prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 19 20 21 22
СОЛЁНЫЙ ВЕТЕР ПО ПОНЕДЕЛЬНИКАМ


Отвесная скала отсекла меня от ущелья. Она выдава­лась над узкой полоской песка и мелких камешков, которую я вот уже вторую неделю зову пляжем. Это мой «собственный» пляж, и всякий случайный чело­век мне ни к чему, хотя их и было-то всего трое - случай­ных. Парень с девушкой, забредшие сюда из Пицунды пофотографироваться, и пожилая женщина. Пришла в ущелье купить мёду, да жарко, решила окунуться.

А так я одна. Живу в трёх шагах от пляжа, в ущелье, в большом доме, намертво вдавившемся в поросшую орешником и мимозой гору. Этот дом купили мои доб­рые знакомые себе на радость, но - человек предпола­гает, а Бог располагает: нежданная, длительная ко­мандировка за рубеж отодвинула радость обживания дома. Попросили похозяйничать - год, два, кто знает, сколько...

Не спеша, по глотку пью я своё желанное одиноче­ство. Вот и сейчас чередой выстроились «неотложные дела». В череде той царит деликатность и предупреди­тельность. Именно так деликатны и предупредитель­ны бываем мы, когда никуда не спешим, когда никто не посягает на наши права и удовольствия.

Маленькой чёрной точкой в синеве волн храбрая лодчонка. На ней мои знакомые рыбаки Павел и Акоп. Вечером, если с уловом, они окликнут меня с улицы и предложат нежно-розовую, почти перламутровую ба­рабульку.

- Её коптить можно, жарить, а уха из неё!.. - ска­жут.

Я возьму с благодарностью и приглашу их на ча­шечку кофе. Откажутся. И только когда уйдут, вспом­ню, что в Абхазии не принято входить в дом к женщи­не, если она одна. Долго смотрю на далёкую лодчонку. Хорошо бы - с уловом...

Кроме приятного «дела» всматриваться в морскую синь, есть у меня ещё одно - отыскивать под ногами небольшие ракушки. Не каждая меня интересует, а только та, в которой есть дырочка. Придумала я сде­лать штору из таких ракушек и повесить её между сто­ловой и кухней. Должно быть очень необычно, поиск ракушек вдохновляет. Под ногами вижу маленькую, причудливо изогнувшуюся в форме кавказского кув­шина для вина. Да, да, вот и крошечная дырочка, про­битая морской «дрелью», мне в утешение. На штору, ещё одна, с миру по нитке...


А ещё мне надо повернуться спиной к морю и вгля­деться в отвесную скалу. Люблю удивляться храброс­ти деревьев, вцепившихся корнями в скальную плоть. Изогнувшись стволами, они тянутся в небесную высь, весело шелестят листвой и не горюют, что нескладны и уродливы. В их жизни главным стало небо. И в этом зримом философском постулате так много видится, сравнивается, постигается. Много дел... А солнце, за­вершив свои дела, нацелилось на покой за потемнев­шую сосновую рощу. Посидеть ещё?

Что-то ласковое, тёплое касается ноги. Шарик! Он лежит рядом и легонько бьёт хвостом по моим пляж­ным шлёпанцам. Преданные собачьи глаза. За две не­дели мы научились понимать друг друга. «Хватит, -говорит его взгляд. - Неплохо бы и перекусить».

Оставляю свои дела. Завтра, даст Бог, новый рас­свет и я долюбуюсь, додумаю, доделаю. «Пошли до­мой, Шарик». Он поднимается тяжело и неуклюже, старый, измотанный жизнью пёс. В этом доме в ущелье он живёт очень давно. Сосед напротив, уже отец двух детей, помнит, как мальчиком ходил с Ша­риком в горы за дровами. Другой сосед, уже при вну­ках, принёс Шарика в этот дом беспомощным щенком. Лет Шарику много, по собачьим меркам очень много.

У меня в детстве никогда не было собаки. Я и не просила, обходилась как-то, не лила слёзы в мате­ринский подол: «Купи щеночка». Может быть, по чёрствости сердца, но людей, рыдающих над кошачь­ими и собачьими судьбами, собирающих бездомных котят, потерявшихся попугаев, я не понимала, искренне считая, что любовь, отданная собаке - это любовь, недоданная человеку. Поэтому уже во взрослой жизни дальше рыбок в аквариуме не подни­малась. И опять без всякого ущерба для самосозна­ния. Нет и не надо.

Первый раз я приехала в этот дом в прошлом году, на недельку. Шарик встретил сдержанно, посмотрел устало, для приличия вяло помахал хвостом. Кормила я его больше по необходимости, а уехала вообще с лёгким сердцем. Шарика в моей жизни не было.

Бывшие хозяева продали дом, а собаку оставили. Сами они уехали к детям в Сочи, а куда им ещё пёс ста­рый, больной, слегка подтаскивающий правую лапу. Шарик остался. Дом его детства, его юности, его зре­лых собачьих лет стал домом его старости. Только в отличие от лет прожитых, старость его была одино­кой. Наверное, тогда, в первый мой приезд - теперь я понимаю это - Шарик переживал глубокий стресс от человеческого предательства. Он мало двигался, поч­ти не выходил из-под лестницы, подолгу лежал, ел не­охотно, будто делал одолжение. Страдал. Но мне ли догадываться о его страданиях? Вырвалась на недель­ку, успеть бы порадоваться солнышку, морскому прибою и вечернему фейерверку светлячков. Мы не смотрели в глаза друг другу. Я по равнодушию. Ша­рик - щадя мои праздничные чувства.


В этот раз он встретил меня уже радостно. Бо­ком, боком, он теперь всегда ходит так, подошёл, потёрся о дорожную сумку, ткнул в колени нос, за­глянул в глаза. Я увидела в них благодарность и на­дежду. Жить в пустом доме одному тоскливо, и хоть соседи не давали умереть с голоду, мочили в воде засохшие хлебные корки, но всё-таки один. А тут -дождался.

Утром он уже суетился во дворе, боком, боком, ждал меня к завтраку. Завтрак у Шарика получился царский - несколько кусочков подсохшей колбасы, остатки бульона. Ел жадно, сосредоточенно, но не то­ропясь, с достоинством.

- Пойдём, Шарик, на море...

Слово «море» ему, состарившемуся в ущелье при­брежного посёлка, всё равно, что бальзам на душу. Шарик окунулся в воспоминания давней курортной жизни. Уж кто-кто, а он-то повидал на своём веку отдыхающих. Бывшие хозяева держали в сезон по тридцать человек одновременно. Удивительные были времена! Шарика баловали, кидали со стола вкусные кусочки, а уж кости и рыба в его меню не переводились. Сколько восторгов в свой адрес он слышал, сколько рук ласкали его! Шарик был молод и лёгок на подъём. Среди окрестных собак он слыл самым умным и злым, не подпускал к воротам дома никого чужого. Отдыха­ющие в счёт не шли, они хоть на недельку, на две, но становились своими. Лаял Шарик раскатистым басом, грозно оголял свои немаленькие клыки. Особенно не жаловал болтавшихся по ущелью собачек. Зачем бол­таться, у собаки должен быть дом, который надо охра­нять. Шарик рвался и негодовал, иногда даже прикусы­вал от досады металлические прутья ворот.

Любимец публики. Отдыхающие с вечера спорили, с кем идти Шарику на море. А он иногда, дабы не се­ять рознь, оставался дома, вальяжно разваливался в холодке под лестницей - сытый, ухоженный. Детей не очень любил. Они, бывало, затаскивали его насиль­но в воду, а Шарик этого терпеть не мог. Он упирался лапами и изо всех сил старался не показать клыки, хо­тя очень хотелось... Не мог он объяснить несмышлё­ным этим насильникам, что для него, курортной соба­ки, вхождение в море - ритуал. Он подходил к кромке волн, слегка касаясь её носом, потом позволял волне подползти к самым лапам. Потом пару минут стоял насторожившись, готовился. Потом рассчитывал, ког­да одна волна лизала берег, а другая ещё только под­катывалась к нему, делал несколько решительных прыжков навстречу горизонту. Потом уж всё, можно плыть, мелко работая лапами и высоко подняв над во­дой голову. Шарик не любил, когда солёная вода по­падала в глаза. Щипало.


Освежившись, вылезал. И тут уж не упускал воз­можности пошутить. Подходил к какой-нибудь пыш­ной даме, пригревшейся на большом махровом поло­тенце, и весело стряхивал с себя остатки воды. Как серебрились на солнце крошечные капельки, как вспыхивали они и мгновенно угасали. Дама вздрагива­ла, поднимала голову, корила Шарика, замахивалась на него. Весело было...

Вечером в ущелье обязательно музыка. Кто-нибудь всегда приезжал с магнитофоном. Запахи дня (море, цветы) сменялись другими, вечерними. У Шарика к ним было двоякое отношение. Одни он любил. На­пример, шашлык, дымящийся на костре пах очень не­плохо. Шарик выучил, что сразу засвечиваться возле костра ни к чему. Заметил, лучше позже подойти, ког­да отдыхающие угомонятся, сыто откинутся на спину, подобреют. Тут обязательно позовут: «Шарик, Ша­рик!» Начнут сплавлять «некондицию». Кусочки с жёсткими прожилками, или обгоревшие, или непрожаренные. Шарик не бросался на лакомства. Он вооб­ще отличался от местных собак чувством то ли воспи­танного, то ли приобретённого самоуважения. Да и зачем было бросаться? Завтра вечером опять поплы­вёт над ущельем дымок, а за ним такой привычный, та­кой желанный шашлычный запах. А вот запах вина не переваривал. Какой букет! Какой аромат! Чистая «Изабелла»! - отдыхающие восторгались и причмоки­вали языками, а Шарик держался подальше. Потому что обязательно кому-нибудь придёт в голову обнять­ся с ним, дохнуть на него кислым, тёплым, отврати­тельным дыханием. Один раз он еле вывернулся из-под рук бородатого толстяка, от которого нестерпимо несло «Изабеллой». Он сделал это, видимо, не совсем учтиво. Толстяк больно наподдал Шарику ногой. Как он только сдержался, чтобы не взвизгнуть!

А ту красивую женщину он полюбил. На женщине была белая юбка и футболка цвета солнца. С ней был спутник, не такой толстый, что наподдал, но и не ху­денький. Этот человек что-то долго и зло говорил женщине, они бродили вдоль моря. Шарик чуть сза­ди. Потом человек ударил женщину, она покачну­лась, белая юбка колыхнулась, женщина заплакала. Шарик заметил: если люди плачут, они или обнимают его или бьют. На всякий случай он остановился. Женщина побежала. Вперёд, туда, где скала обрыва­ется и на больших валунах живут крабы. Мужчина зло выругался - сел на песок. Шарик заметался: «Ку­да ему, с кем?» Побежал за женщиной. Та останови­лась, встала на колени, обняла его, потом стала раз­мазывать слёзы по его шерсти. На следующий день она рано вышла из дома:


- Пойдём, Шарик, на море...

Ему не надо повторять два раза. Так далеко он ещё ни с кем не ходил. Второе ущелье, третье. Шли и шли. Солнце поднималось над ними, стало припекать. Женщина разделась, вошла в воду, поплыла как бы навстречу солнцу. Она и его окликнула: «Шарик, Шарик!» Шарик понял - отказываться от приглаше­ния неучтиво. Поплыл, поспешая. Потом они сидели на песке. Женщина курила и плакала. Но уже как-то устало.

Он почему-то хорошо её запомнил. Приехала бы, узнал, несмотря на то, что стариковская память даёт сбои. Она, может, и приехала бы, да началась в Абха­зии война... Это слово, как «море», все стали повто­рять очень часто. А ещё у людей сразу изменилась по­ходка. Они вобрали голову в плечи, музыка пляжных солнечных дней замолкла, запах шашлыков по ущелью исчез. Опустел берег. Море сиротливо жалось к горячему песку, в недоумении шепталось с прибреж­ным кустарником. Сначала Шарик ничего не мог по­нять. Он приходил на берег, всматривался в морскую даль. Не купался, одному не интересно. Война... Какие уж там шашлыки, хозяева наливали ему в миску жи­денький овощной суп. Суп был невкусный. Шарик ел неохотно. Потом привык, рад бы был овощному, ког­да и его стал получать всё реже и реже. К словам «мо­ре», «война» прибавилось ещё одно - «хлеб». Его по­вторяли все, живущие в ущелье.

Война в Абхазии шла чуть больше года. Вот уже чет­вёртый год, как её нет. Шарик за это время слегка под­забыл это слово. Да и слово «море» не востребовано.

Едут сюда все ещё с опаской, если вообще едут, а уж к нему в ущелье кто рискнёт? Хозяева после войны на­писали письмо своим бывшим постояльцам в Москву: «Живём трудно, но главное - война закончилась. Ша­рик наш - кожа да кости, да что Шарик - всем неслад­ко ». Уж и не знаю, что это за люди. Только через месяц пришёл в посёлок денежный почтовый перевод. Сумма приличная - две тысячи. А на корешке перевода два слова: «Для Шарика». Рассказывали мне об этом сосе­ди и плакали. Шарик лежал рядом. Спокойно лежал. Привык за время войны, что многие плачут.


Я не видела, как прощались с Шариком его бывшие хозяева. Может, не было никакого прощания. Но на­верняка Шарик чувствовал - в его жизни происходит что-то трагическое, роковое. Он остаётся совсем один в большом доме, вдавленном в гору, под лестницей, и отныне в его жизнь войдёт ещё одно слово - «одино­чество». Только он не научился его понимать, потому что произносить-то слово некому. Люди уехали. Он остался.

Жалостливые соседи кидали ему куски, да только после войны каждому куску в домах счёт. - Пойдём, Шарик, на море-Сегодня опять чудесный день. Как хорошо после московской измороси порадоваться тёплому песку и спокойной морской волне. Сажусь в раскладное крес­ло. Шарик ложится рядом, слегка прижавшись к моей ноге. Запускаю руку в его прогретую солнцем шерсть. Шарик поднимает голову, благодарно заглядывает в глаза. Сейчас я порадую его ещё больше:

— А знаешь, Шарик, завтра к нам приезжают гости. Они будут жить здесь целых три недели, ходить с то­бой на море, баловать косточками. Пойдём, у нас мно­го дел. Надо сварить борщ, проветрить комнаты, по­мыть полы. Ты рад, Шарик?

Шарик рад. Он бежит чуть впереди меня, изредка оглядываясь. Гости - это хорошо. Но он даже не представляет - насколько...

У них были прекрасные имена - Елена, Ольга, Ал­ла, Лариса. Шарик быстро разобрался, кто есть кто, и полюбил их разом. А уж они-то его! Старые добрые времена вернулись. Ущелье расцвело яркими футбол­ками, шляпами с лентами, воздушными юбками, звон­ким смехом. А ещё запахами! Как пахли, ну прямо умопомрачительно, блинчики с мясом, как ласково ложились на язык маленькие кусочки копчёного сала, щедро бросаемые Шарику. А сулугуни! Прекрасные гостьи очень любили по утрам пить кофе с этим сы­ром. Шарик ложился поодаль, ждал. Они были вели­кодушны, добры, красивы. Он полюбил стремитель­ную походку Аллы, бархатные Еленины глаза (только зачем она прячет их под очками?) Ему нравился спо­койный, нежный Ольгин голос, а у Ларисы были очень ласковые руки. Жизнь Шарика крутанулась в забытое им прошлое, в то, до войны. Один раз он ушёл с ними далеко, не рассчитал силы, устал, но не хотел показы­вать вида. Шёл, еле плёлся на старческих ревматичес­ких лапах. Девушки легко прыгали с камня на камень, а он соскальзывал. Тогда Лариса взяла его на руки, перенесла через преграду. Стыд проступил на стари­ковской собачьей морде. Так и вернулся с прогулки -понурый, виновато лёг под лестницу. Думал, они бу­дут смеяться, но до чего великодушные и благородные люди! Целую миску ухи поставили перед ним, будто ничего и не произошло. Шарик молодел день ото дня, а прекрасные благодетельницы уже считали дни до отъезда. Он всё понял. Подъехала машина, стали вы­носить вещи, Шарик под шумок ушёл в горы: долгие проводы - лишние слёзы. Уехали.


  • Разве мало уезжали в твоей жизни, Шарик?

Много. Всех не упомнишь. Люди менялись. Мель­кали лица, купальники, полотенца. И он не томился прощанием, не уходил горевать в горы. Знал - придут другие, курортная кутерьма опять закрутит в весё­лом своём хороводе. Здесь же понимал: он остаётся один.

  • Нет, Шарик, не один, со мной. Я ещё поживу в до­ме, у меня впереди целая неделя.

Я щедро получала от Шарика не принадлежащую мне любовь. Казалось, он обвинял себя в том, что чем-то обидел прекрасных дам и они уехали. Но чем? Он так старался! Бережно брал из рук кусочки инжира, тихонько открывал ворота, чтобы не скрипели, а ночью охранял их покой. Теперь я стала для него единственной ниточкой, связывающей с той жизнью. Он держался за неё, понимал - ниточка тоненькая, вот-вот оборвётся.

...Я прошла по дому, проверила, везде ли закрыты окна. Выгребла из камина золу, хранящую память ти­хих и неповторимых каминных вечеров. Собрала в одну комнату старые пледы и одеяла. Шарик лежал под лестницей и всякий раз, когда я проходила мимо, тревожно приподнимался. Вчера вечером мы послед­ний раз были с ним на море. Он не пошёл в воду, как я ни заманивала. А когда я, искупавшись, села в своё любимое раскладное кресло, позволил себе то, чего не позволял никогда. Подошёл совсем близко, поло­жил мне на колени голову, стал смотреть в глаза. Господи, как же защемило сердце! Этот старый пёс боялся предательства и - ждал его. Не хотел, не хо­тел верить...

За мной приехала машина. Вещи мои уже в ней. Вы­хожу налегке, открываю калитку. Шарик ковыляет за мной, спешит, машет хвостом. Его сбивает с толку от­сутствие в моих руках тяжёлой сумки. Мы идём на мо­ре? Ну конечно, мы идём на море! Он весело семенит впереди меня, то и дело оглядывается. На море, на мо­ре! Надо ловить момент, а то зарядят дожди, не иску­паешься. А пока плавай, загорай, чем тебе плохо здесь, в этом доме. И мандарины уже золотятся бока­ми, и хурма свисает - спелая, прекрасная хурма. На море! И я с тобой. Я с тобой, не бойся. Я тебя в обиду не дам. Да, я не молод, но ещё не совсем затупились мои знаменитые клыки.


- Я не на море, Шарик, я не на море...

Он не хочет меня понимать. Перебегает дорогу, его лапы уже коснулись тёплого пляжного песка. А я... Я сажусь в машину. Он оглядывается, в недоумении поджимает хвост. Так и стоит вполоборота с поджа­тым хвостом, один на огромном пустынном пляже.

Шарик. Курортный пёс, не научившийся сносить пре­дательства.

- Поехали, поехали поскорее...

Был понедельник. Едва выехали из Пицунды, ветер с моря, холодный, неприятный, солёный, стал стегать ветровое стекло дождевыми каплями. Крошечный жёлтый листик прилепился к окну - грустный привет подоспевшей вовремя осени. Солёный ветер с моря. Наверное, и там, под лестницей пустого дома, не скрыться от него, как не скрыться от старости и горе­чи утраченных иллюзий. Я успокаиваю себя тем, что просила, очень просила соседей подкармливать бро­шенного пса. Что ещё могла я сделать для него? Толь­ко почему так ноет сердце, когда по моим московским окнам стучит дождь, и ветер, пригибающий рябины во дворе, кажется солёным? Вот и ещё один понедельник. Отрываю календарный лист и неспокойное сердце -верный признак взбудораженной совести - тихонько щемит. Эта боль терпима, она не опасна, но она всегда со мной. И быть ей со мной во все мои предстоящие понедельники.






<< предыдущая страница