prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 13 14
Admin

Торжество возвышенного

Нагиб Махфуз

Торжество возвышенного
Тарик Рамадан
Сентябрь. Начало осени. Месяц проб и репетиций. Слышится голос режиссера Салема аль Агруди. Он раздается в кабинете директора – с закрытыми и занавешенными окнами. Ни один звук не примешивается к его голосу, кроме слабого жужжания кондиционера. Его голос разрывает напряженную тишину, обрушивая на нас образы и реплики. Интонации становятся то мягкими, то резкими, окрашиваются всеми оттенками, имитируя мужские и женские голоса. Прежде чем зачитать очередной монолог, он бросает на исполнителя или исполнительницу роли предупреждающий взгляд, а потом уже не может остановиться. Из тяжелой свинцовой реальности проступают картины, которые приводят нас в смятение своей страшной откровенностью, опустошают, бросают вызов. Директор Сархан аль Хиляли сидит во главе круглого стола, покрытого зеленым сукном. Как мрачный надсмотрщик он следит за декламацией с неподвижным лицом, зажав в толстых губах сигару «Dino». Своим ястребиным взглядом он пронизывает наши лица, обращенные в сторону режиссера. Он сосредоточен на каждой сцене, на каждой реплике, не обращая внимания на наши предсказуемые переживания и своим ледяным молчанием призывая нас также позабыть о них на время. Понимает ли этот человек смысл того, что читает нам? В моем воображении волнами наплывают образы, замешанные на дико кровавых красках. Я хочу перевести дух и перекинуться с кем нибудь словом. Облако густого дыма в комнате усугубляет мое чувство одиночества… Я тону в безотчетном страхе, взгляд мой бессмысленно скользит, цепляясь то за огромный письменный стол на заднем плане, то за одну из развешанных в помещении фотографий. Фото Доррии, совершающей самоубийство, держа в руках змею. Фото Исмаила, произносящего речь над мертвым телом кесаря. Вот моим глазам мерещится виселица. Вот черти обмениваются тостами.

Когда Салем аль Агруди произнес «Занавес», мы вопрошающе повернули головы в сторону Сархана аль Хиляли.


Директор говорит:

– Мне хочется услышать ваши мнения.

Звезда нашего театра Доррия улыбается:

– Теперь я понимаю, почему автор не пришел на читку.

Одержимый желанием крушить все на свете, я говорю:

– Автор?! Да он же преступник. Мы должны сдать его прокуратуре…

Аль Хиляли резко обрывает:

– Уймись, Тарик. Забудь обо всем, кроме того, что ты актер.

– Но…

Всегда готовый выплеснуть свой гнев, он перебивает меня:

– Ни слова!

Аль Хиляли впивается взглядом в режиссера. Тот говорит:

– Пьеса кошмарная.

– Что ты имеешь в виду?

– Какое впечатление она произведет на публику?

– Я, не колеблясь, утвердил ее.

– Но степень страха – запредельная.

Звезда труппы Исмаил заявляет:

– Моя роль чудовищна.

Аль Хиляли поспешно возражает:

– Нет никого более жестокого, чем идеалисты. Они в ответе за кровопролитья во всем мире. У тебя трагическая роль первого плана.

– Убийство ребенка лишит героя симпатии публики, – говорит Салем аль Агруди.

– Не будем вдаваться в детали. Ребенка можно убрать. Аббасу Юнесу наконец удалось убедить меня принять его пьесу. У меня такое предчувствие, что это будет сильнейшая вещь за всю долгую историю существования нашего театра.

– Я разделяю ваше мнение, но роль ребенка нужно вычеркнуть, – добавляет критик Фуад Шельби.


В ответ Аль Хиляли произнес:

– Я рад слышать от тебя эти слова, Фуад. Это захватывающая пьеса, талантливая и откровенная.

Я резко сказал:

– Разве это пьеса! Да это признание, это правда, а мы ее реальные персонажи!

С презрением Аль Хиляли ответил:

– Пусть так. Ты думаешь, я этого не понял? Я узнал тебя так же, как и себя. Но как догадается об этом публика?

– Информация просочится так или иначе.

– Пусть. Самое большое зло автор причинит себе. А что до нас, то мы обеспечим себе грандиозный успех. Не так ли, Фуад?

– Я тоже так думаю!

Аль Хиляли впервые улыбнулся и сказал ему:

– Все должно быть преподнесено деликатно и правильно.

– Конечно… конечно.

Салем аль Агруди снова запричитал:

– Публика!.. Как она воспримет это?!

– Всю ответственность я беру на себя, – отрезал Аль Хиляли.

– Великолепно… Приступаем к работе немедленно…

Собрание разошлось. Только я один задерживаюсь с директором. Я фамильярен с ним как коллега, как друг и в силу старого соседства. Предельно взволнованный, я сказал ему:

– Мы должны сообщить обо всем в прокуратуру.

Пренебрегая моим смятением, он ответил:

– Какова вероятность того, что человек воплотит в пьесе события, пережитые в собственной жизни?

– Он преступник, а не драматург.

– Для тебя это возможность стать известным актером. Ты уже много лет играешь второстепенные роли.


– Это же признание. Как мы можем позволить преступнику ускользнуть из рук правосудия?

– Это потрясающая пьеса, обещающая успех. И только это имеет для меня значение, Тарик.

Мое сердце переполняли гнев и горечь. Сознание, будто пеленой, заволокло глубокой печалью из прошлого со всеми его поражениями и болью…

Это мой шанс расправиться со старым врагом!

* * *
– Откуда тебе все это известно?

– Простите… Мы женимся!

* * *
Сархан аль Хиляли спрашивает меня:

– О чем задумался?

– В первую очередь я озабочен тем, чтобы преступник понес наказание.

Он недовольно произносит:

– В первую очередь ты должен думать, как сыграть свою роль.

Я смиренно отвечаю:

– Я не упущу этот шанс.

* * *
При виде гроба я не могу совладать с охватившим меня переживанием и уже готов малодушно разразиться плачем. Будто я впервые увидел гроб. Слезы на глазах такого человека как я, вызывают удивление. Я замечаю, как их презрительные насмешки ядовитыми змейками проступают сквозь слезы. Это не скорбь и не исповедь, это внезапное помешательство. Я отвожу взгляд от прощающихся, опасаясь как бы плач не обернулся истерическим хохотом.

* * *

Какая грусть охватывает меня, когда я прохожу сквозь Баб аль Шиария! Уже много лет не ступала сюда моя нога. Квартал благочестия и распутства. Я ныряю в пыль, шум, толчею из мужчин, женщин и детей. Под белым сводом осени… Все предстает перед моим взглядом в печальном и унылом свете. Даже воспоминания о том, как мы с Тахией впервые пришли сюда, и она, радостная, держала меня под руку, ранят и разжигают ненависть. И бесчестье в тени, и дружба с подонками, и то, что я подло спрятался под боком Умм Хани. Да будет проклято и прошлое, и будущее! Будь проклят театр и маленькие роли! Будь проклят тот успех, на который ты надеешься, сыграв в пьесе, написанной твоим врагом преступником, а ведь тебе уже за пятьдесят. Вот они – торговые ряды с щебнем, длинные и извилистые как змея. Вот мрачные старые ворота рынка, вот два его новых здания, стоящих вместе. А это – старый дом, незыблемо упрочившийся на своем месте, скрывший внутри горестные черные и радостные алые дни. Появилось в нем и нечто новое, чего не было раньше: в нем появилась лавка, где жарили и продавали семечки. В ней сидит и торгует Карам Юнес, а рядом с ним его жена Халима. Как же их надломила тюрьма! Их лица – живые маски крушения. Они погрязли в смраде, тогда как звезда их сына засияла. Мужчина заметил меня. Женщина тоже повернулась в мою сторону. Ни дружелюбия, ни приветствия я не удостоился. Я подал руку, чтобы поздороваться, но мужчина проигнорировал меня и сухо произнес:


– Тарик Рамадан!.. Что тебя принесло?

Лучшего приема я и не ожидал. Уже привык не обращать внимания. Женщина приподнялась от волнения, потом быстро опустилась на плетеный тростниковый стул и сказала с горькой усмешкой:

– Первый визит после нашего возвращения в этот мир.

В чертах ее лица еще угадывалась былая красота. Мужчина из последних сил держится бодро. Это от них родился драматург преступник.

Я сказал, как бы извиняясь:

– Мир – это невод забот, а я один из утопленников…

Карам Юнес произнес:

– Ты явился из прошлого как самый страшный мой кошмар.

– Я не ужаснее других…

Никто в лавке не пригласил меня присесть, и я продолжал стоять, словно обычный покупатель. Это заставило меня довести до конца то, ради чего я пришел.

Карам сухо спросил:

– Ну?

– У меня плохие новости…

Халима сказала:

– Плохие новости нас уже не огорчают.

– Даже если это касается досточтимого Аббаса Юнеса?

В ее взгляде отразилось беспокойство, и она выкрикнула:

– Ты до самой могилы останешься его врагом!

Карам Юнес произнес:

– Он любящий сын. Это он открыл для нас эту лавку – после того как я отказался возвращаться в театр на прежнюю работу…

Халима с гордостью добавила:

– Его пьесу уже утвердили!

– Вчера у нас была читка…


– Наверняка отличная вещь!

– Ужасная… Что вы о ней знаете?

– Ничего.

– Он что, не мог рассказать вам…

– А зачем?

– Короче говоря, действие происходит в этом доме. Пьеса буквально повторяет произошедшее здесь. Он разоблачает скрытые преступления, заставляет по новому взглянуть на события…

Впервые Карам спрашивает серьезно:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты, как и все мы, узнаешь себя в пьесе… Он показывает всё… Всё! Ты не хочешь этого понять?

– Даже тюрьму?

– Даже тюрьму. И смерть Тахии. Пьеса разоблачает того, кто донес на вас в полицию. В ней утверждается, что Тахия была убита, а не умерла своей смертью!

– Что за бред?!

– Аббас, или тот, кто играет его в пьесе, сделал это…

Халима резко бросила:

– Что ты имеешь в виду, враг Аббаса?

– Я – одна из его жертв, и вы тоже – жертвы…

Тогда Карам уточнил:

– Разве это не просто пьеса?

– Она не оставляет сомнений ни в том, кто на вас донес, ни в том, кто убил…

– Пустая болтовня…

Халима сказала:

– Безусловно, у Аббаса есть этому объяснение.

– Спросите его… Сходите на спектакль.

– Сумасшедший, тебя ослепила злость.

– Но преступление…


– Преступник – ты, а это просто пьеса.

– В ней – абсолютная правда.

– Сумасшедший завистник… Мой сын может и глуп, но он не предатель и не убийца.

– Он предатель и убийца, но далеко не глупец…

– Тебе хочется верить, что так и есть.

– Убийцу Тахии надо предать правосудию!

– Это старая зависть… Разве ты достойно обращался с Тахией, когда она была с тобой?

– Я любил ее, этого достаточно.

– Любовь с расчетом…

Я вскрикнул от злости:

– Я то уж лучше, чем твои муж и сын!

Карам спросил меня сухо, со злобой:

– Чего ты хочешь?

И я ответил с насмешкой:

– Хочу семечек на мелочь.

Он закричал на меня:

– Да пропади ты пропадом!

* * *
Меня снова закрутили потоки женщин и детей. Я убедился: даже собственным родителям Аббас не раскрыл истинный смысл своей пьесы, что указывает на его виновность. Зачем же раскрывать столь опасную тайну, не оставляя ни у кого сомнений? Это жажда успеха любой ценой? Или ему воздастся славой вместо виселицы?

* * *
– Тарик… Что сказать?.. Судьба и предопределение!

* * *

На углу улицы аль Гейш я направляюсь в сторону аль Имары, затем сворачиваю к аль Атабе. Со временем улица становится все теснее и безумнее, будто изъеденная оспой. Тебе воздалось, Тахия. Справедливо, что тебя убивает тот, ради которого ты меня бросила. Толпа будет все разрастаться, пока люди не станут жрать друг друга. Если бы не Умм Хани, я бы бродил по лабиринтам. Виселица. Вот вершина твоей славы, Аббас. Ты ничем не примечателен, скотина. Это поражение не забудется. Какой смысл жить актером третьего сорта? Наши отношения родились за кулисами. Животный инстинкт подсказал язык скрытого вожделения. Тахия впервые поцеловала меня, когда другие актеры на сцене замышляли убийство Распутина.


– Тахия… Ты заслуживаешь быть звездой, а не актрисой второго плана, вроде меня…

– Правда? Ты преувеличиваешь, уважаемый Тарик.

– Мой опыт подсказывает…

– Или симпатия?

– На мое мнение даже любовь не влияет!

– Любовь?!

Мы шли по улице Галяль во второй половине ночи. Дрожь от холода была нам ни по чем – мы были пьяны от тепла грез.

Я сказал:

– Ладно… Возьмем такси?

– Мне пора возвращаться к себе.

– У тебя собственный дом?

– Я живу одна в маленькой квартире.

– Где ты живешь?

– На улице аль Гейш.

– Мы почти соседи. Я снимаю комнату в доме Карама Юнеса в Баб аль Шиария.

– У нашего суфлера?

– Да… Пригласишь меня к себе, или мне пригласить тебя в свою комнату?

– А Карам и Халима?

Я засмеялся, а она улыбнулась и спросила:

– В доме никого, кроме вас?

– У нее единственный сын, школьник.

Красивая, с квартирой, и зарплата как у меня.




следующая страница >>