prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 27 28 29 30 31 32 33
Помнится, Биант определяет его как «войну слов и чувств». Но это нечто куда большее. Можно сказать, что это тонкости, определяющие, как следует себя вести с людьми. Это… – Он пожал плечами. – Короче, это просто то, как мы себя ведем.


Келлхус кивнул. «Они так мало знают о себе, отец!» Смущенный неадекватностью своего ответа, Пройас перенаправил их внимание на небольшую группку людей, стоящих у садового пруда. Все они были в одинаковых белых одеяниях, на груди которых был вышит знак Бивня.

– Вон, видите? Вон тот, седовласый – это Инхейри Готиан, великий магистр шрайских рыцарей. Это хороший человек. Посол Святейшего Шрайи. Майтанет прислал его, чтобы рассудить наш с императором спор.

Готиан ждал императора молча, сжимая в руках небольшую коробочку слоновой кости – очевидно, это было послание самого Майтанета. Несмотря на то что внешне Готиан казался воплощением уверенности в себе, Келлхус сразу увидел, что он волнуется: яремная вена на смуглой шее лихорадочно пульсировала, мышцы на руке были судорожно натянуты, губы нервно сжаты…

«Он считает, что его ноша ему не по плечу».

Однако лицо выражало не только тревогу: в глазах рыцаря читалась странная тоска, которую Келлхус уже не раз видел на самых разных лицах.

«Он жаждет, чтобы им управляли… Чтобы им управлял кто то более праведный, чем он сам».

– Хороший человек, – согласился Келлхус. «Мне нужно только убедить его, что я более праведен».

– А вон там, – продолжал Пройас, кивнув направо, – это принц Скайельт из Туньера. Его почти и не видно в тени великана, которого туньеры зовут Ялгрота.

Нарочно или нечаянно так вышло, но небольшая группка туньеров оказалась как бы в стороне от прочих айнритских владык. Из всех знатных господ, собравшихся в саду, они одни были одеты как на битву: в черные кольчуги и накидки с рукавами, расшитые стилизованными изображениями животных. Они все как один носили жесткие бороды и длинные пшеничные волосы. Лицо Скайельта было изрыто шрамами, словно после оспы, и он что то мрачно говорил Ялгроте, который действительно возвышался над ним и смотрел ледяным взглядом поверх голов прямо на Найюра.


– Видели вы когда нибудь такого великана? – шепнул Пройас, глядя на Ялгроту с неподдельным восхищением. – Будем надеяться, что его интерес к тебе, скюльвенд, чисто академический.

Найюр встретил взгляд Ялгроты, не моргнув глазом.

– Будем надеяться, – ответил он ровным тоном, – а не то ему может не поздоровиться. Человек измеряется не только ростом.

Пройас приподнял брови и улыбнулся, покосившись на Келлхуса.

– Ты думаешь, – спросил Келлхус у скюльвенда, – что он не столько велик, сколько длинен?

Пройас расхохотался, но Найюр гневно взглянул на Келлхуса. «Играй с этими глупцами, дунианин, если тебе надо, а меня не трожь!» – говорил этот взгляд.

– Знаешь, князь, – сказал Пройас, – ты начинаешь напоминать мне Ксинема.

«Человека, которого он ставит выше всех прочих». Среди общего гула голосов послышался гневный возглас:

– Ги ирга фи хиерст! Ги ирга фи хиерстас да мойя!

Это Готьелк снова осаживал кого то из своих сыновей, на этот раз находившегося на другом конце сада.

– А что это за подвески туньеры носят между ногами? – спросил Келлхус у Пройаса. – Похоже на высохшие яблоки…

– Засушенные головы шранков… Они делают из своих врагов амулеты, и можно предполагать, – он выразил свое отвращение кислой гримасой, – что вскоре после начала Священной войны они станут хвастаться и человеческими головами. Я как раз собирался сказать, что туньеры пришли к Трем Морям сравнительно недавно. Тысячу Храмов и Последнего Пророка они приняли только во времена моего деда и потому чрезмерно ревностны, как все новообращенные народы. Однако бесконечная война со шранками сделала их угрюмыми, мрачными… пожалуй, даже немного безумными. Скайельт в этом смысле не исключение, насколько я могу судить – этот человек не знает ни слова по шейски. С ним нужно… уметь обращаться, но в целом принимать его всерьез не стоит.


«Тут идет большая игра, – подумал Келлхус, – и в ней нет места тем, кто не знает правил». Но тем не менее спросил:

– Почему?

– Потому что он неуклюжий, неотесанный варвар. Ответ, которого он ожидал, – такой непременно оттолкнет скюльвенда.

Найюр презрительно фыркнул.

– А как ты думаешь, – уничтожающе спросил он, – что другие говорят обо мне?

Принц пожал плечами.

– Думаю, почти то же самое. Но это быстро изменится, скюльвенд. Я…

Пройас запнулся на полуслове: его внимание привлекла внезапная тишина, воцарившаяся среди айнрити. В тени колоннад, которыми был окружен сад, появились три фигуры. Двое из них, судя по доспехам и знакам различия, были эотскими гвардейцами. Они вели под руки третьего. Этот человек был гол, истощен, скован по рукам и ногам тяжелыми кандалами, и на шее у него висел железный ошейник с цепью. Судя по шрамам, которыми были исчерчены его руки, это был скюльвенд.

– Вот хитрые дьяволы! – вполголоса буркнул Пройас.

Гвардейцы выволокли скюльвенда на солнце. Он пошатывался, как пьяный, не стыдясь своего болтающегося фаллоса. Почувствовав солнечное тепло, он поднял жалкое лицо к солнцу. Глаза у него были выколоты.

– Кто это? – спросил Келлхус.

Найюр сплюнул, глядя, как гвардейцы приковывают пленника к подножию императорской скамьи.

– Ксуннурит, – ответил он, помолчав. – Он был нашим королем племен в битве при Кийуте.

– Несомненно, в знак того, как слабы скюльвенды… – сказал Пройас напряженным тоном. – И как слаб Найюр урс Скиоата… Доказательство для того, что будет твоим судом.

– Ты должен сидеть здесь, – сказал прагма, его голос не был ни суровым, ни ласковым, – и повторять фразу: «И Логос не имеет ни начала, ни конца». Ты будешь повторять это непрерывно, пока не получишь других указаний. Понял?

– Да, прагма, – ответил Келлхус.

Он опустился на тростниковую циновку в центре кельи. Прагма уселся напротив на такой же циновке, спиной к тополям, сияющим на солнце, и хмурым пропастям гор.

– Начинай, – приказал прагма и сделался неподвижен.

– И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца…

Поначалу его озадачила легкость упражнения. Но слова быстро утратили свое значение и сделались всего лишь вереницей незнакомых звуков, скорее утомительной зарядкой для языка и губ, чем словами.

– Прекрати повторять это вслух, – сказал прагма. – Повторяй только про себя.

«И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет…»

Это было совсем иначе и, как он быстро обнаружил, гораздо труднее. Проговаривание этой фразы вслух каким то образом помогало повторению, как будто мысль опиралась на органы речи. А теперь она осталась сама по себе, подвешенная в пустоте его души, и повторялась, повторялась, повторялась вопреки всем привычным помехам и течению ассоциаций.

«И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет…»

Первое, что он заметил, – это то, что лицо его как то странно обмякло, словно упражнение каким то образом рассекло связи, скрепляющие лицевые мышцы со страстями. Тело сделалось совершенно неподвижным – ничего подобного он никогда прежде не испытывал. Однако в то же время изнутри на него накатывали странные волны напряжения, как будто нечто глубоко внутри сопротивлялось, отказывая его мысленному голосу во внутреннем дыхании. И повторение превратилось в шепот, сделалось тоненькой нитью, тянущейся сквозь бурные вихри бессвязной, неоформленной мысли.


«И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет…»

Солнце всползало все выше над беспорядочным нагромождением гор, и на периферии взгляда запестрели темные пятна и светлые голые лица. Келлхус почувствовал, что раздираем внутренней борьбой. Смутные побуждения вздымались ниоткуда, требуя внимания. Неясные образы нашептывали, бранились, умоляли, грозили – и все они тоже требовали внимания. И сквозь все это:

«И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет ни начала, ни конца. И Логос не имеет…»

Уже много времени спустя он поймет, что это упражнение разграничило его душу. Беспрестанное повторение этой фразы противопоставило его самому себе, показало ему, до какой степени он себе не принадлежит. Впервые он словно бы воочию видел тьму, которая была прежде него, и понимал, что до того дня он никогда прежде не бодрствовал по настоящему.

Когда солнце наконец село, прагма прервал нерушимое молчание.

– Ты завершил свой первый день, юный Келлхус, и теперь ты будешь продолжать всю ночь. Когда рассветное солнце коснется восточного ледника, ты прекратишь повторять последнее слово фразы и будешь продолжать дальше в таком виде. И каждый раз, как солнце будет вставать из за ледника, ты будешь прекращать повторять последнее из оставшихся слов. Понял?

– Да, прагма.

Эти слова, казалось, были сказаны кем то другим.

– Тогда продолжай.

Когда тьма погребла под собой келью, борьба усилилась. Его тело то становилось далеким до такой степени, что кружилась голова, то близким до того, что он начинал задыхаться. То он казался себе видением, причудливой фигурой, сложившейся из клубов дыма, настолько эфемерной, что порыв ночного ветра мог развеять ее. То, напротив, превращался в комок сведенной судорогой плоти, и все чувства обострялись до такой степени, что даже ночной холод вонзался в кожу, точно сотни ножей. А фраза сделалась точно пьяная, она спотыкалась, с трудом пробираясь сквозь кошмарный хор возбуждения, смятения и обезумевших страстей. И все это завывало внутри него – это походило на предсмертный вой.


А потом из за ледника вынырнуло солнце, и Келлхус был поражен его красотой. Ярко оранжевый ободок оседлал холодные пространства сияющего снега и льда. На миг Келлхус забыл о фразе – он думал лишь о том, как вздымается ледник, выгибаясь, точно спина прекрасной женщины…

Прагма метнулся вперед и ударил Келлхуса. Его лицо превратилось в гневную маску.

– Повторяй фразу! – воскликнул он.
Для Келлхуса каждый из Великих Имен представлял собой вопрос, узел бесчисленных преобразований. В их лицах он видел фрагменты иных лиц, всплывающих на поверхность, как будто все люди были одним и тем же человеком, только в разные моменты. В какой то миг в нахмуренном Атьеаури, спорящем с Саубоиом, вихрем промелькнул Левет. В том, как Готьелк взглянул на младшего из своих сыновей, было что то от Серве. Одни и те же страсти, только каждая из них брошена на принципиально иные весы. Келлхус пришел к выводу, что любым из этих людей овладеть так же легко, как и Леветом, невзирая на их отчаянную гордыню. Однако в массе своей они были непредсказуемы.

Они были лабиринтом, тысячей тысяч залов, и ему предстояло пройти сквозь них. Подчинить их себе.

«А что, если эта Священная война превосходит мои способности? Что тогда, отец?»

– Пируешь, дунианин? – с горечью спросил Найюр на скюльвендском наречии. – Жиреешь на новых лицах?

Пройас отошел, чтобы побеседовать с Готианом, и они остались наедине.

– У нас общая миссия, скюльвенд.

Пока что события превосходили даже самые оптимистические из его прогнозов. Объявив себя отпрыском знатного рода, он почти без всяких усилий обеспечил себе место среди правящих каст айнрити. Пройас не только снабдил его всем, «подобающим его рангу», но и предоставил почетное место в своем совете. Келлхус обнаружил, что если ведешь себя как князь, к тебе и будут относиться как к князю. Маска становится лицом.


Однако другое утверждение – что ему приснился Шайме и Священная война – поставило его в совсем иное положение, чреватое как многими опасностями, так и многими возможностями. Некоторые открыто насмехались над его словами. Другие, такие как Пройас или Ахкеймион, видели в этом возможное предзнаменование, вроде лихорадки, предвещающей болезнь. Многие, ищущие хотя бы какого то знака свыше, просто принимали это как есть. Но все они признавали за Келлхусом определенное положение.

Для народов Трех Морей сны, пусть даже самые тривиальные, были делом серьезным. Для дуниан, до призыва Моэнгхуса, сны были просто повторениями пройденного, способами, которыми душа приучает себя к различным событиям. Для этих же людей сны были как бы порталом, местом, где Внешнее вторгается в Мир, и нечто превосходящее человека, будь то грядущее, далекое, демоническое или божественное, находит свое несовершенное выражение в настоящем и близком.

Но просто заявить, что тебе приснился сон, еще недостаточно. Сны могущественны, но дешевы. Сны видят все. Терпеливо выслушав описание видений Келлхуса, Пройас объяснил ему, что буквально тысячи людей утверждают, будто видели сны о Священной войне, одни – о ее триумфе, другие – о поражении. Как выразился Пройас, нельзя пройти и десяти шагов вдоль Фая, чтобы не наткнуться на какого нибудь отшельника, который талдычит о своих снах.

– Почему, – спросил он со свойственной ему прямотой, – я должен относиться иначе к твоим снам?

Сны – дело серьезное, а серьезные дела требуют серьезных расспросов.

– Не знаю, – ответил Келлхус – Возможно, к ним и не стоит относиться иначе. Я сам не уверен на этот счет.

И именно нежелание настаивать на пророческом характере собственных снов позволило ему закрепиться в этом шатком положении. Когда очередной неизвестный ему айнрити, узнав, кто перед ним находится, падал перед Келлхусом на колени, Келлхус гневался, как разгневался бы сострадательный отец. Когда эти айнрити молили его прикоснуться к ним, словно благодать может передаваться сквозь кожу, он прикасался, но лишь затем, чтобы поднять их на ноги и пристыдить за то, что они раболепствуют перед обыкновенным человеком. Утверждая, что он – нечто меньшее, чем кажется, он заставлял людей, особенно людей ученых, таких, как Пройас или Ахкеймион, надеяться или страшиться того, что он может оказаться чем то большим.


Он никогда не говорил об этом, никогда ничего не утверждал, но организовывал ситуации таким образом, чтобы эта догадка казалась верной. И тогда все, кому мнилось, будто они незаметно наблюдают за ним, все те, кто беззвучно вопрошал: «Кто же этот человек?», радовались, как никогда в жизни. Оттого, что оказались прозорливее прочих.

И тогда они уже не могли усомниться в нем. Ведь усомниться в нем означало признать, что их прозрения были пустыми. Отказаться от него значило отказаться от себя самого.

И тут Келлхус оказывался на хорошо знакомой почве.

«Так много преобразований… Но я все же вижу путь, отец».

По саду раскатился хохот. Какой то молодой галеотский тан соскучился стоять и ждать и решил присесть отдохнуть на императорскую скамейку. Он немного посидел, не обращая внимания на царящее вокруг веселье, разглядывая то остывший свиной джумьян, который он стянул с подноса у проходившего мимо раба, то нагого пленника, прикованного у его ног. Но когда наконец сообразил, что смеются над ним, то решил, что ему нравится всеобщее внимание, и принялся принимать разные величественные позы, корча из себя императора. Люди Бивня покатились со смеху. В конце концов Саубон забрал юношу и увел в толпу земляков, которые встретили его овацией.

Немного погодя в саду появилась вереница имперских чиновников, облаченных в пышные одеяния, полагающиеся им по сану. Они возвестили приход императора. Икурей Ксерий III вступил в сад вместе с Конфасом как раз тогда, когда всеобщее веселье несколько поулеглось. На его лице отражалось благоволение, смешанное с отвращением. Он опустился на свою скамью и вновь заставил гостей разразиться хохотом, поскольку принял ту самую позу, которую юный галеот изображал всего пару минут тому назад: левая рука на коленях, ладонью вверх, правая сжата в кулак и опущена книзу. Келлхус видел, как побледнело от гнева лицо императора, когда один из евнухов объяснил ему, отчего все смеются. Когда Ксерий отсылал евнуха, взгляд его был убийственным, и он не сразу решил, какую именно позу принять. Келлхус уже знал, что быть предугаданным – одно из самых раздражающих оскорблений. Таким образом даже императора можно было сделать рабом – хотя Келлхус понял, что до сих пор не знает почему. В конце концов Ксерий остановился на норсирайской позе: уперся руками в колени.


Миновало несколько долгих секунд тишины, пока император боролся с гневом. За это время Келлхус успел изучить лица императорской свиты: непробиваемую надменность императорского племянника, Конфаса; панику рабов, привыкших замечать мельчайшие колебания бурных страстей своего господина; неодобрительно поджатые губы советников, выстроившихся полукругом, центром которого был император. И…

И другое лицо среди советников… Тревожащее лицо.

Поначалу его внимание привлекло тончайшее несоответствие, чуть заметная неправильность. Старик в роскошном угольно черном шелковом одеянии, которому все остальные явно оказывали почет и уважение. Один из спутников старика наклонился к его уху и прошептал нечто, неслышное сквозь гул голосов. Однако Келлхус прочел по губам: «Скеаос».

Это было имя советника.

Келлхус глубоко вздохнул и позволил течению своих собственных мыслей замедлиться и застынуть. Тот, кем он был в повседневном общении с другими людьми, перестал существовать, облетел, как лепестки на ветру. Темп событий замедлился. Келлхус сделался местом, чистым листом для единственного рисунка: морщинистого старческого лица.

Отсутствие сколько нибудь заметного покраснения кожи. Несоответствие между сердечным ритмом и выражением лица…

Однако гул голосов вокруг затих, и Келлхусу пришлось отступить и вновь собраться воедино. Император собирался говорить. Его слова могли решить судьбу Священной войны.

Миновало пять ударов сердца.

Что это может означать? Единственное лицо, не поддающееся расшифровке, посреди моря абсолютно прозрачных лиц…

«Скеаос… Быть может, ты создан моим отцом?»

«И Логос не имеет ни начала, ни… И Логос не имеет ни начала, ни… И Логос не имеет ни начала, ни… И Логос не имеет ни начала…»


На миг он почувствовал вкус крови на потрескавшихся губах, но ощущение было вскоре смыто безжалостным, монотонным повторением. Внутренняя какофония утихла, улеглась, сменилась гробовой тишиной. Тело сделалось абсолютно чужим, футляром, который легко было отбросить прочь. И сам ход времени, движение «прежде» и «теперь», преобразился.

Тени колонн ползли по голому полу. На лицо падал солнечный свет и снова отползал в сторону. Келлхус мочился и испражнялся, но не ощущал ни неудобства, ни вони. И когда старый прагма встал и омочил ему губы, он был просто гладким валуном, вросшим в мох и гальку под водопадом.

Солнце миновало колонны перед ним и опустилось у него за спиной, отбросив его тень сперва на колени прагмы, потом на позолотившиеся верхушки деревьев, где тень слилась со своими сородичами и разрослась в ночь. Снова и снова видел он, как восходит и закатывается солнце, снова ненадолго наступала ночь, и с каждым восходом фраза становилась короче на одно слово. Движение мира все ускорялось по мере того, как замедлялось движение его души.

Пока наконец он не стал твердить только:

«И Логос… И Логос… И Логос…»

Он стал полостью, в которой гуляло эхо, лишенное источника звука, и каждая фраза была точной копией предыдущей. Он брел через бездонную галерею бесконечных зеркал, и каждый следующий шаг был таким же иллюзорным, как предыдущий. Только солнце и ночь отмечали его путь, и то лишь тем, что сужали просвет между зеркалами до немыслимой узости, так что верх грозил соприкоснуться с низом, а право – с лево, превращаясь в место, где душа наконец замрет окончательно.

И вот солнце взошло снова, и мысли свелись к одному единственному слову:

«И… И… И… И…»

И оно казалось одновременно и бессмысленным звуком, и глубочайшей из мыслей, как будто лишь в отсутствие Логоса могло оно совпасть с ритмом сердца, отмеряющего мгновения. Мысль истончилась, и дневное светило пронеслось через келью и спустилось за ней, и вот уже ночь пронзила облака, и небеса закружились над миром, подобно бесконечному колесу.


«И… И…»

Живая душа, повисшая на связи, соединяющая нечто – все равно что и с чем. «И» дерево, «и» сердце, «и» все – любая связь обратилась в ничто благодаря повторению, благодаря бесконечному повторению отказа от любых имен.

Золотой венец над крутыми склонами ледника.

И пустота.

Ничто.

Полное отсутствие мысли.
– Империя приветствует вас, – объявил Ксерий, изо всех сил старавшийся, чтобы его голос звучал благожелательно. Он обвел взглядом Великие Имена Людей Бивня, задержавшись на миг на скюльвенде, что стоял рядом с Келлхусом. И улыбнулся.

– Ах, да, – сказал он, – наше самое экстраординарное пополнение. Скюльвенд. Мне говорили, что ты – вождь утемотов. Так ли это, скюльвенд?

– Это так, – ответил Найюр.

Император взвесил этот ответ. Келлхус видел, что ему сейчас не до тонкостей джнана.

– У меня тоже есть свой скюльвенд, – сказал он.

Он выпростал руку из под замысловато расшитых рукавов и поднял цепь, лежащую у его ног. Император яростно дернул цепь, и скорчившийся рядом со скамьей Ксуннурит поднял голову, выставив на всеобщее обозрение слепое лицо сломленного человека. Его нагое тело напоминало скелет – видно было, что пленника морили голодом, – и конечности были словно бы подвешены под разными углами, но все торчали внутрь, как бы норовя спрятаться от мира. Длинные полосы свазондов на предплечьях теперь, казалось, служили скорее мерой его собственных костей, нежели кровавого прошлого.

– Скажи мне, – спросил император, явно ободренный своей мелкой жестокостью, – а этот из какого племени?

Найюр, по всей видимости, остался невозмутим.


– Этот был из аккунихоров.

– «Был», говоришь? Он, видно, для тебя все равно что покойник?

– Нет. Не покойник. Он для меня ничто.

Император снова улыбнулся, как будто его порадовала эта маленькая загадка, подходящее отдохновение от более важных дел. Однако Келлхус видел его коварный замысел, видел уверенность, что сейчас он всем покажет, какой этот дикарь невежественный глупец.

– Потому, что мы его сломили? Да? – уточнил император.

– Сломили? Кого?

Икурей Ксерий слегка растерялся.

– Да вот его, этого пса. Ксуннурита, короля племен. Вашего короля…

Найюр пожал плечами, словно озадаченный назойливостью ребенка фантазера.

– Что вы сломили? Ничто.

Кое кто засмеялся.

Император насупился и скис. Келлхус видел, что на передний план среди его мыслей выступила оценка умственных способностей Найюра. Ксерий лихорадочно переоценивал ситуацию, разрабатывал новую стратегию.

«Он привык оправляться после грубых ошибок и вести себя как ни в чем не бывало», – подумал Келлхус.

– Да, конечно, – сказал Ксерий. – Видимо, сломить одного человека – это ничто. Одного человека сломить проще простого. Но сломить целый народ… Это уже нечто, не правда ли?

Найюр не ответил. Лицо императора сделалось торжествующим. И он продолжал:

– Вот мой племянник, Конфас, сломил целый народ. Быть может, ты о нем слышал. Он называл себя Народом Войны.

И снова Найюр ничего не ответил. Однако взгляд его сделался убийственным.


– Твой народ, скюльвенд. Он был сломлен при Кийуте. Я хотел бы знать, был ли ты при Кийуте?

– Я при Кийуте был, – проскрежетал Найюр.

– И ты был сломлен? Молчание.

– Был ли ты сломлен?

Теперь все глаза обратились на скюльвенда.

– Я… – он замялся, подбирая подходящее выражение на шейском, – я при Кийуте получил урок.

– Ах, вот как! – воскликнул император. – Ну да, еще бы! Конфас – наставник весьма суровый. И какой же урок он тебе преподал, а?

– Это Конфас был моим уроком.

– Конфас? – переспросил император. – Ты уж прости, скюльвенд, но я тебя не понимаю.

Найюр продолжал, неторопливо и взвешенно:

– При Кийуте я научился тому, чему научился Конфас. Он – полководец, воспитанный на многих битвах. У галеотов он научился тому, как эффективен строй хорошо обученных копейщиков против конной лавы. У кианцев он научился тому, как расступиться перед неприятелем, заманить его в ловушку ложным бегством и выгодно приберечь свою конницу в засаде. А у скюльвендов он научился тому, как важно правильно выбрать «гобокзой», «момент», внимательно наблюдая за врагами и нанеся удар именно в тот миг, как они пошатнулись. При Кийуте я научился тому, – закончил он, переведя свой ледяной взгляд на Конфаса, – что война – это интеллект.

На лице императорского племянника отчетливо читался шок, и Келлхус поразился эффекту прозвучавших слов. Но сейчас происходило слишком многое, чтобы он мог сосредоточиться на этой проблеме. Воздух звенел от напряжения, вызванного поединком императора и варвара.

На этот раз уже император ничего не ответил.


Келлхус понял, зачем Ксерий затеял этот разговор. Императору нужно показать, что скюльвенд глуп и невежествен. Ксерий сделал свой договор ценой Икурея Конфаса. И, как и любой торговец, он мог оправдать эту цену, лишь очернив товар конкурентов.

– Довольно этой болтовни! – воскликнул Коифус Саубон. – Великие Имена наслушались достаточно…

– Не Великим Именам это решать! – отрезал император.

– И не Икурею Ксерию! – ответил Пройас. Его глаза горели энтузиазмом.

Седой Готьелк воскликнул:

– Готиан! Что говорит шрайя? Что думает о договоре нашего императора Майтанет?

– Рано, рано еще! – прошипел император. – Мы еще не успели как следует проверить этого человека – этого язычника!

Но остальные тоже вскричали:

– Готиан!

– Ну, а что скажете вы, вы сами. Готиан? – воскликнул император. – Согласны ли вы на то, чтобы язычник вел вас против язычников? Не постигнет ли вас кара, как Священное воинство простецов на равнине Менгедда? Сколько там полегло? Сколько попало в плен из за опрометчивости Кальмемуниса?

– Поведут Великие Имена! – вскричал Пройас. – Скюльвенд будет лишь нашим советником…

– Еще того лучше! – возопил император. – Армия с десятком военачальников? Когда вы потерпите поражение – а вы потерпите поражение, ибо вам неведомо коварство кианцев, – к кому вы обратитесь за помощью? К скюльвенду? В час нужды? О безумнейшее из безумий! Да ведь тогда это будет уже Священная война язычников! Сейен милостивый, да ведь это же скюльвенд! – воскликнул он жалобно, словно обращаясь к обезумевшей возлюбленной. – Или для вас, глупцов, это пустой звук? Да ведь это же истинная язва на лике земном! Само его имя есть богохульство! Мерзость перед Господом!


– Это вы говорите нам о богохульстве? – воскликнул в ответ Пройас. – Вы собираетесь наставлять в благочестии тех, кто жертвует самой своей жизнью ради Бивня? А как насчет ваших собственных беззаконий, а, Икурей? Кто, как не вы, стремится сделать Священную войну своим собственным орудием?

– Я стремлюсь спасти Священную войну, Пройас! Сохранить орудие Господне от вашего невежества!

– Мы больше не невежественны, Икурей, – возразил Саубон. – Вы слышали, что сказал скюльвенд. И мы это тоже слышали!

– Да ведь этот человек вас продаст! Ведь он же скюльвенд! Скюльвенд, вы слышите?

– Еще бы нам не слышать! – бросил Саубон. – Вы визжите громче моей бабы!

Раскатистый хохот.

– Мой дядя прав, – вмешался Конфас, и мгновенно воцарилась тишина.

Великий Конфас наконец то взял слово. Все умолкли, ожидая, что скажет человек более трезвый.

– Вы ничего не знаете о скюльвендах, – продолжал он самым обыденным тоном. – Это не такие язычники, как фаним. Их нечестие – не в том, что они искажают истину, превращают в мерзость истинную веру. Это народ, у которого вообще нет богов.

Конфас подошел к королю племен, прикованному у ног императора, вздернул его голову, чтобы все могли видеть слепое лицо. Взял исхудалую руку пленного.

– Они называют эти шрамы «свазонд», – сказал он тоном терпеливого наставника. – Это слово означает «умирающие». Для нас это не более чем странные трофеи, вроде тех засушенных голов шранков, которые туньеры приколачивают к своим щитам. Но для скюльвендов это нечто куда большее. Эти умирающие – единственная их цель. Весь смысл их жизни сосредоточен в этих шрамах. И это наши умирающие. Вы понимаете?


Он обвел взглядом лица собравшихся айнрити и удовлетворенно кивнул, увидев страх на их лицах. Одно дело – допустить в свою среду язычника; совсем другое – в подробностях узнать, в чем именно состоит его нечестие.

– То, что дикарь говорил здесь недавно, – неправда, – подвел итог Конфас. – Этот человек – отнюдь не «ничто». Он нечто гораздо большее! Это знак их унижения. Унижения скюльвендов.

Он пристально взглянул на бесстрастное лицо Ксуннурита, на его запавшие, слезящиеся глазницы. Потом перевел взгляд на Найюра, стоящего рядом с Пройасом.

– Взгляните на него, – сказал он небрежно. – Взгляните на того, кого вы собираетесь сделать своим военачальником. Не думаете ли вы, что он жаждет мести? Что прямо сейчас он с трудом сдерживает ярость, бушующую в его душе? Неужели вы так наивны, чтобы поверить, будто он не замышляет нашего уничтожения? Что в его душе не теснятся, как в душах многих людей, заманчивые видения – видения нашей погибели и его удовлетворенной ненависти?

Конфас перевел взгляд на Пройаса.

– Спроси его, Пройас! Спроси, что движет его душой!

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь негромким ропотом перешептывающихся людей. Келлхус вновь перевел взгляд на загадочное лицо, возвышающееся за спиной императора.

Ребенком он воспринимал выражения лиц так же, как воспринимают их рожденные в миру: понимал не понимая. Но теперь он научился видеть стропила, на которых покоится кровля человеческого лица, и благодаря этому мог с пугающей точностью вычислить распределение управляющих сил до самого основания человеческой души.

Однако этот Скеаос поставил его в тупик. Других Келлхус видел насквозь, но на лице этого старика виднелась лишь имитация подлинной глубины. Мышцы, за счет которых создавалось это выражение, были неузнаваемы – словно крепились к костям не таким, как у прочих людей.


Нет, этот человек не прошел обучения у дуниан… Скорее, его лицо вообще не было лицом.

Шли секунды, несоответствия накапливались, классифицировались, складывались в гипотетические варианты…

Конечности. Крохотные конечности, сложенные и спрессованные в подобие лица.

Келлхус моргнул, и его чувства вернулись к прежнему уровню. Как такое возможно? Колдовство? Если так, оно не имеет ничего общего со странным искажением, которое он испытал тогда, давным давно, сражаясь с нелюдем. Келлхус уже выяснил, что колдовство почему то необъяснимо неуклюже – как детские каракули, нацарапанные поверх картины искусного мастера, – хотя отчего это так, он не знал. Все, что он знал, – это что он может отличать колдовство от мира и колдунов от обычных людей. Это была одна из многих тайн, которые заставили его взяться за изучение Друза Ахкеймиона.

Он был относительно уверен, что это лицо никакого отношения к колдовству не имеет. Но тогда что же это?

«Кто этот человек?»

Внезапно взгляд Скеаоса встретился с его собственным. Морщинистый лоб изобразил, будто хмурится.

Келлхус кивнул доброжелательно и смущенно, как человек, застигнутый за тем, что на кого то глазеет. Однако краем глаза заметил, что император в тревоге уставился на него, потом резко развернулся и посмотрел на своего советника.

Келлхус понял: Икурей Ксерий не знает, что это лицо чем то отличается от других. И вообще никто из них этого не знает.

«Исследование углубляется, отец. Оно все время углубляется».

– Когда я был юн, Конфас, – говорил тем временем Пройас, – моим наставником был адепт Завета. Он сказал бы, что ты чересчур оптимистично настроен по отношению к этому скюльвенду.


Некоторые расхохотались вслух – расхохотались с облегчением.

– Байки адептов Завета ничего не стоят, – ответил Конфас ровным тоном.

– Быть может, – отпарировал Пройас, – но то же можно сказать и о нансурских байках!

– Не о том речь, Пройас, – вмешался старый Готьелк. Он говорил по шейски с таким сильным акцентом, что половины слов было не разобрать. – Весь вопрос в том, как мы можем положиться на этого язычника?

Пройас взглянул на стоявшего рядом скюльвенда, словно бы внезапно заколебавшись.

– Что ты скажешь на это, а, Найюр? – спросил он.

Найюр все время, пока длилась эта перепалка, стоял и помалкивал, не скрывая своего презрения. Теперь он сплюнул в сторону Конфаса.
Полное отсутствие мысли.

Мальчик угас. Осталось только место.

Здесь и сейчас.

Прагма неподвижно восседал напротив него. Босые подошвы его ног были прижаты одна к другой, темное монашеское одеяние исчерчено тенями глубоких складок, а глаза пусты, как мальчик, на которого он взирал.

Место, лишенное дыхания и звука. Наделенное одним лишь зрением. Место, лишенное «прежде» и «после». Почти лишенное…

Ибо первые солнечные лучи неслись над ледником, тяжкие, как сучья огромного дерева на ветру. Тени сделались резче, и на старческой макушке прагмы сверкнул отблеск солнца.

Левая рука старика выскользнула из его правого рукава. В ней бесцветно блеснул нож. Его рука, точно веревка в воде, развернулась наружу, пальцы медленно скользнули вдоль клинка, и нож лениво поплыл по воздуху. В его зеркальной поверхности отразились и солнечный свет, и темные стены кельи…


И место, где некогда существовал Келлхус, протянуло открытую ладонь – светлые волоски вспыхнули на загорелой коже, точно светящиеся нити, – и взяло нож из ошеломленного пространства.

Удар рукояти о ладонь послужил толчком, от которого место обрушилось, вновь превратившись в мальчика. Бледная вонь собственного тела. Дыхание, звук, беспорядочные мысли.

«Я был легионом…»

Краем глаза он видел угол солнца, поднимающийся над горой. Он был словно пьян от усталости. Теперь, когда он отходил после транса, ему казалось, будто он не слышит ничего, кроме поскрипывания и свиста ветвей, что гнутся и качаются на ветру, влекомые листьями, подобными миллионам парусов размером не больше его ладошки. Всюду есть причины, но в ряду бесчисленных мелких событий они размыты и бесполезны.

«Теперь я понимаю».
– Вы хотите меня проверить, – сказал наконец Найюр. – Хотите разгадать загадку сердца скюльвенда. Но вы судите о моем сердце по своим собственным! Вы видите перед собой униженного человека, Ксуннурита. Этот человек связан со мною узами крови. «Ах, какое это оскорбление! – говорите вы. – Должно быть, его сердце жаждет мести! Не может не жаждать мести!» Но вы так говорите оттого, что ваши сердца непременно возжаждали бы мести. Однако мое сердце не такое, как ваши. Потому то оно и загадка для вас.

Народ не стыдится имени Ксуннурита! Этого имени просто нет больше. Тот, кто больше не скачет вместе с нами, – уже не мы. Он – иной. Однако вы, путающие свои сердца и мое сердце, вы видите просто двух скюльвендов, одного – сломленного, другого – стоящего прямо. И вы думаете, будто он по прежнему имеет какое то отношение ко мне. Вы думаете, будто его падение – все равно что мое собственное, и будто я стану мстить за это. Конфас хочет, чтобы вы думали именно так. Зачем бы еще было приводить сюда Ксуннурита? Есть ли лучший способ опозорить сильного человека, чем сделать его двойником человека слабого? Быть может, вам стоит проверить скорее сердца нансурцев.


– Но наше сердце – сердце айнрити, – резко ответил Конфас. – Оно и так уже известно.

– Да уж, известно! – яростно заметил Саубон. – Оно только и мечтает, как бы отнять Священную войну у Бога и сделать ее своей собственностью!

– Нет! – выпалил Конфас. – Мое сердце стремится спасти Священную войну для Бога. Спасти ее от этого мерзейшего пса, а вас – от вашего неразумия. Скюльвенды – это чума!

– Как и Багряные Шпили? – отпарировал Саубон, надвигаясь на Конфаса. – Может, и от них еще прикажешь отказаться?

– Багряные Шпили – другое дело! – отрезал Конфас. – Багряные Шпили Людям Бивня необходимы… Без них нас погубят кишаурим.

Саубон остановился в нескольких шагах от главнокомандующего. Он выглядел поджарым и хищным, точно волк.

– Этот скюльвенд айнрити тоже необходим. Ты ведь сам это сказал, Конфас. Нам нужно спасение от нашего неразумия на поле битвы.

– Это сказал тебе не я, глупец! Это сказали Кальмемунис и твой родич Тарщилка, погибшие на равнине Менгедда.

– Кальмемунис! – презрительно бросил Саубон. – Тарщилка! Сброд, потащившийся на войну в сопровождении сброда!

– Скажи мне, Конфас, – вмешался Пройас, – разве не было заранее ясно, что Кальмемунис обречен? А если так, зачем же император снабдил его провизией?

– Это все к делу не относится! – вскричал Конфас.

«Он лжет, – понял Келлхус. – Они знали, что Священное воинство простецов будет разгромлено. Они хотели, чтобы оно было разгромлено…» И внезапно Келлхус осознал, что исход этого спора на самом деле чрезвычайно важен для его миссии. Икуреи пожертвовали целым войском ради того, чтобы взять Священную войну в свои руки. Какую еще катастрофу они организуют, обнаружив, что дело не выгорело?


– Весь вопрос в том, – с жаром продолжал Конфас, – можно ли положиться на скюльвенда, который собирается вести вас против кианцев!

– Нет, вопрос отнюдь не в этом, – возразил Пройас. – Вопрос в том, кому мы можем доверять больше, скюльвенду или тебе.

– Да как вообще можно задаваться подобным вопросом! – возопил Конфас. – Доверять скюльвенду больше, чем мне? Да вы совсем с ума сошли!

И он хрипло расхохотался.

– С ума сошли не мы, Конфас, – проскрежетал Саубон, – а ты и твой дядюшка. Если бы не ваши сраные предсказания грядущих катастроф да не ваш трижды проклятый договор, обо всем этом речи бы вообще не было!

– Но ведь вы идете отвоевывать нашу землю! Каждая равнина, каждый холмик на ней орошены кровью наших предков! И вы отказываете нам в том, что принадлежит нам по праву?

– Эта земля – Божья земля, Икурей, – отрезал Пройас. – Это родина Последнего Пророка. Или ты ставишь жалкие анналы нансурцев выше Трактата? Выше нашего Господа, Айнри Сейена?

Конфас ответил не сразу, прежде тщательно взвесил свой ответ. Келлхус понял, что стоит трижды подумать, прежде чем ввязываться в спор о благочестии с Нерсеем Пройасом.

– А кто такой ты, Пройас, чтобы спрашивать об этом? – отпарировал Конфас, снова взяв себя в руки. – А? Ты, который готов поставить язычника – и не какого нибудь, а скюльвенда – выше Сейена?

– Все мы орудия в руке Божией, Икурей. Даже язычник – и не какой нибудь, а скюльвенд – может стать орудием, если такова воля Господа.

– Что же мы тогда, станем угадывать волю Господа? А, Пройас?

– Это, Икурей, дело Майтанета.

И Пройас обернулся к Готиану, который все это время внимательно наблюдал за перепалкой.


– Что говорит Майтанет, Готиан? Скажи нам. Что говорит наш шрайя?

Великий магистр крепко сжимал в руках коробочку слоновой кости. Все знали, что у него есть ответ. Лицо великого магистра было неуверенным. «Он не может решиться. Он презирает императора, не доверяет ему, но боится, что решение, предложенное Пройасом, чересчур радикально». Келлхус понял, что очень скоро придется вмешаться ему.

– Я бы спросил у скюльвенда, – ответил Готиан, прокашлявшись, – зачем он явился сюда.

Найюр пристально посмотрел на шрайского рыцаря, на Бивень, вышитый золотом на груди его белого одеяния. «Слова в тебе, скюльвенд! Произнеси их».

– Я пришел ради грядущей войны, – ответил наконец Найюр.

– Но скюльвенды так не поступают! – возразил Готиан. Он испытывал подозрения, но надежда не давала им воли. – Скюльвенды не бывают наемниками. По крайней мере, я о таком никогда не слышал.

– Я не продаю себя, если ты это имеешь в виду. Народ вообще никогда и ничего не продает. Если нам что то нужно, мы это захватываем.

– Вот вот! Он и нас хочет захватить! – перебил Конфас.

– Дайте этому человеку высказаться! – воскликнул Готьелк, утратив наконец терпение.

– После Кийута, – продолжал Найюр, – утемоты были уничтожены. Степь не такая, как вам кажется. Народ воюет всегда, если не со шранками, нансурцами или кианцами, то, значит, друг с другом. Наши пастбища захвачены нашими стародавними соперниками. Наши стада вырезаны. Наши стойбища сожжены. Я больше ничему не вождь.

Найюр обвел взглядом их лица. Все внимательно слушали его. Келлхус успел убедиться, что если байки уместны, к ним всегда относятся с почтением.


– От этого человека, – сказал он, указав на Келлхуса, – я узнал, что чужеземец тоже может обладать честью. Он был рабом, но сражался на нашей стороне против куоатов. Благодаря ему, благодаря его снам, посланным Богом, я узнал о вашей войне. Я остался без племени и потому поверил ему на слово.

Келлхус обнаружил, что теперь множество глаз устремлено на него. Быть может, стоит воспользоваться моментом? Или пусть скюльвенд продолжает?

– Поверил на слово? – переспросил Готиан, одновременно озадаченно и слегка благоговейно. – В чем?

– В том, что эта война будет непохожа на другие. Что она будет откровением…

– Понимаю, – сказал Готиан, и глаза его внезапно озарились светом забытой веры.

– Понимаешь? – переспросил Найюр. – Не думаю. Я ведь по прежнему скюльвенд.

Степняк взглянул на Пройаса, потом обвел глазами собравшееся вокруг блестящее общество.

– Не обманывайся во мне, айнрити. В этом Конфас прав. Вы все для меня все равно что шатающиеся пьяницы. Мальчишки, которые играют в войну, когда вам подобает сидеть дома, с матерями. Вы ничего не знаете о войне. Война – это тьма. Она черна, как смола. Война – это не Бог. Она не смеется и не плачет. Она не вознаграждает ни ловкость, ни отвагу. Это не испытание для душ и не мера воли. Еще менее она может быть орудием, средством для достижения какой нибудь бабской цели. Это просто место, где стальные кости земли сталкиваются с полыми костями людей и перемалывают их.

Вы предложили мне войну – и я согласился. Ничего больше. Я не стану сожалеть о ваших потерях. Я не преклоню головы у ваших погребальных костров. Я не стану радоваться вашим победам. Однако я принял вызов. Я буду страдать вместе с вами. Я буду предавать фаним мечу и устрою бойню их женам и детям. И когда я лягу спать, мне будут сниться их жалобы и стоны, и сердце мое возрадуется.


Воцарилось ошеломленное молчание. Наконец Готьелк, старый граф Агансанорский, сказал:

– Я бывал во многих битвах. Кости мои стары, но они по прежнему при мне, а не преданы огню. И я научился доверять человеку, который ненавидит открыто, и бояться только тех, кто ненавидит исподтишка. Меня ответ этого человека устраивает – хотя он мне и не нравится.

Он обернулся к Конфасу – глаза его недоверчиво прищурились.

– Печально это, когда язычник учит нас честности! Постепенно, мало помалу, остальные поддержали его.

– В словах язычника есть мудрость! – воскликнул Саубон, перекрывая голоса прочих. – Мы поступим правильно, если прислушаемся к ним!

Однако Готиан по прежнему колебался. В отличие от остальных он был нансурцем, и Келлхус видел, что он разделяет многие из дурных предчувствий императора и главнокомандующего. Для нансурцев вести о зверствах скюльвендов были частью повседневной жизни.

Великий магистр перехватил его взгляд поверх толпы. Келлхус видел сценарии катастрофического развития событий, мечущиеся в голове этого человека: Священное воинство погибнет, все пойдет прахом, и только потому, что он, Готиан, примет неверное решение от имени Майтанета.

– Я увидел эту войну во сне, – внезапно произнес Келлхус. Айнрити умолкли, вслушиваясь в этот голос, которого они еще не слышали. Келлхус обвел их прозрачным, водянистым взглядом. – Я не стану говорить, будто могу объяснить вам, о чем были эти сны, потому что я этого не знаю.

Он сказал им, что стоял в священном кругу их Бога, однако это не вселило в него излишней самонадеянности. Он сомневается, как сомневается любой честный человек, и не потерпит притворства на пути к истине.

– Однако я знаю одно: стоящий перед вами выбор вполне ясен.


Уверенное заявление, подкрепленное предварительным признанием в неуверенности. «То немногое, что я знаю, я действительно знаю», – сказал он.

– Два человека попросили вас об уступке. Принц Нерсей Пройас просит, чтобы вы приняли руководство язычника скюльвенда, в то время как Икурей Ксерий просит, чтобы вы подчинились интересам империи. Вопрос прост: какая из уступок больше?

Демонстрация мудрости и прозорливости через прояснение. Они осознают это, и это утвердит их уважение, подготовит их к последующим осознаниям, и убедит их, что его голос – это голос разума, а не его собственных корыстных устремлений.

– С одной стороны, у нас имеется император, который с готовностью снабдил провизией Священное воинство простецов, хотя он не мог не понимать, что оно почти наверняка будет разгромлено. С другой стороны, у нас имеется вождь язычников, который всю свою сознательную жизнь занимался тем, что грабил и убивал правоверных. Он помолчал, печально улыбнулся.

– У меня на родине это называется «сложное положение».

По саду раскатился дружелюбный хохот. Только Ксерий и Конфас не улыбнулись. Келлхус обошел общепризнанный престиж главнокомандующего, сосредоточившись на императоре, и при этом описал проблему того, насколько император достоин доверия, как равнозначную проблеме скюльвенда – так мог поступить лишь человек справедливый и беспристрастный. А потом завершил это уравнение беззлобной шуткой, еще больше поднявшись в их мнении и продемонстрировав, что в придачу к уму наделен еще и остроумием.

– Я бы мог поручиться за честность Найюра урс Скиоаты, но кто поручится за меня? Так что давайте предположим, будто оба этих человека, как император, так и вождь, одинаково не заслуживают доверия. При этом условии ответ состоит в том, что вам уже и так известно: мы берем на себя дело Божье, но работа эта тем не менее темная и кровавая. Не существует более грязной работы, чем война.


Он обвел их взглядом, заглянул в глаза каждому, как будто с каждым из них стоял лицом к лицу. Он видел, что они уже на грани, на пороге решения, к которому подталкивает сам разум. Это понимали все. Даже Ксерий.

– Кого бы мы ни избрали своим руководителем, императора или вождя, – продолжал он, – мы признаем одну и ту же истину и берем на себя один и тот же тяжкий труд…

Келлхус помолчал, взглянул на Готиана. Он видел, как в душе этого человека движутся сами по себе умозаключения.

– Однако с императором, – сказал Готиан, медленно кивнув, – мы еще и уступаем плоды своего труда.

По толпе Людей Бивня пробежал одобрительный ропот.

– Что же скажете вы, великий магистр? – спросил принц Саубон. – Неужели шрайю это устраивает?

– Да ведь это же очередной вздор! – вскричал Икурей Конфас. – Как может император айнритской нации быть таким же ненадежным, как дикарь язычник?

Главнокомандующий немедленно уцепился за единственное слабое место в рассуждениях Келлхуса. Однако было уже поздно.

Готиан молча открыл коробочку. Внутри оказалось два маленьких свитка. Он поколебался. Его суровое лицо было бледно. Он держал в руках будущее Трех Морей и понимал это. Бережно, словно некую священную реликвию, развернул он свиток с черной восковой печатью.

Обернувшись к безмолвному императору, великий магистр шрайских рыцарей начал читать голосом звучным, как у жреца:

– «Икурей Ксерий III, император Нансурии, властью Бивня и Трактата и в согласии с древним уложением Храма и Государства повелеваю тебе снабдить провизией орудие нашего великого…»

Торжествующий рев собравшихся раскатился по императорскому саду до самых дальних его уголков. Готиан читал дальше, про Айнри Сейена, про веру, про неуместные намерения, однако ликующие Люди Бивня уже принялись расходиться из сада, настолько не терпелось им начать готовиться к долгожданному походу. Конфас стоял, ошеломленный, подле императорской скамьи, и злобно смотрел на скюльвендского короля племен у своих ног. Стоящий неподалеку Пройас принимал поздравления Великих Имен. Отвечал он сдержанно, как и подобает, однако в глазах его искрилось бурное веселье.


Однако Келлхус изучал сквозь мельтешение фигур лицо императора. Император, брызгая слюной, отдавал приказы одному из своих великолепных гвардейцев, и Келлхус знал, что приказы эти не имеют никакого отношения к Священной войне. «Схватите Скеаоса, – шипели его искривленные губы, – и созовите остальных. Старый мерзавец скрывает какое то предательство!»

Келлхус смотрел, как эотский гвардеец махнул своим товарищам, потом подошел к безликому советнику. Советника грубо уволокли прочь.

Что они обнаружат?

В саду императора сегодня произошло не одно, а два столкновения.

Затем красивое лицо Икурея Ксерия III обернулось к Келлхусу. На лице этом отражался гнев и страх.

«Он думает, будто я причастен к предательству его советника. Ему хочется меня арестовать, но он не может придумать повода».

Келлхус обернулся к Найюру, который стоически ждал, глядя на своего обнаженного сородича, прикованного у ног императора.

– Нам нужно уходить отсюда как можно быстрее, – сказал Келлхус. – Тут было сказано слишком много правды.




<< предыдущая страница   следующая страница >>