prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 24 25 26 27 28
— Даже когда волнения приходят, они меньше, чем прежде.

— Да, это вполне справедливо. Но если это меньшее отвлечение приходит через долгое время, оно огромной силы и оно волнует сильно. Не позволяй вовсе ему приходить. Молитва, медитация и припоминание Имени — единственное стоящее в этом мире, ибо ты не останешься здесь навсегда. Ночью молись. Молись много.
Многое ты поймешь, только когда я уйду. Я сам понял многое, только когда мой Благословенный Гуру Махарадж больше не был жив.
— Когда вы не будете больше живы, хотела бы уйти тоже... Не смогу оставаться здесь, это будет невыносимо.
— Кто-то должен остаться; Система должна продолжаться. Обучение, которое я даю тебе, чтобы продолжить мое дело. Не беспокойся ни о чем никогда: милость Господа рядом, в каждом образе.
Конец апреля Миссис Шарма сказала, что у нее большая свадьба 29, и я должна постараться найти другое временное жилье, так как ей будет необходима моя комната и терраса
наверху. Почувствовала сильное одиночество и огорчение. Иногда чувствую, что нежеланна везде.
Прошлой ночью у него был еще один приступ, явно внушающий страх. Он задыхается, и я глубоко обеспокоена.
Он уже сидел на чарпой в саду, когда я пришла, выглядел болезненным и очень бледным, одетый во все белое.
— Мистер Шарма думает, что если вы не покажетесь кардиологу и что-то не сделаете по этому поводу, это унесет вас меньше чем за год, — сказала я.
Он стоял передо мной и разразился смехом, который звучал особенно жестоко.
— Он прав! — Повернулся, чтобы идти внутрь, затем остановился на мгновение, перед тем как войти в дверной проем.
— Он вполне, вполне прав! — гуру выделял слова, смеясь этим странным смехом, и исчез внутри. Чувствовала оглушение. И холод. Ошеломлена этим насмешливым утверждением, так жестоко брошенным в меня. Сидела одна. Внезапно мне пришло в голову, что каждый раз, когда он проверяет меня или делает что-то важное с точки зрения его Линии (передачи), он всегда одет в белое.

Днями позже, когда он говорил со мной снова, сказала Гуруджи, что заметила это обстоятельство.

— Ты совершенно права, — сказал он и рассмеялся, явно довольный и одновременно забавляясь.
Теперь около 110 градусов в тени практически каждый день, и будет намного больше в мае. Лу — дыхание пустынь — дует горячо и поднимет температуру еще выше.
Завтра перееду в новое временное пристанище, которое Нигам Сахиб нашел для меня. Так что сплю последний раз на террасе Шармы и наблюдаю отсюда последний раз бледную зарю жаркого времени года. Смотрю на небо, которое становится бледно-розовым. Летучие мыши носятся вокруг, черные на фоне неба, одинокие хозяева пространства. Затем каркающие вороны, шумно срывающиеся
с деревьев, и черные индийские ласточки мчатся стремительно с пронзительными криками. Птицы на рассвете прекрасны. Есть одна черно-желтая, со сладчайшим голосом, она поет только на рассвете. Птицы утра, прощайте...
Ночью кошмар: вентилятор жужжит свою сводящую с ума песню, все заключено в горячую, как печь, цементную коробку комнаты, которая теперь моя, у миссис Скотт. Одна дверь, одно окно, открывающееся в битком набитый двор. Двор полон спящих людей. Простыня подо мной мокрая от пота, лежу, как в луже теплой воды.
Снова не сплю. Пот. Не могу даже делать джеп (повторение имени Бога), так страдает тело. У Гуруджи неприве-чаемая, незамечаемая; у меня совсем нет денег.
«Ты приехала сюда страдать, именно страдать», — сказал он вчера, когда мы обсуждали денежный вопрос. И он сказал это мягко, его глаза были полны сострадания, темные и печальные.
Днем сидела одна в темной комнате. Внезапно он вошел и лег на тачат. Слегка удивилась; он никогда не выходил только ради меня. Затем началась сильная активность в сердечной чакре. Что-то происходит, подумала я. Он лежал на спине, глаза закрыты. Прислушивалась к резкой перемене в моем сердце, тихому жужжанию вентилятора, шумам с улицы. В комнате была великая неподвижность и спокойствие. Затем он встал так же быстро, как и вошел. И вышел. Он ни разу не взглянул на меня, не обмолвился ни словом.

Вспомнила его высказывание: «Роза не скажет: «Я благоухаю». Аромат раскрывается сам по себе, это сама природа. Человек, Познавший Бога, никогда не скажет: «Я познал Бога». Все,что емунеобходимо делать,это просто быть. Само его существование раскроет, чем он является...


32
Начало мая Непривечаемая и незамечаемая. Должна заметить, что восхищаюсь, как он владел своим взглядом. Сидела напротив него в комнате. Он лежал на тачат лицом ко мне, едва ли на расстоянии трех футов. Ни разу, даже по ошибке, он не взглянул на меня... Это очень сложно. Как часто решала ни разу не взглянуть ни на кого из аудитории во время лекции, но обнаруживала, что мои глаза блуждают там, к моему раздражению. Но этого никогда не случалось с ним. Даже если я сидела у него под носом.
Он не говорит со мной. Сегодня четверг. У меня осталось четыре рупии, и, похоже, мне придется прожить на них, если мне не дадут денег завтра.
Еще была проблема прикоснуться к сосуду с водой без того, чтобы снять обувь. Он отметил это довольно сурово и затем начал отчитывать меня, когда набрала немного воды, чтобы попить. Была озадачена.
— Но я не приблизилась своей обувью даже близко к сосуду! — протестовала я. — Что за своеобразная гигиена, когда слута, наполняющий сосуд, погружает свои грязные пальцы в него, но мне не разрешается прикоснуться даже к краю стакана, стоя на расстоянии?
— Это наша арийская культура, — заявил он, бросая карты на стол, — они играли в карты, как обычно в это время года. Поняла, что даже его супруга, видимо, считает, что он слишком суров со Мной: она посмотрела на него неодобрительно и сделала раздражительный жест.
Вытянувшись удобно на тачат в саду (который был полит, оттого что было ужасно жарко), он начал доброжела-
тельно говорить со мной снова. Приблизилась к нему, к пустому стулу, и рассказала о странных чувствах, что были у меня в последнее время, когда нахожусь с ним или даже когда просто думаю о нем.
— И каковы они точно? — Он иронично растягивал слова. — Рассказала, что становится все труднее и труднее смотреть на него. У меня появлялось дурное предчувствие где-то в желудке и состояние, подобное обмороку. Это подобие не-бытия;, приводящее в замешательство...

— Довольно-хорошо, — сказал он медленно. — Это весьма, очень хорошо. — И он говорил мне полтора часа о важности времени, о потере времени. Кто теряет время? Те, кто теряет нить, или те, кто не любит!

Пыталась объяснить некоторые состояния, которые были у меня в последнее время, но ум был пуст, заикалась и не могла верно сформулировать предложения. А он рассказывал о многом.
— Ты поняла смысл? — продолжал он расспрашивать. На мгновение мне показалось, что поняла, так и сказала, но дома, в постели, старалась вспомнить и не могла.
— Если золотой стул выставят на аукцион, что произойдет? Люди начнут предлагать цену за него, и тот, кто предлагает высшую, получит его.
Это была ссылка на обучение, конечно.
— Когда ты перед аудиторией, ты хозяин. Ты солнце, никто не может сиять до тебя. Перед своим гуру я был идиотом. Он улыбнулся, глядя на меня пристально.
Пожаловалась, что не могу говорить и связать двух мыслей в его присутствии, и он рассмеялся. Знаю, что он дал мне несколько советов, но не помню их.

10 мая Сидела одна в саду до десяти утра. Бхай Сахиб был в комнате. Спросила разрешения войти и сесть под вентилятором. Пыталась выразить, что ощущала.
— Недоумение! Это, возможно, лучшее определение. Ум не понимает. Он, кажется, задыхается и хватается за то и это, как тонущий человек. Это состояние, близкое к растворению. В конце концов, вы человек, отчего должна испытывать перед вами подобное, это за пределами моего понимания...
Все время, пока говорила бессвязно, запинаясь потому, он продолжал кивать безмятежно. И внезапно поняла, что не боюсь, потому что где-то он поддерживает меня. Должна была бояться, но не боялась, ибо была вера. Растворение. He-бытие. Это смерть для ума. Ум должен бояться: но вполне необычно, он не боялся.
Он попросил меня закрыть дверь и окна, затем отвернулся лицом к стене и ушел в самадхи. Глядя на него пристально, увидела, что он не дышит. Тогда вспомнилось: он говорил недавно, что дыхание иногда отвлекает и мешает продвижению в глубокое состояние.
«Так я просто останавливаю его. Это называется гхат пранаям, внутреннее дыхание. Иногда я не дышу часами. Сердце продолжает биться...»

Комната была неподвижной. Йог в глубоком самадхи и я, потерявшая ум, но полная великого покоя.

— Да? — спросил он, внезапно приподнимаясь и повернувшись ко мне! Пожалуйста, открой дверь!
В то время как отправилась исполнить это, думая, что возможно, он услышал кого-то снаружи (хотя сама не слышала ничего), он сказал: «Сборщик налогов Сахиб».
Но никого не было снаружи. Вышла, оглядываясь вокруг — пустые стулья стояли полукругом на солнце.
— Сад пуст, там нет никого, — сказала я возвращаясь. Он сидел, скрестив ноги, мерцая в свете, который проникал через открытую дверь.
В этот момент, остановилась машина вышел коллектор Сахиб.
— Вы знали об этом до того, как это произошло, — сказала я.
— В этом нет ничего необычного, — усмехнулся Бабу, который завтракал в соседней комнате.
По какой-то причине, которую не могу объяснить, у меня было сверхъестественное ощущение, что обучение принимает другую форму, какой-то перелом впереди.

11 мая Время испытания... Он не говорит со мной. Не спрашивает ничего. Когда жила у Шармы, он часто спрашивал меня, не нуждаюсь ли в деньгах, хотя знал прекрасно, что - не нуждалась. Все, что приходило, отдавала ему, или почти все, ведь мне надо было так немного — иметь крышу над головой и пищу на какое-то время. Удивлялась, что он спрашивает меня. Теперь понимаю почему. Он знал; скоро придет время, когда не будет спрашивать: контраст будет огромным и болезненным.
Конечно, он знает, что взяла взаймы 50 рупий у его старшего сына, когда снимала новую комнату, чтобы заплатить вперед. Жила на картофельном супе. Рис закончился несколько дней назад, также как и мука. Все еще оставалось сколько-то сахара и немного чая.
В пятницу температура была 112 градусов, а вчера, должно быть, больше.

Прошлым вечером было совсем невыносимо, когда они поливали место, куда выносят стулья. Продолжала ходить туда-сюда, уклоняясь от слуги, выливающего ведра воды. Горячий пар поднимался от высушенной солнцем земли. Бхай Сахиб, сидящий на корточках на кирпичном возвышении, организовывал поливку и давал указания садовнику.

Вскоре ушла. Приняла ванну. Съела последние три сваренные картофелины вместе с кожурой и последнюю маленькую пшеничную лепешку.
На крыше был ветер. Молилась мерцающим звездам. Мое сердце было наполнено Им. Вскоре ветер стал силь-
нее, и около девяти вечера поднялась пыльная буря. Облака пыли кружились в воздухе. Никто не двигался. Так и я осталась, где была, укрыв совершенно голову. Не могла подумать, чтобы спустится вниз в горячую, как печь, комнату, которая, должно быть, тоже была полна пыли. Ветер сильными порывами дул всю ночь.
Перевернула постель, стараясь снять простыни. Должна была плотно засунуть их под себя, чтобы не потерять. Когда собрала свои постельные принадлежности на блеклом рассвете, простыни были серыми от пыли.

12 мая Этим утром пришла позже,около восьми. Он вышел почти мгновенно и одарил меня проницательным взглядом и неясной улыбкой. Знала, что он доволен состоянием моего ума — он выискивал беспокойство. Его не было.
Он сидел в сатгуру асане, внезапно у него вспыхнул сияющий взгляд, который означал, что его сознание не в этом пространстве. Он начал начитывать и петь поэмы Кабира и персидские песни. Его голос... Две недели назад, невыносимо было слышать его, это было слишком много для меня... Убегала прочь, шла домой или на базар, таким тревожащим было это ощущение небытия перед ним. Большинство из присутствующих были теперь в дхьяне. Слушали только двое или трое.
— С вашего разрешения, я хотела бы поехать домой. Он повернул голову в моем направлении и своим странным взглядом самадхи пронзил мое сердце, как мечом, со всей своей мощью и магнетизмом.
— Да, да, — он улыбнулся. Но знала, что это была инстинктивная реакция; его не было здесь. Встала и попрощалась, дотронувшись до его левой ноги, и направилась к двери.
— Мои ноги полны пыли; ты уносишь пыль с собой! — Я слышала его смеющийся голос. Он сиял.

— Стать меньше, чем эта пыль с ваших ног, — это правильно, не так ли? — сказала медленно, как загипнотизированная. Услышала _бормотание согласия и одобрение от присутствовавших и ушла, с его звенящим, добрым смехом в ушах и сиянием глаз, часто являющихся мне.


13 мая Сказала ему, кажется, что у него больше могущества, чем несколько лет назад. Он не ответил, его лицо было суровым и каменным. Обдумывая это ночью, почувствовала легкую горечь. Ничего не объяснялось. Он не дает мне ни малейшей убежденности.
У меня есть деньги, чтобы купить полкило картофеля. Снова картофель? Ощущала отвращение, даже думая о нем. Лучше купить немного нимбус (лайм) и выпить с водой. Картофель в этой жаре станет ядом. Так и купила нимбус; половина нимбуса на кружку воды, всего восемь. Думала, что это достаточно хорошо. Болела голова, но терпимо.
Гуруджи не смотрит на меня и не говорит со мной. Надеюсь, он не будет спрашивать ни о чем. Испытание голодом. Вся ситуация и его отношение, кажется, указывают ясно, что так оно и есть. Вполне соотносится с Древней Традицией обучения Йоге. Испытание голодом, и следующее — Приятие Смерти. Что это значит? Полное отречение, конечно. Испытание голодом это не самое последнее, но одно из последних. Должна вынести это любой ценой. Помоги мне! Помоги мне не возмущаться! Помоги вынести! Я решительно продолжаю...

15 мая Пришла к Гуруджи около 7.30 утром. Его не было в саду. Жара была уже невыносимой, воздух без движения.
Позже он сказал: — Ты можешь идти, уже одиннадцать. И затем добавил: — Ты приготовила свою пищу?
Взглянула на него.
— Как много времени занимает у тебя приготовление пищи? — Он посмотрел на меня кротко.
— Очень мало времени, — ответила я.
— Хорошо. Теперь иди!
Ушла слегка озадаченная. Он дал лазейку в случае, если не смогу вынести. Он проверял меня. Или сочувствие? Нет, это проверка. Если бы сказала, что мне нечего есть, это значило бы, что не принимаю благосклонно эту ситуацию. Он предложил бы какую-то пищу мгновенно. Но нет, мой Учитель, преподношу это вам, испытание голодом, и пройду через это, что бы ни случилось. Не умру. И если умру в этом состоянии, это будет значить мгновенное Спасение...
Выиграю в любом случае...

— Нет финансовых трудностей? — спросил он.

Это заставило меня улыбнуться. — Вы спрашиваете меня прямо, и я должна ответить. В понедельник, десять дней назад, у меня осталось только четыре рупии. Продержалась на них так долго, как смогла, и затем начался пост: вода и немного сока нимбус, затем просто вода. Но разрешите мне продолжить. Это не лишения. У меня нет даже чувства голода. Не собиралась сообщать вам об этом, если бы вы не спросили.
— Нет, ты должна была рассказать мне. Я забыл совершенно.
— Не могу поверить в это и не верю, — я рассмеялась. — Если вы человек, каким я вас знаю, вы должны были знать. Были маленькие знаки, что вы знали.
Он не ответил прямо, но сказал: — Иди к моей жене. Она даст тебе что-нибудь поесть, а завтра я дам тебе 10 рупий.
Вышла во двор, и его супруга поставила несколько блюд передо мной. Взяла только чапати и немного дахл. Понимала, что после поста 'опасно перегружать желудок. Кроме того, я не была голодна...
Итак, он дал мне 10 рупий!

33
16 мая Невыносимо смотреть на него, это причиняет такую боль, боль где-то... Бывают времена, когда не могу вынести его смех.
- -Сегодня во время беседы с другими он поглядывал на меня время от времени. Серьезно, глубоко, прямо в мою душу. Был неземной свет в его прозрачных ореховых глазах: подобно каплям воды, танцующим в солнечном свете, незнакомый огонь вспыхивал внезапно в его глазах, в этих глазах, которые должны были видеть три мира...
Ощущение небытия рядом с ним углубляется, увеличивается сильнее.

17 мая Пришла туда в 6.45 утра. Его брат вышел тотчас и сообщил мне, что у него был ночью жестокий сердечный приступ. Дали кислород. Приступ был хуже того, что был у него не так давно.
Он лежал на тачат посреди двора. Его лицо было бледным, полным глубокого покоя. Казалось, он спит. Мое сердце бросилось к нему в безмолвной тоске. Его супруга взглянула на меня с такой тревогой в своих темных глазах, что почувствовала к ней глубокое сострадание.

Неожиданно ощутила великий покой. Знала, он не может еще уйти.

Через некоторое время он повернул голову в моем направлении и поманил пальцем.
— Ты в порядке? — прошептал он едва слышно. В горле комок, не могла говорить. Он кивнул. — Моя супруга и дети присмотрят за тобой, — сказал он и повернул голову в другую сторону. Я стояла мгновение, глубоко озадаченная этим заявлением.
— С вами все будет хорошо, — сказала я быстро, не зная, что думать.

18 мая
Около двух ночи не могла спать. Быстро оделась
Улица полна лающих собак, рыскающих опасными стаями.
У него все было спокойно. Маншиджи спал в саду, и слуга тоже. Села около двери напротив стены в суфийской молитвенной позе, начала делать джеп. И мысли о том, что он имел в виду, не оставляли меня в покое.
Около четырех утра проснулся доктор, измерил ему кровяное давление, дал лекарства и ушел.
Слышала, как Гуруджи спросил Равиндру: — Когда Мем Сахиб пришла? — Тот ответил, что в два утра. — Пусть сидит здесь», — укалывая на стул рядом с кроватью. Он повернулся на другую сторону спиной ко мне. Ушла около пяти утра.
Была у него в семь утра. Он уже был в комнате. Стояла у двери и смотрела на него совсем недолго, на расстоянии. Он медленно повернул голову в моем направлении и посмотрел одним долгим глубоким взглядом. Отвернулась и быстро вышла. Задыхалась; слезы бежали по моему7 лицу. Такое было страстное желание. Не уходи, молило мое сердце. Я тоже уйду, что станет со мной?
Весь день прошел в тревоге. Доктор пришел в 12 дня и сделал электрокардиограмму.

20 мая Ходили с Равиндрой к специалисту-кардиологу. Там мы узнали, что только правая сторона сердца работает, и он серьезно болен.
— Эта ночь была безнадежной, — сказал он вчера. Что он хотел сказать?
— Моя семья позаботиться о тебе, — сказал он снова. Имел ли он в виду: здесь моя ответственность заканчивается?

Когда вижу большую сияющую звезду, восходящую на востоке, знаю, что рассвет близко. Бунгало Гуруджи лежит на пути восходящего солнца. Огромная звезда над ним. Это знамение? Как только открываю глаза, внезапно возникает желание, подобно пламени, сжигая ужасным томлением. Молюсь под мерцающим бархатом индийского неба о ^том, чтобы мое сердце могло вынести боль.


25 мая Неделя ползет и ползет, кажется, никогда не закончится. Вижу его на мгновение издалека, здороваюсь с ним. Он официально кивает, иногда не замечает меня. Затем иду и сажусь в дверном проеме или где-то, где могу найти немного тени. Температура 117 градусов. Как сильно он должен страдать в этой жаре. Если бы могла взять его страдание на себя. Разреши, чтобы мое горе принесло облегчение ему. Хоть немного. Сломленная женщина, усталая, чувствующая себя больной. Смерть была бы лучше. Дует обжигающий ветер, невыносимо жарко.
Вернуться на Запад. Какая от этого польза? Стану неудачницей. Его семья, ученики — у всех есть что-то или кто-то, что их поддержит, но у меня не останется ничего. Уеду в Гималаи. Знаю, это будет означать постепенное умирание. Но какой у меня выбор?

26 мая Когда пришла около семи утра, он сидел в кресле, вытянув ноги — такой слабый, такой бледный. Мое сердце содрогнулось.
— Как ты? — спросил он внятно. Ответила, что моя простуда намного лучше, и села напротив него на тачат.
— Но как вы?
— Лучше, — он кивнул слегка. Он был так слаб, и он был в самадхи. Скоро он вошел внутрь, двигаясь с трудом, почти упал на пороге комнаты. Равендра кинулся помочь ему. Несколько минут спустя он лежал на спине, двигая руками, как если бы следовал неслышному ритму. Ушла, попрощавшись с ним.
Несколько дней назад он сказал: Невероятное страдание ума и тела необходимы, чтобы стать вали. Абсолютную Истину трудно постичь. На тонком уровне Мастер будет настраивать против себя, и затем подвергнет ученика суровому испытанию. И если он примет это, думая: «Я не могу сделать больше, только умереть, — тогда он готов к высокому состоянию».
Испытание Принятием Смерти. Милосердный Боже, как одинока дорога.

28 мая
Вчера днем комната была полна людей, все говори-

ли. Сидела у его ног. Протянула свою руку и очень-очень нежно дотронулась до его правой ноги. До лотосовых ступней Гуру. Милосердный Боже, даруй ему время помочь мне дотянуться до него, когда его не будет больше!

Состояние его крови ухудшилось, несвертываемость выросла вдвое. Но они кормят его всевозможной неправильной пищей — покорас и пури, все жареное, а я не могу сказать ничего, пока доктора не запретят.
Он прогуливался немного утром, но в ногах не было устойчивости, затем он был в другой комнате в глубоком самадхи. На мгновение он открыл глаза и увидел меня. Сложила свои руки в приветствии. Неожиданная, прекрасная улыбка осветила его бледное лицо. Это все. Но мне этого было достаточно. Я обрела покой.

30 мая
Вчера днем пришла в 4.30. Его супруга сделала мне
знак войти в переднюю комнату. Она была темной. Села там, делая джеп. Неожиданно вошел слуга и закрыл открытые двери и окна. Слышала голос Гуруджи, приказывающий закрыть все. В следующее мгновение ощутила удар бури в бунгало.
Здание содрогнулось, как если бы от взрыва и задрожало, в мгновение ока стало темно. Тропическая пыльная буря, подумала я, и хотела посмотреть на нее снаружи. «Войди со мной»; — сказал Равиндра, удерживая дверь от порывов ветра. .
Двор уже покрылся пылью, и было совершенно темно. Небо стало непривычно бордовым. Угрожающий темно-красный свет, который стал скоро ярко-желтым. Воздействие бури на деревья было ужасным. Дерево ашоки опасно сгибалось и дрожало, весь мир был в безумном вихре серого хаоса. Была так очарована, что не беспокоилась, покрылась ли пылью. Это был самый сильный ураган, который видела в Индии до сих пор.
В передней комнате Гуруджи сидел на корточках на тачат, охватив голову обеими руками, как если бы от боли. Все эти перевороты в природе ощущаются намного сильнее, когда кто-то так болен. Мое сердце стонало от мучительной боли за него.

1 июня Утгром пришла туда, и на сердце было тяжело от какой-то надвигающейся беды, своеобразного страха. Он был на тачат в саду. Много людей сидели рядом с мрачными лицами. Узнала позже, что тошнота началась снова. Лекарства, которые давались ему от сердца, поразили его увеличенную печень. Он посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, который заставил почувствовать себя совсем ничем рядом с ним.

2 июня
Сидя на большом стуле, супруга напевала Рамая-
ну. Ученик массировал его ступни. Традиционная индийская сцена. Небо покрыто облаками, и бледный свет идет из дверей и окон. Женский голос, звенящий ритм песнопения, глубокая преданность молодого мужчины, жужжание больших мух, трескотня бурундуков... И аромат Индии: пыль, какое-то далекое экзотическое благоухание фимиама (ладана) и цветов...
Затем вошел человек и говорил около часа громким, враждебным голосом. Гуруджи тоже говорил довольно много. Что за страдание знать, что каждый вовлекает его в разговор, а беседа выматывает его до предела. Он умрет, думала я.
3 июня Почему-то у меня было ощущение, что он заканчивает свои земные дела. Это было только ощущение. У меня не было никаких доказательств, но этим утром он разговаривал шепотом со своей женой. Услышала слово мем-сахиб, так они обсуждали что-то имеющее отношение ко мне. Он упомянул и слово шишья, возможно он только проверяет меня.
10 июня Утром, когда пришла, он принимал ванну около водопровода в саду. Он простудится, подумала я, и простуда станет его смертью. И снова для меня это жесткое, холодное, каменное лицо. И одет он во все белое. Возможно, он думает, что буду говорить с ним, но последнее время у меня нет такого желания.
11 июня Мы были в комнате одни. Он выглядел суровым, но не недружелюбным. Возможно, попытаюсь поговорить с ним. Склонилась вперед.
— Можно говорить с вами?
— Хмммм? — Он повернул голову ко мне, с бездумным выражением, как есди бы притворился непонимающим. Мгновенно мое сознание покинуло меня. Как бы то ни было, начала говорить напряженным, неестественным голосом:
— Эта боль... Эта ужасная боль, которая высушивает мое тело. Желание днем и ночью приводит меня к физической боли и заставляет ощущать себя такой слабой, это своеобразное патологическое состояние. Почти кричу все время.

Затем появляется это ощущение небытия. Я ничто рядом с вами. Это не оттого, что считаю вас настолько великим, это может быть лестью, эго все еще здесь. Это не то, что имею в виду. Но в этом ощущение небытия присутствует НИЧТО... Только это, ничего больше, пустота! Когда говорю с вами, как теперь, например, знаю, что это я говорю, но когда просто сижу здесь в тишине, замечаю, что здесь только вы, кажется, что никого больше нет здесь. Пожалуйста, скажите, это отречение?

Он оставался неподвижным, пока я говорила. Он не говорил. Мала начали медленно скользить в его пальцах. Это были те самые, которыми он пользовался в особых случаях, принадлежавшие его Гуру Махараджи. Определенно что-то происходит...
20 июня Утром его дыхание было затрудненным, а голос хриплым. Он простудился. Он никогда никого не слушает. Утром, например, он стоял в дверном проходе на сильном сквозняке, одетый только в тонкую нижнюю трикотажную фуфайку и в легкое лонгхи.
— Трудные времена, — сказал он внезапно, — так или иначе пройдут.
Мое сердце быстро забилось от радости.
— Но мне кажется, что трудные времена только начинаются. Это растущее желание приведет куда-то...
Быстрая добрая улыбка пробежала по его лицу.
25 июня На запаДе солнце садилось в море мерцающих золотых облаков. Весь мир, казалось, озарился ярким золотом и изменился из-за него. Должна была пересечь чоураха (площадь), чтобы дойти до лавки пекаря. Перед тем как войти, остановилась и обернулась, и увидела прямо поперек чоураха великолепную радугу, настолько чистую, яркую, светящуюся на фоне золотого неба, и я должна была пройти прямо под ней. Постояла немного, очарованная. В России существует примета — у того, кто пройдет под радугой, исполнятся просьба или желание, если они есть. Это знамение! Мой учитель сказал мне, что мои тревоги пройдут. Не думаю, что когда-нибудь была так счастлива... таким особым счастьем, никогда прежде не пережитым...
30 июня Глубочайший покой. И почти упала, приветствуя его. И ощущение небытия рядом с ним представляется таким счастьем. Он отдыхает, его глаза закрыты или открыты, а я сижу, согнувшись пополам (удобная для меня поза в его присутствии), под дуновением двух вентиляторов. Он и я одни где-то, где нет ничего, но только покой...

В последнее время это становится все более и более восхитительно. Глубокое счастье хлынуло откуда-то изнутри. Из глубочайшей пучины... Также дома, когда думаю о нем, оно охватывает меня... мягко, нежно. Блаженство не-бы-тия, несуществования вовсе. Трудно поверить, пока не переживешь это. Так великолепно «не быть».

15 июля —Нет ничего, кроме небытия, — сказал он вчера. И то, как он сказал это, повторяя с ударением, отозвалось, пробуждая мое сердце, заставляя меня думать, что это самое великолепное выражение, и это обрадовало меня.
Говоря об этом поразительном состоянии небытия, заметила, что в начале это было просто ничто. Позже появилась своеобразная печальная радость с огромной потребностью в нем. Но теперь это просто прекрасно, ощущение слишком новое и трудное для анализа.
— Иногда подозреваю, что это чувство небытия может привести тело к смерти.
— Тело может умереть, ты никогда не умрешь, — ответил он.
Он рассказал мне много важного о Династии Накшбан-дийа. На мой вопрос, есть ли и в Династии Чиштийа Па-_ рам Пара (духовная преемственность), он ответил:
— Да, конечно, есть. И во всех Суфийских Системах требуется подчинение Учителю. Чиштийа очень магнетичны, ибо многое совершают через физическое тело. Поэтому тело становится очень магнетичным. Тело притягивает тело, а через него душу. В нашей Системе душа притягивает душу и душа говорит с душою. Чиштийа необходима музыка, например, без музыки они не могут совершать ничего. Им необходимы церемонии, иногда дыхательные практики и другое. Нам не требуется ничего. У нас нет ограничений. Музыка — это неволя. Поклонения, молитвы, когда происходят коллективно, могут также стать неволей. Но мы свободны. Мы идем к Абсолютной Истине в молчании, ибо она может быть найдена только в тишине, и она есть Безмолвие. Потому мы называемся Молчаливыми Суфиями. Если какие-нибудь практики даются, то они всегда выполняются в тишине.
Затем спросила, создается ли в Система Чиштийа любовь, как в нашей Системе.
— Нет. Это происходит только с нами. Ни у кого больше нет этого метода.
16 июля Утром мы сидели друг напротив друга в совершенной тишине. Он сохранял свое выражение дэвика. А я про-

сто смотрела и смотрела, лишенная дара речи и с огромным почтением. Позже, в комнате, он произнес несколько слов, и это дало мне возможность сказать: — Это ощущение небытия усиливается и углубляется. Оно так глубоко, что мне необходимо только сознательно сохранять ум в нем, это невозможно описать.

Взглянула на него и увидела, что его глаза закрыты, его лицо было вырезано из камня. Знак мне прекратить разговор. Так и поступила. Склонила голову к коленям, и оставалась так...
За последние недели не было ничего, о чем можно было писать. Ходила туда, сидела, погрузившись в небытие. Этим вечером он был в очень глубоком состоянии. Божественное сияет через его хрупкую человеческую форму, когда он в самадхи.
18 июля Мы сидели снаружи, были сумерки. Свежий ветер дул после жаркого и душного дня. Было очень приятно. Какой-то старый человек расспрашивал про меня и предложил мне свой стул.
— Нет, — сказал Гуруджи, — она предпочитает сидеть на этом деревянном стуле, ей необходимо жертвовать собой любым образом.
Затем он продолжил рассказывать старому человеку, что первый раз я оставалась с ним почти два года, затем вернулась и проделала большую работу. И он улыбнулся своей необычной, загадочной улыбкой.
— Что-то было в ней, и она должна была вернуться. Теперь она останется со мной до... — он остановился.
— До тех пор, пока не достигнет совершенства? — спросил старый человек. Он тихо покачал головой.
— Кто я такой, чтобы совершенствовать кого бы то ни было? Это может только Бог.

34
24 июля ТРетий День с тех пор как мой Шейх оставил свое физическое тело... И я до сих пор не в состоянии поверить в это...
Когда нахожусь у него, кажется, что в любое мгновение услышу его стремительные шаги, звенящий голос, смех...
Всего немного дней назад подумала, что со времени последнего сердечного приступа у него изменился голос. Размышляла над этим утром, прислушиваясь к его голосу в соседней комнате. Но вечером он пел старому человеку персидские песни, и его голос был чистым и подобным колокольчику, каким знала его всегда.
И, взглянув на него, так надеялась, что он переведет немного для меня, но он не перевел... Это было в последний раз. Никогда снова...

До последнего момента он совершал обычные, заурядные дела. В то время ни у кого не было даже малейшего намека на то, что произойдет. Днем 20-го он вышел в сад и стоял, беседуя с теми, кто пришел. Стулья еще не вынесли, начинало слегка моросить. Вышло солнце, все еще моросило. При таком состоянии бывает радуга, — подумала я. Искала ее, и она появилась между деревьев на юго-востоке.

— Шейх, Бхай Сахиб, пожалуйста, посмотрите! — закричала я. — Посмотрите на прекрасную радугу! Пожалуйста, идите сюда, отсюда вы можете увидеть ее! — Он улыбнулся и подошел, встав рядом со мной. Улыбаясь, он смотрел на нее и говорил что-то на хинди всем другим, они обсуждали сказанное. Цвета были очень яркими.
— Здесь две радуги, — сказал Вирендра. — Двойная радуга!
Прямо пересекая небо по направлению к юго-востоку, были две великолепные радуги; казалось, они охватывают горизонт от одной стороны к другой. Одна очень яркая и сияющая, а другая выше, бледнее, тонкая, воздушная; но обе совершенно параллельны одна другой.
Я не заметила ничего необычного. Мне не пришло в голову взглянуть и рассмотреть, все ли цвета есть. Но Сатендра на следующее утро сказал, что его отец вошел в комнату на мгновение и сказал своей супруге: «Смотри, Великий Художник, что за великолепные цвета он нарисовал... Но желтый цвет пропущен...»
И ночью, когда Сатендра массировал ему ноги, он внезапно сел, его глаза сияли, и сказал, как будто разговаривая с собой: «Желтый цвет отсутствовал... мой цвет исчез...»
Еще в этот день был один из тех исключительных закатов, и я долго разглядывала его меняющийся цвет. Затем заметила нечто редкое, никогда в моей жизни не виданное прежде, — маленькие, безупречно круглые облака стояли без движения прямо над бунгало, видимо, очень низко. Они были наичистейшие, нежно-аметистовые и от заходящего солнца окруженные огромным разливом оранжевого и розового. Внезапно поняла, к моему удивлению, что это были не облака, но совершенно круглые пустоты пространства в окружении облаков, подобно маленьким окошкам, через которые была видна голубизна неба. Они постепенно меняли форму, становясь бледно-голубыми, и можно было отчетливо видеть, что они на самом деле — отверстия, а вовсе не облака. Тонкая, ярко-малиновая пелена, отраженная облаками, делала сине-черное небо безграничным, чистейшим, розовато:лиловым.

Неожиданно весь сад, нет, целый мир, казалось, озарился невероятным золотисто-розовым светом. Поднялась и отошла подальше, остановилась у двери, чтобы полностью

охватить золотой сад в этом необычном и почему-то зловещем свете. Он сидел здесь, белое одеяние сияло, его кожа тоже. Его ученики сидели вокруг него. Он выглядел подобно золотому Дэва. Такая восточная сцена, какую можно увидеть только во снах. Она была невероятно прекрасна. Белые стены бунгало отражали, подчеркивали и усиливали впечатление. Это была до такой степени Индия.
Про себя подумала: «Как прекрасно вы выглядите в этом золотом свете, ваша кожа, кажется, освещена им изнутри».
Он взглянул на меня, но его лицо было серьезным, и он смотрел далеко в ослепительный свет, мерцающий в заходящем солнце. Его необычные глаза имели выражение, которое не могу объяснить, и были в точности отражением облаков, неба и цвета. Тогда я не знала, что Великий Художник нарисовал небо в Великолепии и искупал сад в Золотом Свете, ибо ВеДикая Душа Золотого Суфия покидала этот мир навсегда.
Это был его последний закат, последнее приветствие — никогда он не увидит еще один. У него никогда не будет другого физического тела, это было последним. Так Природа приветствовала своего Великого Сына в последний раз...
В обычное время поднялась, чтобы идти.
— Хочешь уйти теперь? — пробормотал он.
— С вашего разрешения, — ответила я, и он кратко кивнул. Мое сердце сжалось... Было что-то... Как если бы... Как если бы подобие сожаления в его голосе... Ощутила тревогу. Не знала, что это его последний вечер...
Ночь была прохладной. Спала довольно хорошо. Проснулась рано, было еще темно. Почувствовала глубокую ясность.
Направляясь к нему, среди движения делового утра, гама детей, идущих в школу, без цели блуждающих коров, рикшей, несущихся с огромной скоростью, дерущихся псов и неба, покрытого белыми облаками, осознала, что ощущение небытия теперь не только в его присутствии. Оно пребывает со мной... Я ощущаю себя так перед Богом, пе-
ред жизнью. Это, похоже, должно стать самым моим существом.

Он вышел. Его торс был обнажен, и он начал прогуливаться туда-сюда на возвышении из кирпичей, затем он сел. Его супруга вышла и обсуждала что-то, ему передали газету. Я принесла его очки. Он начал читать; в последнее время он читает газету каждое утро.

Мусульманин брадобрей вошел в ворота. Стул Гуруджи поставили в тень мангового дерева, и началась церемония стрижки волос и бороды. Оттого что это была особая церемония, любила наблюдать ее.
— Немного здесь, и здесь, и здесь, — повторял он, указывая на места, которые он хотел, чтобы подстригли или": побрили еще больше, или друтим образом. Я развлекалась. Бедный парикмахер, думала я, это уже продолжается около часа, задавала себе вопрос, сколько он собирается заплатить ему? Заплачу, решила я.
— Сколько это стоит? Пожалуйста, разрешите мне заплатить.
Он улыбнулся: — Положи на стул столько, сколько ты думаешь, он должен получить.
Так я и сделала. Он снова улыбнулся и, поворачиваясь к брадобрею, который все еще укладывал все свои принадлежности обратно в ящик: — Здесь твои деньги.
Брадобрей ушел, рассыпаясь в благодарностях.
Когда пришла днем, он возлежал на тачат, оживленно беседуя, рассказывая историю своей супруге, сыновьям и брату. Все сидели в комнате. Не заметила ничего необычного. Помню, подумала только, что он говорит слишком много, это повредит ему...
Вдруг нас попросили выйти. Закрывая за собой дверь, поинтересовалась у его брата, чувствует ли себя Бхай Сахиб хорошо.
— Нет, — ответил он, — он не чувствует себя хорошо. Не была по-настоящему обеспокоена. Через несколько
минут дверь открылась. Подождала немного, затем вошла
в комнату. Он сидел на корточках на краю тачат, держа свою голову обеими руками.
— Можно мне войти? — Он холодно посмотрел на меня не ответив. — Ваш брат сказал, что вам нехорошо.
Он повернул голову в противоположную от меня сторону и быстро кивнул. Но я успела поймать проблеск такого сострадания и заботы, и это озадачило меня. Сохраняла спокойствие. Вошла его супруга и села напротив, смотря на него с беспокойством. Слышала, как он сказал ей на хинди: «У меня большие сложности с дыханием».

Действительно, его дыхание было быстрым и явно болезненным. Сердечная астма, подумала я, начала тревожиться. Бабу послали за доктором. Видела, что он заметно огорчен. Тело, казалось, трудилось над каждым вздохом. Спросила его: «Могу ли пойти за доктором Рам Сингхом?» Это был специалист-кардиолог, который помогал ему в течение всех предыдущих сердечных приступов. Он сделал неопределенное движение правой рукой, как будто говорил: «Что за польза?»

Его супруга сказала: «Да». Я быстро поднялась. Вирендра сказал, что тоже пойдет.
Путешествие казалось бесконечны:.: л.тз .-;:.• обоих Небо было тяжелым и серым от облаков. Доктор Рам Сингх, к счастью, был дома. Он вышел тотчас и повез нас на своем автомобиле.
— Это удар справа, в то же время этот же удар затронул левый желудочек. Также присутствует сердечная астма.
Подошла к боковой двери. Гуруджи лежал, его локоть был на подушке, поддерживал голову правой рукой. Стояла за дверью несколько секунд. Мои глаза, мое лицо, должно быть, выражали, что все мое существо взывало к нему. Мое сердце было полно страха. Не поднимая головы, он посмотрел на меня долгим, неулыбающимся взглядом, опустил глаза на долю секунды и затем снова взглянул.
Это был взгляд божественного возлюбленного... Мое сердце остановилось, как пронзенное. Даже тогда не осоз-
нала, что это был его последний взгляд. И это был особый взгляд, предназначенный мне...
Доктор вошел и сделал инъекцию.
Сидела снаружи с другими. Вирендра сказал, что сейчас он спит.
Внезапно мы услышали странный звук, подобный рыку. Вирендра стоял рядом с дверью. Присоединилась к нему. Увидела, что Равиндра, его старший сын, сидел на кровати перед ним, поддерживая его.
Взглянула на Бхай Сахиба, полуподдерживаемого подушками. Увидела к своему удивлению, что его живот поднимается вверх и вниз странным, необычным образом, работая, как кузнечные мехи. Обратила внимание Вирён-дры, чьи огромные темные глаза были широко открыты в страхе, на это.
— Он вдыхает животом, — ответил он. Мне это не понравилось. Чувствовала, что это совсем ненормально. Его супруга вошла в комнату с несколькими женщинами, издала пронзительный крик и упала на его кровать, громко плача. Вирендра бросился в комнату, один раз взглянул на него и вышел, пятясь назад.
— Он умер! — кричал он, — Он мертв!

Вбежала в комнату. Он лежал навзничь, огромный в руках Равиндры. Его лицо было опухшее от усилия и красное... Вышла остолбенев. Так много людей устремилось внутрь: казалось, они появились внезапно, их не было здесь прежде... Умер? Не могла поверить в это... Как это возможно?

Женщины начали завывать, как голодные волчицы на луну. Думаю, это ужасный обычай: такой ужасный и такой бесполезный шум. Определенно, он не мог быть мертв...
Но он был.
Вошла внутрь и опустилась на колени у основания тачат и прижала лоб к его ступням. Их холод, казалось, обжигал мою кожу. Лампу поставили в нишу, где он хранил свои книги. Это было единственное освещение, и в тусклом свете его лицо казалось чужим, больше не принадле-
жащим этому миру. Я продолжала входить и выходить. Теперь в комнате все было тихо.
Ушла домой в 11 и проплакала, пока не уснула, но в моем сердце была тишина и внутренний покой...
На следующее утро пришла около пяти. Села снаружи с другими. Когда стало достаточно светло, приблизилась к боковой двери и вошла внутрь комнаты. Но, к моему удивлению, увидела, что его лицо приобрело улыбающееся выражение. Странная, мистическая улыбка с закрытыми губами. Таинство pax aeternam (вечного покоя)... Это было так прекрасно, так неожиданно, что я не могла оторвать глаз от его лица. И мое сердце билось так неистово, что я слышала его биение во всем моем теле... Нежный изгиб его губ... Борода, которую подстригли вчера с такой заботой и вниманием... Его великолепный лоб.
«До свидания, Шейх. Больше никогда», — кричало мое сердце.
Хотела остаться, но если должна буду сидеть на полу среди всех женщин, то не увижу его лицо. Так продолжала входить и выходить, смотря жадными глазами, стараясь запомнить его лицо навсегда, пока мое физическое тело будет существовать... Это лицо, такое прекрасное, такое безмятежное, настолько наполненное внутренним покоем...

Похороны были около часа дня. Много людей сидело снаружи, сад был заполнен толкающейся, болтающей толпой. Затем все мужчины, члены семьи, вошли внутрь мыть его. Мы слышали доносящиеся из комнаты причитания и плач. Когда он был одет, женщин проводили внутрь, и страшное завывание началось снова, доходя до крещендо. Его лицо было также спокойно, улыбаясь загадочно, ласково, но в нем уже было некое подобие отдаленности, «ухода прочь».

Профессор Батнагар сказал мне: «Мужайся! Он не умер, они поднимают шум из ничего». Я улыбнулась. Это была правда. И за исключением увиденного мельком, когда они
спускали его в могилу, это был последний раз, когда видела его лицо...
Не помню момента, когда мы добрались до Самадхи. Он хотел быть погребенным у ног своего отца. Заметила, что его могила намного глубже, чем на Западе. У нее ниша, похожая на выдвижной ящик, для того чтобы положить туда тело, которое позже будет запечатано кирпичами, до того как будет засыпано землей.
Был такой покой вокруг, так много солнечного света; широкие индийские равнины и ветер... Шейх, мой Шейх...
— Снимите покров с его лица, — сказал кто-то. На секунду мелькнуло это безмятежное лицо, которое казалось таким свежим и просто спящим... И затем все было окончено, кроме звука влажной земли, падающей вниз.
Шейх, мой Шейх, продолжал повторять мой ум. И небо, прозрачное, с белыми облаками. И хорошо пахнущий ветер. Взяла немного земли, благословенной земли с могилы Святого... Она воплощает для меня ваше тело... Но вы, вы для меня будете жить вечно...




<< предыдущая страница   следующая страница >>