встречал еще в других русских людях; а во-вторых, я говорил и говорю себе, что Вы еще молоды, к тому же так цельны (8) и так отречены от личных, себялюбивых капризов и самообольщений, что не можете оставаться долгое время на ложном пути и в заблуждении, пагубном для самого дела. Я и теперь в этом уверен.


Наконец, я очень хорошо чувствовал и видел, что Вы далеко не имели ко мне полного доверия и во многих от­ношениях стремились сделать меня средством для неиз­вестных мне ближайших целей. Но это нисколько не смущало меня.

Во-первых, мне нравилась ваша молчаливость насчет лиц, принимавших участие в вашей организации, и насчет того убеждения, что в такого рода делах людям самым доверенным и близким следует знать только о том, зна­ние чего практически необходимо для успеха их специаль­ного дела. И Вы мне отдадите эту справедливость, что я никогда не делал Вам нескромных вопросов. Если б Вы даже, в противность своей обязанности, назвали мне име­на, то я все-таки не узнал бы ничего, не зная лиц, нося­щих эти имена. Я был бы принужден судить о них по Вас, а Вам я верил и верю. Комитет, составленный из лю­дей Вам подобных и заслуживших ваше полное доверие, по-моему, заслуживает с нашей стороны не менее полное доверие.

Является вопрос: существовала ли, действительно, ва­ша организация или Вы только собирались кое-как со­здать ее? А если она существовала, была ли она многочис­ленна, составляла ли уже, по крайней мере, зародыш си­лы или все это существовало только в надежде? Суще­ствовал ли даже сам Комитет, ваша святая святых, в том виде и с тем несомненнейшим сплочением сил на жизнь и на смерть — или Вы только готовились создать его, одним словом, представляли ли Вы собою одиночную, весьма почтенную, правда, но только личную силу или си­лу коллективную, уже действительно существующую? И [...] если общество и руководящий Комитет действи­тельно существовали, предполагая в них, особенно в Ко­митете, исключительное участие людей верных, крепких, так же фанатически преданных и от себя отреченных, как Вы сами, мне представляется еще другой вопрос: было ли и есть ли в нем достаточно практического ума и знания, достаточно теоретической подготовки и способности по­нимания условий и отношений русской народной и сос­ловной жизни для того, чтобы сделать революционный Комитет, никак не ничтожный, а действительный, и для того, чтобы покрыть всю русскую жизнь и проникнуть во все общественные слои действительно могучею организа­цией. От горячей энергии действующих зависела искрен­ность дела, от их практического ума и знания — его успех Для того чтобы узнать это, для того, в действительно­сти и в возможности, т. е. в уме вашего предприятия, я Вам беспрестанно ставил множество вопросов и призна­юсь, что ваши ответы отнюдь не удовлетворяли меня. Как Вы ни отвертывались и ни виляли, Вы поневоле мне вы­сказали следующее: общество ваше по своей численности было еще весьма незначительно, по материальным средст­вам своим еще менее. Практического ума, знания и уме­ния в нем еще очень мало. Но Комитет, Вами составлен­ный, без сомнения, из людей, подобных Вам, и между ними Вы — один из самых лучших, из самых крепких. Вы создатель и до сих пор руководитель общества. Все это, мой милый друг, я понял и узнал еще в прошедшем году. Но это отнюдь не мешало мне присоединиться к Вам, признав в Вас [...], умного и страстно преданного деятеля, каких мало, уверенный в том, что Вы успели найти хоть несколько людей, Вам подобных, и сплотиться с ними, я также был уверен и до сих пор остаюсь уверенным в том, что путями опыта и горячих и неутомимых стрем­лений Вы скоро добьетесь до того знания, ума и умения делать, без которого успех невозможен. А так как, кроме вашего кружка, я не предполагал и не предполагаю воз­можности существования в России другого столь же серь­езного кружка, то, несмотря на все, я решился остаться в соединении с Вами.



следующая страница >>