prosdo.ru   1 ... 3 4 5 6 7

ЖАНРОВАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ
Риторика двуголосого слова несобственно-прямой речи доминирует на всем протяжении «Архиерея». Даже заключительный абзац его о старухе, матери покойного – в аспекте своей коммуникативной событийности, адресованности читательскому восприятию – решительно ничем не отличается от изложения детских воспоминаний героя о матери. Это дает нам ключ к жанровой идентификации чеховского нарратива.

На первый взгляд, чеховский рассказ мог бы быть прочитан как сказание, как религиозная легенда о не узнанном святом. Однако преосвященный – далеко не героический актант, осуществляющий неизбежную судьбу в ролевом миропорядке. Ему даже веры не достает: он веровал, но все же не все было ясно.

Чисто ролевая фигура убежденного обличителя Сисоя, переживающего двенадцать архиереев, практически лишенного внутренней жизни и производящего впечатление, как будто он прямо родился монахом, можно сказать, просится в легендарное сказание. Однако он здесь совершенно очевидно выполняет лишь функцию фонового персонажа, олицетворяющего то недолжное существование, какое угнетает и давит Павла-Петра. Неслучайно, например, именно Сисой приходит к умирающему со словами Господи Иисусе Христе и с уксусом, что в плане символического параллелизма ситуаций прозрачно знаменует крестное мучительство.

Наличие этого символического параллелизма подсказывает возможность прочтения данного текста как притчевого. Вплоть до еретически пессимистической притчи о неискупленности человеческих страданий страданиями Христа, поскольку каждому приходится заново выстрадать свое обретение покоя.

Потенциально притчевой выглядит фигура Марии Тимофеевны, двоящаяся на робкую дьяконицу и носительницу бессмертного материнского начала жизни. Однако в рассказе полностью отсутствует ситуация выбора, отсутствует и какая бы то ни было императивность. Его текст, как это вообще свойственно Чехову, чужд риторике учительного, монологизированного слова, которое здесь представлено лишь изредка – цитатно, а то и пародийно.


Зато в «Архиерее» много случайного и нелепого, вызывающего смех если не у читателя, то у главного персонажа. Немало анекдотического в его детских воспоминаниях. Вполне анекдотичны фигуры купца Еракина, двух богатых дам, помещиц, которые сидели часа полтора молча, с вытянутыми физиономиями, просительницы, которая не могла выговорить ни одного слова от страха, так и ушла ни с чем, да и самого отца Сисоя с его зеленой бородой, выпученными рачьими глазами и рассуждением о японцах, которые будто бы все равно что черногорцы, одного племени. Анекдотичен ответ матери о благополучии старшего брата Никанора, где слово «ничего» явственно приобретает некий окказиональный смысл: Ничего, слава Богу. Хоть и ничего, а, благодарить Бога, жить можно. Но основной позитивно анекдотической фигурой выглядит девочка Катя с ее непокорно торчащими рыжими волосами, вздернутым носом и хитрыми глазами, разливающая воду, разбивающая посуду, произносящая неожиданные речи – концентрирующая мотивы авантюрности в зародышевой форме и составляющая с Сисоем своего рода карнавальную пару.

В этом контексте рассказ, кажется, мог бы быть прочитан как своего рода «слезный анекдот» (такова, например, «Тоска» раннего Чехова) о священнике, который откладывал все дела и разговоры до Святого воскресенья, а до воскресенья-то и не дожил. Такое прочтение обратило бы рассказ в новеллу. Однако рассмотренная выше конфигурация эпизодов не оставляет места ни для кумулятивной организации сюжета, ни для пуанта. Не органична для новеллы или анекдота и риторика двуголосого слова: диалогизированное анекдотическое слово предпочитает формы прямой речи, которая здесь скупо характеризует лишь периферийных персонажей.

Итак, в случае с «Архиереем», что вообще характерно для зрелой чеховской прозы, мы имеем дело с рассказом в собственном, терминологическом значении этого слова, а именно: с малой романной формой нарратива, генетически восходящей к жизнеописанию. Это нарративная экспликация некоторого «кванта» личностного опыта115, сконденсированного в субъекте самоопределения, то есть в ценностном центре экзистенциальной картины мира. Смыл данного произведения не в судьбе героя, и не в его жизненном выборе, и не в казусности его наличия во внешнем бытии, но в его личностности. Или иначе: интеллигибельность событийного ряда коренится здесь не в деяниях актантного персонажа, и не в занятой им жизненной позиции, и не в характере героя, очерчивающем личность, но в самой его личности: в персонализме жизнеописания.


Этот момент акцентирован вниманием к обезличенности окружающей жизни. В толпе молящихся все лица – и старые, и молодые, и мужские, и женские – походили одно на другое, у всех, кто подходил за вербой, одинаковое выражение глаз. Вместо личностных отношений между человеческими индивидуальностями – бумаги, входящие и исходящие <…> Благочинные во всей епархии ставили священникам, молодым и старым, даже их женам и детям, отметки по поведению, пятерки и четверки, а иногда и тройки.

Креативная компетенция понимания, присущая коммуникативной стратегии романного типа, предполагает и соответствующую рецептивную компетенцию вникания в чужой (повествуемый) личный опыт бытия. Например: …слепая нищая каждый день у него под окном пела о любви и играла на гитаре, и он, слушая ее, почему-то всякий раз думал о прошлом. Но ведомый автором внимательный читатель понимает, почему в этой ситуации думалось о прошлом: ведь там были скрип колес, блеянье овец, церковный звон в ясные, летние утра, цыгане под окном (надо полагать, певшие и игравшие на гитарах). Этот очень частный пример органичен для общей атмосферы рассказа, реализующего коммуникативную стратегию не героического, нравоучительного или характерологического, но – персоналистического жизнеописания.

Согласно весьма точной характеристике И.Н. Сухих, Чехов отталкивается от «наиболее влиятельной в русской литературе позиции писателя как учителя жизни, мудреца, пророка, знающего истину и ведущего за собой. Его позиция – это позиция со-искателя», коммуникативным следствием которой оказывается «особая включенность читателя в мир произведения, особая личностно-актуальная форма восприятия»116.
* * *

Жанровая идентификация текста является завершающей стадией его нарратологического анализа, однако – далеко не самоцелью. Так корабль, плывущий по направлению к маяку, достигает не маяка, а порта. Продвигаясь к конечной точке идентификации, нарратолог призван не только описывать нарративные структуры, но обнаруживать скрытую в них интенциональность и смыслосообразность, очерчивая тем самым границы адекватности возможных прочтений текста. Ибо нарративный акт – даже независимо от воли автора – есть акт смыслополагания.


Однако выявление стратегии такого смыслополагания отнюдь не предполагает, особенно в случае художественного дискурса, прямой формулировки якобы «вложенного» в текст смысла. Смысл возникает в коммуникативном акте взаимодействия креативного и рецептивного сознаний. Нарратологический анализ только устанавливает границы этого смысла. Но не будем забывать и того, что культура «вся расположена на границах»117, они и есть предмет гуманитарного научного познания.


1 См. фундаментальное исследование В. Шмида «Нарратология русской литературы» (в печати), где объектом нарратологического интереса провозглашаются все «тексты, излагающие историю и в той или иной мере обладающие опосредующей инстанцией нарратора» (С. 13 рукописи).

2 White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century. Baltimore; London. 1973. P. 7, 8.

3Greimas A.J., Courtes J. Semiotique: Dictionnaire raisonne de la theorie du langage. Paris, 1979. P. 249.

4 Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 403-404.

5 Женетт Ж. Работы по поэтике. Фигуры. М., 1998. Т. 2. С. 66.

6 Danto A.C. Analytical Philosophy of History. Cambridge, 1965. P. 132.

7 Friedemann K. Die Rolle des Erzahlers in der Epik. Berlin, 1910. S. 26.

8 Richards I.A. The philosophy of rhetoric. London, 1936. P. 3.

9 Дейк ван Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. М.,1989. С. 95.

10 См. классическую работу Х. Перельмана: Perelman Ch., Olbrechts-Tytecal L. Traite de l’argumentation. La nouvelle rhetorique. Paris, 1958.

11 Бахтин М.М. Собрание сочинений: В 7 т. М., 1996. Т. 5. С. 159. Далее страницы этого издания (с обозначением тома) указываются в скобках.


12 Женетт Ж. Указ. соч. С. 63-64.

13 Гуссерль Э. Собрание сочинений. Т. 1. С. 20.

14 Функция «опосредования» (Mittelbarkeit) как важнейшая характеристика повествовательности была выдвинута в работах Ф.К. Штанцеля.

15 О разграничении названных композиционных форм см.: Тамарченко Н.Д. Повествование // Введение в литературоведение. Литературное произведение: основные понятия и термины. М., 1999.

16 Элиаде М. Миф о вечном возвращении. СПб., 1998. С. 133 (выделено автором).

17 Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1978. С. 227-228.

18 См.: Женетт Ж. Указ. соч. С. 140-152.

19 Архитектоническая форма мыслилась Бахтиным как форма «содержания <…> деятельности <…> направленной на произведение» (Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 17).

20 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.,1979. С.163.

21 Рикер П. Время и рассказ. М.; СПб., 2000. Т. 1. С. 208, 209.

22 Там же. С. 108.

23 Там же. С. 120, 206.

24 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 357-358.

25 Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М., 1986. С. 513.

26 Гегель Г.В.Ф. Эстетика. М., 1971. Т. 3. С. 593.


27 Аверинцев С.С. Притча // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С. 305

28 Мандельштам О.Э. Слово и культура. М., 1987. С. 72, 74.

29 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 203.

30 Там же.

31 Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века. М.,1997. С.37.

32 О хазарах из «Повести временных лет».

33 Ср.: «Именно здесь, в области чистой хвалы создавались формы завершенной и глухой индивидуальности» (5,84), т.е. ролевая форма героя.

34 Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. С. 513.

35 Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973. С. 76.

36 Там же. С. 259.

37 См.: Benjamin W. Le Narrateur // Poesie et Revolution. Pаris, 1971. P. 139-169.

38 В. Шмид «центральной категорией нарратологии» называет «точку зрения» (Шмид В. Нарратология русской литературы. С. 95). Однако в нашем понимании, о чем будет сказано далее, точка зрения представляет собой неустранимый параметр события как такового и выступает поэтому крайне существенной, но теоретически более периферийной категорией. Для П. Рикера центральным нарратологическим понятием служит понятие «интриги», однако оно, предполагая некоторую последовательность событий, оказывается, на наш взгляд, все-таки вторичным, производным от понятия событийности.

39 Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 283.

40 Гегель Г.В.Ф. Эстетика. Т.3. С. 470-471, 472.


41 Тамарченко Н.Д. Событие // Литературоведческие термины (материалы к словарю). Вып. 2. Коломна, 1999. С. 80.

42 Там же.

43 Шмид В. Проза как поэзия. СПб. 1998. С. 268-269.

44 См.: Danto A.C. Analytical Philosophy of History. С. 236.

45 Лотман Ю.М. Структура художественного текста. С. 285.

46 Рикер П. Указ. соч. Т.1. С.212.

47 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 341.

48 Лотман Ю.М. Структура художественного текста. С. 286.

49 Рикер П. Указ. соч. Т.1. С. 115.

50 Mink L.O. Philosophical Analysis and Historical Understanding // Review of Metaphisics. 1968. Vol. 20. P. 688.

51 Шмид В. Проза как поэзия. С. 268.

52 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 350.

53 Там же. С. 369.

54 О нарративных уровнях см.: Schmid W. Der Textuafbau in den Erzahlungen Dostogewskijs. Munhen, 1973. S. 20-30.

55 Ср.: «Парадоксальность обряда в том, что любое освященное пространство совпадает с центром мира, так же как время любого ритуала совпадает с мифическим временем “начала”» (Элиаде М. Миф о вечном возвращении. СПб., 1998. С. 36).

56 См.: Friedemann K. Die Rolle des Erzahlers in der Epik. S. 25.

57 Рикер П. Указ. соч. Т. 2. С. 67.

58 Там же. Т.1. С. 186.


59 Выявление повествовательных инстанций (коммуникативных уровней) нарративного дискурса собственно и положило начало современному этапу в развитии нарратологии (См.: Schmid W. Der Textaufbau in den Erzahlungen Dostoevskijs. Munhen, 1973).

60 Женетт Ж. Указ. соч. Т.2. С. 71.

61 Лотман Ю.М. Структура художественного текста. С. 282.

62 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 353

63 Ср.: «В этом смысле Библия представляет собой грандиозную интригу мировой истории, а всякая литературная интрига – своего рода миниатюра большой интриги, соединяющей Апокалипсис с Книгой Бытия» (Рикер П. Указ. соч. Т. 2. С. 31)

64 Iser W. Der Akt des Lesens. Theorie asthetischer Wirkung. Munchen, 1976. S. 60.

65 Рикер П. Указ. соч. Т. 2. С. 30.

66 Там же. С. 63.

67 Там же. С. 50.

68 См.:


<< предыдущая страница   следующая страница >>