prosdo.ru 1 2 ... 30 31
МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

     ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА

    
    
    

ПРЕДИСЛОВИЕ


    
     Эту книгу я задумал очень давно. Сразу после того, как выпустил в свет мою «Возвращенную молодость».
     Почти десять лет я собирал материалы для этой новой книги и выжидал спокойного года, чтоб в тиши моего кабинета засесть за работу.
     Но этого не случилось.
     Напротив. Немецкие бомбы дважды падали вблизи моих материалов. Известкой и кирпичами был засыпан портфель, в котором находились мои рукописи. Уже пламя огня лизало их. И я поражаюсь, как случилось, что они сохранились.
     Собранный материал летел со мной на самолете через немецкий фронт из окруженного Ленинграда.
     Я взял с собой двадцать тяжелых тетрадей. Чтобы убавить их вес, я оторвал коленкоровые переплеты. И все же они весили около восьми килограммов из двенадцати килограммов багажа, принятого самолетом. И был момент, когда я просто горевал, что взял этот хлам вместо теплых подштанников и лишней пары сапог.
     Однако любовь к литературе восторжествовала. Я примирился с моей несчастной участью.
     В черном рваном портфеле я привез мои рукописи в Среднюю Азию, в благословенный отныне город Алма-Ата.
     Весь год я был занят здесь написанием различных сценариев на темы, нужные в дни Великой Отечественной войны.
     Привезенный же материал я держал в деревянной кушетке, на которой спал.
     По временам я поднимал верх моей кушетки. Там, на фанерном дне, покоились двадцать моих тетрадей рядом с мешком сухарей, которые я заготовил по ленинградской привычке.
     Я перелистывал эти тетради, горько сожалея, что не пришло время приняться за эту работу, столь, казалось, ненужную сейчас, столь отдаленную от войны, от грохота пушек и визга снарядов.
     — Ничего,— говорил я сам себе,— тотчас по окончании войны я примусь за эту работу.

     Я снова укладывал мои тетради на дно кушетки. И, лежа на ней, прикидывал в своем уме, когда по-моему может закончиться война. Выходило, что не очень скоро. Но когда — вот этого я установить не решался. — Однако почему же не пришло время взяться за эту мою работу?— как-то подумал я.— Ведь мои материалы говорят о торжестве человеческого разума, о науке, о прогрессе сознания! Моя работа опровергает «философию» фашизма, которая говорит, что сознание приносит людям неисчислимые беды, что человеческое счастье в возврате к варварству, к дикости, в отказе от цивилизации.

     Ведь об этом более интересно прочитать сейчас, чем когда-либо в дальнейшем.
     В августе 1942 года я положил мои рукописи на стол и, не дожидаясь окончания войны, приступил к работе.
    

I. ПРОЛОГ

     За доброе желание к игре
     Прощается актеру исполненье.
    
     Десять лет назад я написал мою повесть под названием «Возвращенная молодость».
     Это была обыкновенная повесть, из тех, которые во множестве пишутся писателями, но к ней были приложены комментарии — этюды физиологического характера.
     Эти этюды объясняли поведение героев повести и давали читателю некоторые сведения по физиологии и психологии человека.
     Я не писал «Возвращенную молодость» для людей науки, тем не менее именно они отнеслись к моей работе с особым вниманием. Было много диспутов. Происходили споры. Я услышал много колкостей. Но были сказаны и приветливые слова.
     Меня смутило, что ученые так серьезно и горячо со мной спорили. Значит, не я много знаю (подумал я), а наука, видимо, не в достаточной мере коснулась тех вопросов, какие я, в силу своей неопытности, имел смелость затронуть.
     Так или иначе ученые разговаривали со мной почти как с равным. И я даже стал получать повестки на заседания в Институт мозга. А Иван Петрович Павлов пригласил меня на свои «среды».
     Но я, повторяю, не писал свое сочинение для науки. Это было литературное произведение, и научный материал был только лишь составной частью.
     Меня всегда поражало: художник, прежде чем рисовать человеческое тело, должен в обязательном порядке изучить анатомию. Только знание этой науки избавляло художника от ошибок в изображении. А писатель, в ведении которого оолыпе, чем человеческое тело,— его психика, его сознание,— не часто стремится к подобного рода знаниям. Я посчитал своей обязанностью кое-чему поучиться. И, поучившись, поделился этим с читателем.

     Таким образом возникла «Возвращенная молодость».

     Сейчас, когда прошло десять лет, я отлично нижу дефекты моей книги: она была неполной и однобокой. И, вероятно, за это меня следовало больше бранить, чем меня бранили.
     Осенью 1934 года я познакомился с одним замечательным физиологом (А. Д. Сперанским).
     Когда речь зашла о моей работе, этот физиолог сказал:
     Я предпочитаю ваши обычные рассказы. Но я признаю, что то, о чем вы пишете, следует писать. Изучать сознание есть дело не только ученого. Я подозреваю, что пока еще это в боль- шей степени дело писателя, чем ученого. Я физио- лог и потому не боюсь это сказать. Я ответил ему:
     — Я тоже так думаю. Область сознания, область высшей психической деятельности больше принадлежит нам, чем вам. Поведение человека можно и должно изучать с помощью собаки и ланцета. Однако у человека (и у собаки) иногда возникают «фантазии», которые необычайным образом меняют силу ощущения даже при одном и том же раздражителе. И тут иной раз нужен «разговор с собакой» для того, чтобы разобраться во всей сложности ее фантазии. А «разговор с собакой» — это уже целиком наша область.
     Улыбнувшись, ученый сказал:
     — Вы отчасти правы. Соотношение часто не одинаково между силой раздражения и ответом, тем более в сфере ощущения. Но если вы претендуете на эту область, то именно здесь вы и встретитесь с нами.
     Прошло несколько лет после этого разговора. Узнав, что я подготовляю новую книгу, физиолог попросил меня рассказать об этой работе.
     Я сказал:
     — Вкратце — это книга о том, как я избавился от многих ненужных огорчений и стал счастливым.
     — Это будет трактат или роман?
     — Это будет литературное произведение. Наука войдет в него, как иной раз в роман входит история.
     — Снова будут комментарии?
     — Нет. Это будет нечто целое. Подобно тому, как пушка и снаряд могут быть одним целым.
     — Стало быть, эта работа будет о вас?

     — Полкниги будет занято моей особой. Не скрою от вас— меня это весьма смущает.

     — Вы будете рассказывать о своей жизни?
     — Нет. Хуже. Я буду говорить о вещах, о которых не совсем принято говорить в романах. Меня утешает то, что речь будет идти о моих молодых годах. Это все равно что говорить об умершем.
     — До какого же возраста вы берете себя в вашу книгу?
     — Примерно до тридцати лет.
     — Может быть, есть резон прикинуть еще лет пятнадцать? Тогда книга будет полней — о всей вашей жизни.
     — Нет,— сказал я.— С тридцати лет я стал совсем другим человеком — уже негодным в объекты моего сочинения.
     — Разве произошла такая перемена?
     — Это даже нельзя назвать переменой. Возникла совсем иная жизнь, вовсе не похожая на то, что было.
     — Но каким образом? Это был психоанализ? Фрейд?
     — Вовсе нет. Это был Павлов. Я пользовался его принципом. Это была его идея.
     — А что сами вы сделали?
     — Я сделал в сущности простую вещь: я убрал то, что мне мешало,— неверные условные рефлексы, ошибочно возникшие в моем сознании. Я уничтожил ложную связь между ними. Я разорвал «временые связи», как назвал их Павлов. Каким ооразом?
     К то время я не полностью продумал мои материалы и поэтому затруднился ответить на этот вопрос. Но о принципе рассказал. Правда, весьма туманно.
     Задумавшись, ученый ответил:
     — Пишите. Только ничего не обещайте людям.
     Я сказал:
     — Я буду осторожен. Я пообещаю только то, что получил сам. И только тем людям, которые имеют свойства, близкие к моим.
     Рассмеявшись, ученый сказал:
     — Это немного. И это правильно. Философия Толстого, например, была полезна только ему, и никому больше.
     Я ответил:

     — Философия Толстого была религия, а не наука. Это была вера, которая ему помогла. Я же далек от религии. Я говорю не о вере и не о философской системе. Я говорю о железных формулах, проверенных великим ученым. Моя же роль скромна в этом деле: я на практике человеческой жизни проверил эти формулы и соединил то, что, казалось, не соединялось.

     Я расстался с ученым и с тех пор больше его не видел. Вероятно, он решил, что я забросил мою книгу, не справившись с ней.
     Но я, как уже доложено вам, выжидал спокойного года.
     Этого не случилось. Очень жаль. Под грохот пушек я пишу значительно хуже. Красивость, несомненно, будет снижена. Душевные волнения поколеблют стиль. Тревоги погасят знания. Нервность воспримется как торопливость. В этом усмотрится небрежность к науке, непочтительность к ученому миру...
     Ученый!
     Где речь неучтивой увидишь мою,
     Сотри ее, я позволенье даю.
     Пусть, просвещенный читатель простит мои прегрешения.
    

11. Я: НЕСЧАСТЕН-И НЕ ЗНАЮ ПОЧЕМУ

     О горе! Бежать от блеска солнца
     И услады искать в тюрьме
     При свете ночника...
    
     Когда, я вспоминаю свои молодые годы, я поражаюсь, как много было у меня горя, ненужных тревог и тоски.
     Самые чудесные юные годы были выкрашены черной краской.
     В детском возрасте я ничего подобного не испытывал.
     Но уже первые шаги молодого человека омрачились этой удивительной тоской, которой я не знаю сравнения.
     Я стремился к людям, меня радовала жизнь, я искал друзей, любви, счастливых встреч... Но я ни в чем этом не находил себе утешения. Все тускнело в моих руках. Хандра преследовала меня на каждом шагу.
     Я был несчастен, не зная почему.
     Но мне было восемнадцать лет, и я нашел объяснение.
     «Мир ужасен,— подумал я.— Люди пошлы. Их поступки комичны. Я не баран из этого стада».
     Над письменным столом я повесил четверостишие из Софокла:
    
     Высший дар нерожденным быть,
     Если ж свет ты увидел дня —
     О, обратной стезей скорей
     В лоно вернись родное небытия.
    

     Конечно, я знал, что бывают иные взгляды — радостные, даже восторженные. Но я не уважал людей, которые были способны плясать под грубую и пошлую музыку жизни. Такие люди казались мне на уровне дикарей и животных.

     Все, что я видел вокруг себя, укрепляло мое воззрение.
     Поэты писали грустные стихи и гордились своей тоской.
     «Пришла тоска — моя владычица, моя седая госпожа»,— бубнил я какие-то строчки, не помню какого автора.
     Мои любимые философы почтительно отзывались о меланхолии. «Меланхолики обладают чувством возвышенного»,— писал Кант. А Аристотель считал, что «меланхолический склад души помогает глубокомыслию и сопровождает гения».
     Но не только поэты и философы подбрасывали дрова в мой тусклый костер. Удивительно сказать, но в мое время грусть считалась признаком мыслящего человека. В моей среде уважались люди задумчивые, меланхоличные и даже как бы отре шенные от жизни1.
     Короче говоря, я стал считать, что пессимистический взгляд на жизнь есть единственный взгляд человека мыслящего, утонченного, рожденного в дворянской среде, из которой и я был родом.
     Значит, меланхолия, думал я, есть мое нормальное состояние, а тоска и некоторое отвращение
     _____________
     1 Недавно, перелистывая «Дневник» В. Брюсова, я нашел такие строчки: «Хорош Ярошенко. Милый человек. Чужд жизни...»
    
     к жизни — свойство моего ума. И, видимо. не только моего ума. Видимо — всякого ума, всякого сознания, которое стремится быть выше сознания животного.
     Очень печально, если это так. Но это, вероятно, так. В природе побеждают грубые ткани. Торжествуют грубые чувства, примитивнее мысли. Все, что истончилось,— погибает.
     Так думал я в свои восемнадцать лет. И я не скрою от вас, что я так думал и значительно позже.
     Но я ошибался. И теперь счастлив сообщить вам об этой моей ужасной ошибке.
     Эта ошибка мне тогда чуть не стоила жизни. Я хотел умереть, так как не видел иного исхода.
     Осенью 1914 года началась мировая война, и я, бросив университет, ушел в армию, чтоб на фронте с достоинством умереть за свою страну, за свою родину.

     Однако на войне я почти перестал испытывать тоску. Она бывала по временам. Но вскоре проходила. И я на войне впервые почувствовал себя почти счастливым.

     Я подумал: отчего это так? И пришел к мысли, что здесь я нашел прекрасных товарищей и вот почему перестал хандрить. Это было логично.
     Я служил в Мингрельском полку Кавказской гренадерской дивизии. Мы очень дружно жили. И солдаты, и офицеры. Впрочем, может быть, тогда мне так казалось.
     В девятнадцать лет я был уже поручиком. В двадцать лет — имел пять орденов и был представлен в капитаны.
     Но это не означало, что я был герой. Это означало, что два года подряд я был на позициях. Я участвовал во многих боях, был ранен, отравлен газами. Испортил сердце. Тем не менее радостное мое состояние почти не исчезало.
     В начале революции я вернулся в Петроград. Я не испытывал никакой тоски но прошлому. Напротив, я хотел увидеть новую Россию, не такую печальную, как я знал. Я хотел, чтобы вокруг меня были здоровые, цветущие люди, а не такие, как я сам,— склонные к хандре, меланхолии и грусти.
     Никаких так называемых «социальных расхождений» я не испытывал. Тем не менее я стал по-прежнему испытывать тоску.
     Я пробовал менять города и профессии. Я хотел убежать от этой моей ужасной тоски. Я чувствовал, что она меня погубит.
     Я уехал в Архангельск. Потом на Ледовитый океан — в Мезень. Потом вернулся в Петроград. Уехал в Новгород, во Псков. Затем в Смоленскую губернию, в город Касный. Снова вернулся в Петроград...
     Хандра следовала за мной по пятам.
     За три года я переменил двенадцать городов и десять профессий.
     Я был милиционером, счетоводом, сапожником, инструктором по птицеводству, телефонистом пограничной охраны, агентом уголовного розыска, секретарем суда, делопроизводителем.
     Это было не твердое шествие по жизни, это было — замешательство.
     Полгода я снова провел на фронте в Красной Армии — под Нарвой и Ямбургом.
     Но сердце было испорчено газами, и я должен был подумать о новой профессии.
    

В 1921 году я стал писать рассказы.


     Моя жизнь сильно изменилась оттого, что я стал писателем. Но хандра осталась прежней. Впрочем, она все чаще стала посещать меня.
     Тогда я обратился к врачам. Кроме хандры, у меня было что-то с сердцем, что-то с желудком и что-то с печенью.
     Врачи взялись за меня энергично.
     От трех моих болезней они стали меня лечить пилюлями и водой. Главным образом водой — вовнутрь и снаружи.
     Хандру же было решено изгонять комбини- рованным ударом — сразу со всех четырех сторон, во фланги, в тыл и в лоб — путешествиями, морскими купаниями, душем Шарко и развлечениями, столь нужными в моем молодом возрасте.
     Два раза в год я стал выезжать на курорты — в Ялту, в Кисловодск, в Сочи и в другие благословенные места.
     В Сочи я познакомился с одним человеком, у которого тоска была значительно больше моей. Минимум два раза в год его вынимали из петли, в которую он влезал, оттого что его мучила беспричинная тоска.
     С чувством величайшего почтения я стал беседовать с этим человеком. Я предполагал увидеть мудрость, ум, переполненный знаниями, и скорбную улыбку гения, который должен ужиняться на нашей бренной земле.
     Ничего подобного я не увидел.
     Это был недалекий человек, необразованный и даже без тени просвещения. За всю свою жизнь он прочитал не более двух книг. И, кроме денег, где и баб, он ничем другим не интересовался.
     Передо мной был самый заурядный человек, с пошлыми мыслями и с тупыми желаниями. Я не сразу даже понял, что это так. Сначала мне показалось, что в комнате накурено или барометр упал — предвещает бурю. Как-то мне было не по себе, когда я с ним разговаривал. Потом смотрю — просто дурак. Просто дубина, с которым больше трех минут нельзя разговаривать.



следующая страница >>