prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 26 27
Мордехай Рихлер


Кто твой враг

Мордехай Рихлер

Кто твой враг
Джойс Винер
Часть первая

I
Эрнст был еще в Восточной зоне, километрах в девяноста от Берлина, когда невесть откуда и как – не из дождя ли он соткался – вынырнул грузовик. Эрнст махнул рукой.

Грузовик остановился. Эрнст вспрыгнул в машину, сел рядом с водителем.

– Куда направляешься?

– В Берлин, – сказал Эрнст, захлопывая дверцу.

– А пропуск есть?

Эрнст ткнул в значок ССНМ1 на отвороте куртки.

Хейнц указал на свой значок – «Друзья Советского Союза» – и сказал:

– Если ты не против, я все же посмотрел бы на твой пропуск.

– Не дури. – Эрнст обтер волосы рукавом: с них капало. – Всех членов Центрального культурного общества ССНМ обязали к четырем собраться в Люстгартене2. Я и так опаздываю, поэтому ты уж давай поторопись.

И грузовик снова рванул вперед сквозь потоки дождя.

– Сам видишь, – сказал Хейнц, – я не подсаживаю, кого попало, без проверки. После того как фашистские агенты учинили в Берлине заварушку, я решил выполнять все правила до единого. Хейнц, сказал я себе, Хейнц Бауман, смотри в оба.

– Молодец.

– Хейнц, сказал я себе, в этих лесах кишмя кишат поганцы, они спят и видят удрать на Запад. Так что, Хейнц, смотри в оба.

– Слава богу, на дороге есть контрольно пропускные пункты, – сказал Эрнст.


Лицо у Хейнца было красное, изрытое оспой. Эрнсту представилось, что Хейнц – лишь производное от всего, что он употребил за жизнь: безотказных тетех, пива и сосисок. Эрнст украдкой метнул взгляд через плечо. Грузовик вез краску. Но он приметил прикрытый брезентом ящик за сиденьем.

– Нам нужно стать единой, спаянной братством нацией, – сказал Хейнц.

– Вот именно.

– Если Запад перевооружится, вернется прежняя бражка.

– Вот именно.

– Хорошо, что наши парни спешат на политические митинги. На Западе у парней одни юбки на уме.

Эрнст промолчал.

– Германии нужно сесть за один стол.

Никакого ответа. Эрнст заснул.

Хейнц натянул шапку поглубже, покрыл сначала дворники, потом судьбу, но судьбу не так яро. И завел старый марш Африканского корпуса3. Дождь уже не лил, как из ведра, а накрапывал, грузовик стал набирать скорость. Оглядев еще раз бледного худущего парня, Хейнц подумал, что в прежние времена вид у него был бы не такой жалкий. Ничего против нынешних властей Хейнц не имел. Заработать на жизнь можно и при них. Да и СЕПГ4 будет получше прежней шайки лейки.

– Где мы? – спросил Эрнст.

– Выспался?

– Да, – сказал Эрнст. – Где мы?

– Не дергайся. – Хейнц опустил глаза на ботинки Эрнста. – К пропускному пункту мы подъедем минут через десять, не раньше.

– Если ты не против, я сойду здесь, а в городе сяду на поезд.

– Почему у тебя ботинки такие грязные?


Эрнст замер. Тайком сунул руку под куртку. Под курткой у него был приторочен нож.

– Дай ка посмотреть на твои документы.

– Не ерунди. Сдашь меня на пункте – скажу, что ты мой пособник.

– С чего ты взял, что я хочу тебя сдать?

– Повторяю еще раз. Я спешу.

– Кто сейчас не спешит?

– Ладно, – сказал Эрнст. – Давай вези меня на пропускной пункт. Но учти: я заметил, что ты прячешь яйца и масло. Vopos5, я уверен, спекуляция интересует.

Мотор чихнул, грузовик остановился. Эрнст толкнул дверцу, выпрыгнул.

– Я и не думал тебя сдавать, – крикнул Хейнц. – Я тебя просто подначивал.

Эрнст кинулся бежать, оступился и рванул в лес.

– Доверился бы мне, – крикнул ему вслед Хейнц, – я бы тебе помог…

Но Эрнст уже пропал из виду.
II
Гость из Торонто – его звали Томас Хейл, – приземистый, кубастый бородач с лицом еще не нюхавшего жизни мальчишки, не выпуская ручку двери из волосатой горсти, с подпорченной самоуверенностью улыбкой повторил:

– Ты должен вернуться домой…

Шел пятый час утра, хозяин дома Норман Прайс вымотался вконец.

– …у Европы все в прошлом, Норман. Англия – уже не поле боя, а детская площадка, где резвятся залетевшие сюда сентиментальные канадцы вроде меня. И ждать здесь больше нечего – разве что Черчилль умрет. Меж тем в Канаде…

Норман посмотрел на часы.

– Мы не договорили, – сказал он, – но такси уже внизу.


– Очень жаль. Ты тратишь время попусту. Ты должен вернуться домой, преподавать.

Хейл из тех, думал Норман, кого в некрологах именуют «неутомимыми борцами», при всем при том Норман был привязан к Хейлу. Хейл издавал журнал. Ярый поборник малосущественных вопросов, он в то же время решительно выступал против смертной казни. И пусть даже Хейл и отметал с порога все, что препятствовало бы ему жить в свое удовольствие, порядочности он был безукоризненной. А что осторожный, так это же не резон, чтобы его не любить.

– Такси ждет…

– Что ж, хочется надеяться – встретимся в следующем году, – сказал Томас Хейл прочувствованно.

Норман поднял бокал.

– В следующем году в Торонто.

Когда Хейл наконец ушел, Норман вернулся в затянутую дымом гостиную, упал в кресло. Норман был худощав, чуть выше среднего роста, с продолговатым, узким лицом. Вьющиеся темные волосы, на висках уже тронутые сединой, начали редеть. Очки в металлической оправе придавали его лицу строгость. Говорили, что у него отрешенный взгляд, неприветливое лицо, и Нормана это не на шутку огорчало, поэтому, желая расположить к себе, он то и дело улыбался. Улыбка у него была застенчивая, растерянная и мягкая. Но улыбка на его лице, подобно солнцу на лондонском небе, выглядела настолько неуместно, что не так располагала к нему, как изумляла. «Призрак бродит по Суисс Коттеджу6, – сказал как то Винкельман, – призрак гоише7 совести Нормана». Норману шел тридцать девятый год, он начал тяжелеть в талии.

Когда Норман думал о Канаде, он не вспоминал, только что не прыгая от радости, как водится у американцев, бурливые реки, быстроходные поезда, пшеничные поля, небоскребы и так далее. А ведь его страна могла похвастаться тем же. А уж сколько в ней было дивных наименований. Город Труа Ривьер, горный перевал под названием Кикинг Хорс; Саскачеван8 – целая провинция. Но ничего равного Американской мечте – а значит, нечего возносить, нечего поносить. Как бы отсюда удрать, вот и вся Канадская мечта, если – что весьма сомнительно – такая и есть.


Я удрал рано, думал Норман.

Норман уехал учиться в Кембридж в восемнадцать. С тех пор он не раз наезжал в Канаду, жил там от месяца до года, но четыре года тому назад, после того как ему пришлось уйти из американского университета, вернулся в Лондон.

Норману казалось, у него все обстоит хорошо. Вот почему его так рассердил Хейл. Но, обводя свою так дорого вставшую ему квартиру на Кенсингтон Черч стрит взглядом Хейла, канадским взглядом, он словно бы впервые увидел, что секретер у него облупленный, диван протертый, а холодильника, телевизора и морозильника – нет. Еще утром квартира представлялась вполне уютной, теперь же оскорбляла своей убогостью. Он клял Хейла. Еще утром он испытывал гордость: вот он, ученый, опальный профессор, – и ничего, справляется, пишет триллеры, а порой и сценарии. Но Хейла это ничуть не впечатлило. Хейл считает, я разлагаюсь. Я, думал Норман, я разлагаюсь. Господи Иисусе.

И, приободрившись, вышел на улицу.

Норману, в отличие от других эмигрантов, Лондон пришелся по сердцу. Чужаку здесь было далеко не так легко освоиться, как в Париже, но в конечном счете благожелательность города, такие его свойства, как удобство жизни, надежность, здравомыслие, покоряли. Нью Йорк был куда эффектнее, зато Лондон, возможно, оттого, что ты не стал, как мечталось, ни святым, ни покорителем сердец, был куда человечнее, и это взбадривало. Оставив и величие, и силу, и юность в прошлом, город, как и ты, испытал облегчение.

Норман помнил Лондон куда более кипучим. Лондон поры затемнения, танцев ночи напролет в Дорчестере во время бомбежек, летчиков, погибавших один за другим. Когда падал его самолет, он первым делом прикрыл не пах, а лицо – вот что всплывало в памяти: видно, больше боялся стать уродом, чем импотентом, а все потому, что уродство не скрыть. И еще кое что всплывало в памяти. Он не молился.


Когда память отказала впервые месяца через два после катастрофы, он отдался в руки психиатров. Месяц спустя его демобилизовали. Но такое случалось еще не раз. Как то потеря памяти длилась девять дней. Ему сказали, что его амнезия не органического, а функционального характера по типу фуги9, и природа ее неизвестна. И с некоторых пор Норман взял за правило избегать потрясений.

Возвращаясь домой в набирающем силу свете дня, Норман в который раз подумал: что бы ему быть лучше, умнее. Хорошо бы родиться блестящим, тонким англичанином – таких по шестнадцатому году соблазняет на дядюшкиной вилле где нибудь во Флоренции или в Дубровнике эксцентрическая романистка. Блестящие, тонкие американцы, он знал, были попроще. С первой женщиной они спознавались лет в четырнадцать, если погода благоприятствовала, где нибудь в поле, над которым стояло – как нельзя более символично – кроваво красное солнце, а нет, так в сарае, где они укрывались, а за его стенами – опять же, как нельзя более символично, – ревела буря.

Норман свернул на Черч стрит. Его внимание привлекла хорошенькая девушка, ожидавшая автобуса. Он отметил ее стройные ножки. Солнце светило ярче, была весна, и Норману вдруг захотелось кофе с тостами. Жениться – вот что мне нужно, подумал Норман. Ну а вдруг мне повезет, и в субботу на вечеринке у Сонни Винкельмана я познакомлюсь с какой нибудь милой девушкой.

Взяв почту, он, перемахивая через две ступеньки, взбежал наверх. В почте был номер «Интеллидженс дайджест»10 – журнал понадобился ему для статьи, обещанной Хейлу, и телеграмма от Чарли Лоусона.
Прибываем в Саутгемптон двенадцать вторник. Встречай Ватерлоо.
Вторник, подумал Норман. Вторник же сегодня.

Не можешь ли сдать квартиру на время, понимай намек. Салют. Любим, целуем Чарли и Джои.

Нет, подумал Норман, не могу, нет и нет. Он не предполагал уехать этим летом из Лондона. Однако, наливая вторую чашку кофе, перечитал телеграмму Чарли. Их двое, подумал он, а я один. Лондона они не знают. Нет, подумал он, квартиру я им не сдам. Точка.

И стал разбирать почту. Его агент в Нью Йорке переслал копию письма Билла Джейкобсона из «Стар букс». Последний триллер они одобрили, но просят довести объем до шестидесяти тысяч слов. В почте обнаружился также номер монреальской «Стар»11 – тамошний приятель неизменно посылал ему воскресный выпуск – и несколько счетов. Норман еще раз перечитал телеграмму Чарли. Их двое, подумал он, а я один. Вспомнил, как они дружили, и решил уступить квартиру, пока они не подыщут постоянное жилье по разумной цене, – уж такую то малость он может для них сделать. И позвонил Карпу.

– Карп, это Норман. Послушай, я хочу попросить тебя об одолжении. У тебя есть свободные комнаты?

У Карпа был дом в Хампстеде. Карп сказал, что у него пустуют две комнаты.

– Мне придется на время сдать свою квартиру в поднаем. Могу я снять одну из свободных комнат?

– Помнишь, – сказал Карп, – на прошлой неделе я пришел к тебе на обед загодя. Ждал тебя битый час. И от нечего делать порылся в твоем письменном столе. Наткнулся на письма от некой Джои. – Карп сделал паузу. – Много женщин тебя домогалось, а, Норман?

Нет, подумал Норман. К сожалению, нет.

– Так ты сдашь мне комнату? Ненадолго.

– И стану твоим квартирным хозяином. Это ж надо.

Норман познакомился с Карпом в госпитале. Карп был там санитаром.

– В таком случае у тебя будет больше возможностей читать мою переписку.


– Не злись, – сказал Карп. – В конце концов, кто читал тебе письма в госпитале? И в придачу еще и купал, и стриг тебя, и…

– Так я могу рассчитывать на комнату?

Да, он может рассчитывать на комнату, сказал Карп.

Норман налил еще кофе. Письмо Ники он оставил напоследок. И сейчас нетерпеливо разорвал конверт. Его младшего брата Ники после смерти их матери отправили в Бостон к родственникам с материнской стороны, он даже принял их фамилию – Синглтон – и так попал в американскую армию.
ДОРОГОЙ ГУСЬ СВИНЬЕ НЕ ТОВАРИЩ ТРОЦКИЙ!

Здесь в Мюнхене, где вокруг сплошь немчура, пиво и офицерье, я нередко думаю, как ты там вращаешься среди высококультурных бриттов.

Не скучаю я разве что по колоколам Черч стрит, которые в воскресенье поутру наяривают так, что раскалывается голова.

Как ты там, не женился ли, и, будь добр, пришли мне еще пингвиновских12 Ивлинов Во.

Касательно Во: мой здешний кореш, некто Малкольм Гринбаум, увидел на моей подушке «Пригоршню праха» и – цитирую – сказал: «Говорят, она13 недурно пишет». Но Малкольм, он из тех, кто соль земли. Ей ей, Норман, когда я думаю о моих здешних корешах, особенно о Малкольме и Фрэнке, я не на шутку благодарен армии. Таких ребят мне бы не встретить ни в Гарварде, ни после него в юридической хижине дяди Тома (не то, чтобы я намеревался вернуться к юриспруденции).

Норман вспомнил Ники – каким он был в свой последний приезд в Лондон. Долговязый, по мальчишески нескладный в армейской форме, с отцовскими задумчивыми синими глазами, обезоруживающей улыбкой и плюс к тому такой же блестящий, как доктор Макс Прайс. Ники, подумал Норман, пошел в отца, я – нет.

И, бога ради, не присылай мне больше «Нью стейтсмена»14, книжек вроде тех, что пишет Ринг Ларднер младший15, и старых номеров «Правды» тоже не присылай. Здесь тебе не бригада Эйба Линкольна16, а американская армия. Ты что, хочешь, чтобы я загремел в тюрягу? Мало того, проповеди, будь то красные, розоватые или любых сомнительных колеров, меня не влекут. Мне плевать, кто станет нашим президентом – Айк или Харпо Маркс17, лишь бы ты сдержал обещание повезти меня путешествовать, как только я выйду на свободу.
Норман обещал повезти Ники на несколько месяцев в Испанию. Они собирались снять там виллу на двоих. Норман с нетерпением ждал этой поездки.
Да, к слову сказать. Через четыре дня мне стукнет в аккурат двадцать один, вот так то, старик. Написал бы еще, да время поджимает.

Ауфвидеркуку

Элджер Хисс18.

Р. S. Старик, не забудь о Во.
Он послал Ники сто долларов. Уйму денег, надо б поменьше, винился Норман, но, вспомнив последнюю побывку Ники, снова порадовался, что не поскупился. Они тогда засиживались каждый день до рассвета, обсуждали самых чудаковатых из родичей, и только в последний день всполошились: поняли, что Ники так и не видел Лондона, ни разу не был в театре.

Норман дважды перечитал письмо Ники. У него хватило бы времени черкнуть короткую записку перед тем, как отправиться встречать Чарли и Джои, но написать – люблю тебя, каждое слово в твоих письмах мне по душе – не годится. Ники надо написать забавное письмо. Норман сел за машинку. Настроение у него поднялось.


следующая страница >>