prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 28 29 30 31 32 33
ГЛАВА 18


АНДИАМИНСКИЕ ВЫСОТЫ

«…И откровение это уничтожило все, что я некогда знал. Некогда я вопрошал Господа: „Кто ты?“, теперь же вопрошаю: „Кто я?“»

Анхарл, «Письмо Белому храму»

«Похоже, все сходятся на том, что император был человеком крайне подозрительным. Страх имеет множество обличий, но опаснее всего он тогда, когда сочетается с властью и постоянной неуверенностью».

Друз Ахкеймион, «Компендиум Первой Священной войны»

Конец весны, 4111 год Бивня, Момемн

Император Икурей Ксерий III расхаживал взад вперед, ломая руки. После постыдного провала в саду его непрерывно и неудержимо трясло. Он не покидал пределов своих апартаментов. Конфас и Гаэнкельти, капитан его эотских гвардейцев, молча стояли посреди комнаты и следили за ним. Ксерий приостановился у лакового столика, отхлебнул большой глоток разбавленного анпоя. Облизнул губы и выдохнул:

– Вы его схватили?

– Да, – ответил Гаэнкельти. – Его отвели в подземелья.

– Я должен его видеть!

– Я бы не советовал, о Бог Людей, – осторожно ответил Гаэнкельти.

Ксерий приостановился, пристально уставился на массивного капитана норсирайца.

– Не советуешь? В чем дело? Или тут замешано колдовство?

– Имперский Сайк утверждает, что нет. Но этот человек… специально обучен.

– Что значит «специально обучен»? Избавьте меня от ваших загадок, Гаэнкельти! Сегодня была унижена империя. Я был унижен!

– Он… его оказалось очень трудно взять. Трое из моих людей погибли. Еще четверо лежат с переломами…


– Да ты шутишь! – воскликнул Конфас. – Он что, был при оружии?

– Нет. Я никогда еще не видел ничего подобного. Если бы не дополнительные стражники, вызванные из за аудиенции… Я же говорю, он специально обучен.

– Ты хочешь сказать, – спросил Ксерий, и лицо его исказилось от ужаса, – что за все это время, за все эти годы, он без труда мог бы убить… убить меня?!

– Но дядюшка, Скеаос же немыслимо стар! – вмешался Конфас. – Как такое может быть? Должно быть, дело все же в колдовстве.

– Сайк клянется, что колдовство ни при чем, – повторил Гаэнкельти.

– Сайк! – хмыкнул Ксерий и снова потянулся за анпоем. – Нечестивые крысы! Шныряют тут по дворцу взад вперед. Злоумышляют против меня, все время строят заговоры. Нам нужно подтверждение кого то независимого.

Он снова сделал большой глоток, поперхнулся, закашлялся.

– Пошлите за кем нибудь из других школ… За мисунсаями, – продолжал он срывающимся голосом.

– Уже послано, о Бог людей. Но в данном случае я верю Сайку.

Гаэнкельти показал маленький, покрытый рунами шарик, висящий у него на груди, – хору, погибель колдунов.

– Когда его скрутили, я поднес это к его лицу. Он даже не поморщился. На его лице вообще ничего не отразилось.

– Скеаос! – возопил Ксерий, обращаясь к резным потолкам. И снова потянулся за анпоем. – Проклятый, раболепный, хитроумный Скеаос! Шпион? Специально обученный ассасин? Он трясся каждый раз, как я обращался к нему напрямую. Вы это знаете? Дрожал, точно олень. И я говорил себе: «Другие называют меня богом, но Скеаос – о, славный Скеаос, он то на самом деле понимает, что я божествен! Скеаос – единственный, кто воистину повинуется…» А он все это время вливал мне в уши яд капля за каплей! Распалял мои страсти лживыми словами! О о, боги проклятия! Я велю содрать с него кожу заживо! Я вытяну правду, даже если придется переломать ему все кости! Он у меня сдохнет под пыткой!


Ксерий с ревом опрокинул злосчастный столик. По мраморному полу разлетелись осколки хрусталя, зазвенело золото.

Император остался стоять молча, тяжело дыша. Мир вокруг звенел и дребезжал, непроницаемый, насмешливый. Повсюду шумели и скалились тени. Разворачивались великие замыслы. Сами боги встали и двинулись в поход – против него.

– А как быть с другим, о Бог Людей? – осмелился спросить Гаэнкельти. – С князем Атритау, который заставил вас заподозрить Скеаоса?

Ксерий обернулся к своему капитану. Глаза у него все еще были дикие.

– Князь Атритау… – повторил он, содрогнувшись при воспоминании о спокойном, непроницаемом лице этого человека.

Шпион… шпион, чье лицо говорит о полном спокойствии. Такая уверенность! А почему бы и нет, если у него в сообщниках – первый советник самого императора? Но больше такому не бывать! Скоро он снова увидится с императором, и тогда в глазах у него будет ужас!

– Следить за ним. Глаз с него не спускать!

Он обернулся к Конфасу, некоторое время всматривался в него. В кои то веки, похоже, даже его богоподобный племянничек растерялся. Вот за такие мелочные удовольствия придется цепляться всю эту ночь.

– Оставь нас пока что, капитан, – распорядился он, понемногу приходя в себя. – Я доволен твоим поведением. Позаботьтесь о том, чтобы ко мне незамедлительно явились великий магистр Кемемкетри и Токуш. Я желаю побеседовать со своими колдунами и своими шпионами… И с авгурами. Пришли ко мне и Аритмея тоже.

Гаэнкельти преклонил колени, коснулся лбом ковра и вышел.

Оставшись наедине с племянником, Ксерий повернулся к нему спиной и вышел в открытый портик на дальнем конце комнаты. Снаружи уже темнело, и Менеанорское море тяжело вздымалось на фоне серого горизонта.


– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – сказал он тому, кто стоял позади него. Тебя интересует, многое ли я говорил Скеаосу. Тебя интересует, знает ли он все то, что знаешь ты.

– Он все время находился при вас, дядюшка. Разве не так?

– Я могу ошибаться, племянник, но я отнюдь не дурак… Однако все это пустые разговоры. Скоро мы узнаем все, что известно Скеаосу. И будем знать, кого следует наказывать.

– А как насчет Священной войны? – осторожно спросил Конфас. – Что будет с нашим договором?

– Наш род, племянник. Прежде всего – наш род… «По крайней мере, так сказала бы твоя бабка». Ксерий повернулся к Конфасу боком, немного поразмыслил.

– Кемемкетри говорил мне, что к Священному воинству присоединился адепт Завета. Вызови его… сам.

– Зачем? Они же глупцы, эти адепты Завета.

– На глупцов можно положиться именно потому, что они глупцы. Их интересы редко пересекаются с твоими собственными. Творятся великие дела, Конфас. Нам нужно знать наверняка.

Конфас вышел, оставив его наедине с темным морем. С вершины Андиаминских Высот было видно далеко, но Ксерию всегда казалось, что недостаточно далеко. Он будет расспрашивать Кемемкетри, великого магистра Имперского Сайка, и Токуша, своего главного шпиона. Наслушается их пререканий, ничего толком от них не узнает. А потом спустится в подземелья. И лично повидает «славного Скеаоса». Выдаст ему первые плоды его преступления.

Путь от лагеря до Андиаминских Высот Ахкеймиону запомнился как кошмарное видение. Но Момемн после захода солнца вообще таков – есть в нем что то от ночного кошмара. Воздух был такой пахучий, что вонь ощущалась на вкус. Несколько раз в просветах между домами мелькал длинный каменный перст – видимо, башня Зиек, – а проходя мимо храмового комплекса Кмираль, он увидел перед собой огромные купола Ксотеи, выгнувшиеся на фоне неба, точно гигантские жирные животы. В остальное же время он плутал в хаосе переулков, застроенных старыми многоэтажными домами и прерываемых опустевшими рынками, каналами и храмами. При дневном свете Момемн представлял собой сложный, продуманный комплекс; ночью же он превращался в лабиринт.


Отряд кидрухилей с факелами походил на сверкающую нить, тянущуюся сквозь тьму. Железные подковы звонко цокали по каменным мостовым и по засохшей глине. В окнах появлялись напуганные белесые лица разбуженных шумом людей. Рядом с ним в полном церемониальном доспехе ехал сам Икурей Конфас, холодный и отчужденный.

Ахкеймион поймал себя на том, что периодически исподтишка поглядывает на главнокомандующего. В физическом совершенстве этого человека было нечто пугающее, что заставляло Ахкеймиона особенно остро осознавать собственное несовершенство, как будто через Конфаса боги открыли людям жестокую насмешку, таящуюся за недостатками более обыкновенных людей. Однако не только его внешность заставляла Ахкеймиона чувствовать себя не в своей тарелке. Этот человек держался как то необычно – пожалуй, чересчур самоуверенно для того, чтобы это можно было счесть гордыней. Ахкеймион решил, что Икурей Конфас либо обладает невероятной силой, либо, напротив, лишен чего то очень важного.

Конфас! Ему по прежнему не верилось. Что может быть нужно от него дому Икуреев? Ахкеймион пытался расспрашивать племянника императора, но тот на все вопросы отвечал одно: «Меня послали привезти вас, а не болтать с вами».

Неизвестно, чего хотел император, но ясно было одно: это достаточно важный повод, чтобы отправить посыльным императорского племянника.

Услышав, что его хочет видеть император, Ахкеймион поначалу исполнился дурных предчувствий. Кидрухили в тяжелых доспехах растекались по улочкам лагеря конрийцев, как будто собирались взять его приступом. У костров чуть было не дошло до драк, пока не выяснилось, что нансурцы явились за ним, Ахкеймионом.

– Зачем я понадобился императору? – спросил он у Конфаса.

– А зачем императору вообще может понадобиться колдун? – раздраженно ответил Конфас.


Этот ответ рассердил Ахкеймиона, напомнил ему о чиновниках из Тысячи Храмов, которых он тщетно осыпал вопросами об обстоятельствах смерти Инрау. И на миг Ахкеймион глубоко осознал, насколько незначителен сделался Завет в великих интригах Трех Морей. Среди школ Завет был выжившим из ума дурачком, чьи чрезмерные требования делаются все более безнадежными по мере того, как сгущается ночь. А сильные мира сего тщательно избегают подобных помех.

Именно поэтому призыв императора так встревожил его. Действительно, что может понадобиться императору от такого безнадежного дурачка, как Друз Ахкеймион?

Насколько ему было известно, на такой шаг Великую фракцию, подобную Икуреям, может сподвигнуть только одно из двух: либо они столкнулись с чем то, что оказалось не по зубами ни их собственной школе, Имперскому Сайку, ни наемнику мисунсаю, либо они желают побеседовать о Консульте. Поскольку в Консульт теперь никто, кроме Завета, не верит, остается первое. И, возможно, не так уж это невероятно, как кажется. Великие фракции над их миссией, конечно, дружно смеются, однако искусство то их чтят по прежнему.

Гнозис делает их из просто дураков богатыми дураками.

В конце концов кавалькада миновала огромные ворота, проехала через внешние сады Дворцового района и очутилась у подножия Андиаминских Высот. Однако ожидаемого облегчения Ахкеймион не испытал.

– Прибыли, колдун, – коротко бросил Икурей Конфас, спешиваясь с непринужденностью человека, выросшего в седле. – Ступай за мной.

Конфас проводил его к окованным железом дверям, находившимся где то на периферии огромного здания. Сам дворец с его мраморными колоннами, слабо светящимися в сиянии бесчисленных факелов, взбирался наверх, на вздымающуюся перед ними гору. Конфас громко постучал в дверь, и ее распахнули двое эотских гвардейцев. За спинами у них открылся длинный коридор, освещенный свечами. Однако вел он не наверх, а куда то в глубь горы.


Конфас, не оглядываясь, вошел внутрь, но, видя, что Ахкеймион не спешит последовать за ним, остановился.

– Если ты опасаешься, что этот коридор ведет в императорские темницы, – сказал он с паскудной улыбочкой, – то можешь не сомневаться: именно туда он и ведет.

В свете свечей ярко вспыхнули замысловатые узоры на его нагруднике: солнца Нансурии. Ахкеймион знал, что где то под этим нагрудником спрятана хора. Большинство знатных людей носят хоры, талисманы, оберегающие от колдовства. Однако Ахкеймиону не обязательно было догадываться о том, что у Конфаса есть хора – он и без того чувствовал: она есть.

– Я так и предполагал, – ответил он, стоя на пороге. – Думается мне, наступило время, когда вам следует объяснить, зачем я здесь.

– Эти мне колдуны Завета! – печально вздохнул Конфас – Вы, как и все скряги, уверены, будто все только и охотятся за вашим сокровищем. Уж не думаешь ли ты, колдун, будто я настолько глуп, чтобы на виду у всех врываться в лагерь Пройаса лишь затем, чтобы похитить тебя?

– Вы принадлежите к дому Икуреев. Не кажется ли вам, что это само по себе достаточный повод для беспокойства?

Конфас некоторое время разглядывал его взглядом опытного откупщика и под конец, по всей видимости, пришел к выводу, что Ахкеймиона насмешкой не возьмешь и знатностью не запугаешь.

– Ну ладно, – коротко сказал он. – Мы обнаружили среди своих придворных шпиона. И ты нужен императору, чтобы подтвердить, что колдовство здесь ни при чем.

– Вы не доверяете Имперскому Сайку?

– Имперскому Сайку никто не доверяет.

– Понятно. А наемники, мисунсаи, – почему бы не позвать одного из них?

Конфас вновь улыбнулся снисходительно – более чем снисходительно. Ахкеймион повидал немало подобных улыбочек, но они всегда казались какими то назойливыми, загрязненными мелким отчаянием. В этой улыбке ничего назойливого не было. В свете свечей сверкнули ровные белые зубы. Хищные зубы.

– Этот шпион, колдун, весьма необычен. Возможно, он окажется не по плечу их ограниченным способностям.

Ахкеймион кивнул. Да, мисунсаи действительно «ограниченны». Корыстные души наемников редко бывают одаренными. Но что такое для императора послать за колдуном Завета, не доверяя не только собственным магам, но и наемникам… «Они в ужасе, – понял Ахкеймион. – Икуреи перепуганы насмерть». Ахкеймион пристально вгляделся в императорского племянника, ища каких либо признаков обмана. Не нашел – и, успокоившись, перешагнул порог. Однако поморщился, когда дверь у него за спиной со скрежетом затворилась.

Стены коридора стремительно проносились мимо – Конфас шагал вперед размашисто, по военному. Ахкеймион буквально кожей чувствовал, как над ним громоздится махина Андиаминских Высот. Интересно, сколько людей прошли этим коридором и никогда не вернулись обратно?

Конфас внезапно, без предупреждения сказал:

– Вот ты ведь друг Нерсея Пройаса, да? Скажи мне: что тебе известно об Анасуримборе Келлхусе? О том, который называет себя князем Атритау?

У Ахкеймиона перехватило дыхание, он сбился с ноги и не сразу догнал Пройаса.

«Неужели в этом каким то образом замешан Келлхус?» Что ему сказать? Что он боится, как бы этот человек не оказался предвестником второго Армагеддона? «Не говори ему ничего!»

– А почему вы спрашиваете?

– Ты, без сомнения, слышал об исходе встречи императора с Великими Именами. Таким исходом мы в немалой степени обязаны ловкому вмешательству этого человека.


– Вы хотите сказать, его мудрости?

Лицо главнокомандующего на миг исказилось от гнева. Он похлопал себя по груди, между ключиц – именно там, где висела его хора. Этот жест каким то образом успокоил Конфаса – видимо, напомнил ему о том, что Ахкеймиона тоже можно убить.

– Я задал тебе простейший вопрос!

Ахкеймион про себя подумал, что этот вопрос никак нельзя назвать простейшим. Что ему известно о Келлхусе? Да почти ничего. Если не считать того, что этот человек внушает ему благоговение, а мысль о том, кем он может оказаться, внушает ужас. Вернувшийся Анасуримбор…

– Имеет ли это какое то отношение к вашему «необычному шпиону»?

Конфас остановился как вкопанный и уставился на Ахкеймиона в упор. То ли этот вопрос почему либо показался ему идиотским, то ли он не мог решить, как на него ответить.

«Они действительно перепуганы насмерть».

Главнокомандующий фыркнул его как будто забавляла сложившаяся ситуация. Он, Икурей Конфас, тревожится из за того, как может обойтись с тайнами империи какой то адепт Завета!

– Абсолютно никакого. Он ухмыльнулся.

– Причеши ка бороду, колдун, – добавил он, продолжая свой путь по коридору. – Тебе предстоит встретиться с императором!
Ксерий отошел от Кемемкетри и пристально вгляделся в лицо Скеаоса. Ухо у советника было в крови. Длинные жидкие пряди седых волос прилипли ко лбу со вздувшимися венами и впалыми щеками. Это придавало советнику облик безумца.

Старик был раздет донага и прикован вверх лицом к выпуклому деревянному столу, имеющему форму половинки колесного обода. Дерево было гладкое, отполированное до блеска спинами других таких же узников, и рядом с бледной кожей советника выглядело совсем черным. Комнату с низким сводчатым потолком озаряло множество горящих жаровен, расставленных в беспорядке по разным углам. Они находились в самом чреве Андиаминских Высот, в помещении, которое издавна называлось Комнатой Правды. Вдоль стен на железных подставках и крюках были расставлены и развешаны многочисленные орудия для добывания Правды.


Скеаос смотрел на императора без страха, помаргивая, как моргает ребенок, разбуженный посреди ночи. На морщинистом лице блестели глаза, обращенные к тем, кто явился вместе с императором: Кемемкетри и еще двое старших магов, в черных с золотом одеяниях Имперского Сайка, Колдунов Солнца; Гаэнкельти и Токуш, оба еще в церемониальных доспехах, с лицами, искаженными страхом – ведь император, несомненно, обвинит их в том, что они проморгали это подлое предательство; Кимиш, императорский палач, который не замечал людей – он видел одни только болевые точки; Скалетей, вызванный Гаэнкельти мисунсай в голубом одеянии, – его немолодое лицо выглядело озадаченным; и, разумеется, двое арбалетчиков из эотской гвардии, в синих татуировках, с хорами, нацеленными на цыплячью грудь главного советника.

– Совсем другой Скеаос… – шепнул император, стиснув трясущиеся руки.

Главный советник негромко хихикнул.

Ксерий подавил терзавший его ужас, почувствовал, как его сердце ожесточилось. Ярость. Здесь ему потребуется ярость.

– Что скажешь, Кимиш? – спросил он.

– Его уже допросили, кратко, о Бог Людей, – ответил Кимиш. – Согласно протоколу.

Что слышалось в его тоне? Возбуждение? Кимишу, единственному из собравшихся, не было дела до того факта, что на столе растянут советник императора. Он был всецело поглощен своим ремеслом. Ксерий был уверен, что и политический подтекст этого ареста, и его ошеломляющие последствия для Кимиша ровным счетом ничего не значат. Вот это Ксерию в нем и нравилось – хотя временами раздражало. Подходящая черта для императорского палача.

– И что? – спросил Ксерий. Голос у него едва не сорвался. Все его страсти, казалось, усилились и грозили самыми неожиданными превращениями: из скуки – в ярость, от мелкой обиды – к страданию.


– Бог Людей, этот человек не похож ни на кого из тех, кого мне доводилось видеть.

А вот что Кимишу, с точки зрения императора, было совершенно не к лицу, так это его страсть к театральности. Он говорил не спеша, выдерживая паузы, точно завзятый актер, с таким видом, как будто весь мир – всего лишь хор при нем. Суть дела Кимиш ревниво приберегал напоследок и выдавал ее в согласии с законами повествования, а никак не со срочностью и необходимостью.

– Твое дело, Кимиш, получать ответы! – отрезал Ксерий. – Почему мне приходится допрашивать палача?

Кимиш пожал плечами.

– Ну, иногда лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать, – сказал он и взял с подставки, стоящей подле советника, небольшие щипцы. – Вот, поглядите.

Он опустился на колени и взял в левую руку одну из ног советника. И принялся медленно, со скучающим видом профессионала сдирать ноготь с пальца.

Ничего. Ни стона, ни звука. Старческое тело даже не вздрогнуло.

– Это не человек! – ахнул Ксерий и отшатнулся. Прочие застыли, ошеломленные. Император обернулся к Кемемкетри – тот покачал головой, – потом к Скалетею, и тот прямо сказал:

– Здесь никакого колдовства нет, о Бог Людей.

Ксерий развернулся к своему советнику.

– Что ты такое?! – вскричал он.

Старческое лицо усмехнулось.

– Я большее, Ксерий. Я нечто большее.

Это не был голос Скеаоса – это был шум словно бы множества голосов.

Земля поплыла под ногами Ксерия. Он ухватился за Кемемкетри – тот невольно отшатнулся от хоры, болтавшейся на шее у императора. Ксерий взглянул в глумливое лицо колдуна. «Имперский Сайк!» – мысленно взвыл он. Коварные. Лелеющие тайные помыслы и замыслы. Только у них есть такие возможности. Только они могли…


– Ты лжешь! – крикнул он великому магистру. – Без колдовства тут обойтись не могло! Я чувствую в воздухе его отраву! Вся комната воняет колдовством!

Он отшвырнул перепуганного колдуна наземь.

– И этого раба ты подкупил! – орал Ксерий, указывая на Скалетея, который сделался белее мела. – А, Кемемкетри? Грязная, нечестивая шавка! Это твоих рук дело? Сайк возжелал сделаться Багряными Шпилями западных земель, да? Превратить своего императора в марионетку?

Ксерий запнулся на полуслове и выпустил колдуна – в дверях появился Конфас. Рядом с ним стоял колдун Завета. Помощники Кемемкетри поспешно подняли своего великого магистра на ноги.

– Эти ваши обвинения, дядюшка… – осторожно заметил Конфас. – Быть может, они несколько поспешны…

– Может быть! – бросил Ксерий, расправляя свое одеяние. – Но чем ближе нож, тем опаснее, как сказала бы твоя бабушка.

Он перевел взгляд на плотного человека с квадратной бородой, стоящего рядом с Конфасом, и спросил:

– Это и есть адепт Завета?

– Да. Друз Ахкеймион.

Человек неловко опустился на колени, коснулся лбом земли и буркнул:

– Привет вам, Бог Людей.

– Ах, эти встречи властителей и магов! Во время них все время чувствуешь себя не в своей тарелке, не правда ли, адепт?

Острое смятение, владевшее им всего несколько секунд тому назад, было забыто. «Быть может, оно и к лучшему, что этот человек сознает, о сколь важных вещах сейчас идет речь», – подумал Ксерий. Он почему то счел нужным побыть любезным.

Колдун посмотрел на него вопросительно, потом опомнился и опустил взгляд.


– Я ваш раб, Бог Людей, – пробормотал он. – Что вам угодно?

Ксерий взял его за руку – он подумал, что это совершенно обезоруживающий жест: император держит за руку человека из низшей касты! – и провел его мимо других к распростертому на столе Скеаосу.

– Вот видишь, Скеаос, – сказал Ксерий, – чего мы только не делаем ради твоего удобства!

Старческое лицо осталось бесстрастным, однако в глазах вспыхнула странная напряженность.

– Заветник… – произнесло это существо.

Ксерий взглянул на Ахкеймиона. Лицо адепта было непроницаемо. И тут Ксерий ощутил это: ощутил ненависть, исходящую от бледной фигуры Скеаоса, как будто старик узнал колдуна Завета. Распростертое тело напружинилось. Цепи натянулись, звенья их скрежетнули. Деревянный стол заскрипел.

Колдун Завета отступил на пару шагов.

– Что ты видишь? – прошипел Ксерий. – Это колдовство? Да?!

– Кто этот человек? – спросил Друз Ахкеймион. В голосе его звучал нескрываемый ужас.

– Мой главный советник… он был им тридцать лет.

– А вы… допрашивали его? Что он сказал? Колдун почти кричал. Что это в его глазах? Неужто паника?

– Отвечай, заветник! – воскликнул Ксерий. – Колдовство это или нет?!

– Нет.

– Врешь, заветник! Я это вижу! По глазам твоим вижу!

Колдун посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его был напряженным, как будто он пытался понять слова императора, сосредоточиться на чем то, внезапно сделавшемся чересчур тривиальным.

– Н нет… – выдавил он. – То, что ты видишь, – это страх… Колдовство тут ни при чем. Либо же это колдовство иной природы. Незримое для Немногих…


– Я же вам говорил, Бог Людей! – встрял сзади Скалетей. – На мисунсаев всегда можно положиться. Мы не имеем никакого отношения к…

– Цыц! Молчать! – возопил Ксерий.

То, что некогда было Скеаосом, зарычало…

– Мета ка перуптис сун рангашра, Чигра, Мандати, Чигра а! – захрипел старый советник.

Голос его окончательно утратил всякое сходство с человеческим. Он выгибался и бился в своих цепях, под старческой кожей переливались тонкие, стальные мышцы. Из стены вылетел один из болтов.

Ксерий отшатнулся назад следом за колдуном.

– Что он говорит? – выдохнул император.

Но колдун замер, как громом пораженный.

– Цепи!!! – крикнул кто то – кажется, Кимиш.

– Гаэнкельти!.. Конфас!!! – растерянно вскричал Ксерий, отступая еще дальше.

Старческое тело металось по выгнутому дереву, точно клубок голодных змей, зашитый в человеческую кожу. Из стены вылетел еще один болт…

Гаэнкельти умер первым: у него была сломана шея, так что, когда он рухнул ничком, голова запрокинулась на спину, мертвым лицом вверх. Лопнувшая цепь хлестнула по лицу Конфаса, и он отлетел к дальней стене. Токуш упал, точно сломанная кукла. «Скеаос?!!»

Но тут раздались эти слова! Слова полыхнули, и комнату омыло ослепительным пламенем. Ксерий взвизгнул и упал. Над ним прокатился порыв огненного ветра. Камень потрескался от жара. Воздух пошел рябью.

И он услышал рев заветника:

– Нет, будь ты проклят! НЕ ЕТ!!!

И вой, не похожий ни на что из того, что императору доводилось слышать прежде, – точно тысячу волков сжигали заживо. Шлепок мяса о камень…


Ксерий поднялся на ноги, цепляясь за стену, но ничего не увидел: его стеной обступили эотские гвардейцы. Жаровни потухли, и в комнате сделалось темно, очень темно. Колдун Завета все орал и бранился.

– Довольно, заветник! – взревел Кемемкетри.

– Самодовольный, неблагодарный, сраный идиот! Ты понятия не имеешь, что ты наделал!

– Я спас императора!!!

И Ксерий подумал: «Я спасен…» Он выбрался из за спин гвардейцев, вышел на середину комнаты. Дым. Вонь жареной свинины.

Колдун Завета опустился на колени над обугленным телом Скеаоса, схватил обгоревшие плечи, встряхнул – голова безвольно мотнулась.

– Что ты такое? – рявкнул он. – Отвечай!

Из под опаленной, почерневшей кожи сверкнули белым глаза Скеаоса. Глаза смеялись, смеялись над разъяренным колдуном.

– Ты первый, Чигра, – прохрипел Скеаос – жуткий шепот, идущий ниоткуда. – Ты же будешь и последним…

То, что произошло после этого, снилось потом Ксерию до конца его дней – а дни эти были недолгими. Лицо Скеаоса растянулось, словно он хотел набрать побольше воздуху, и сложилось, точно паучьи лапки, плотно охватившие холодное брюшко. Двенадцать паучьих лапок, каждая с маленьким острым коготком, расцепились и раскрылись, обнажив не прикрытые губами зубы и глаза без век на том месте, где следовало быть лицу. Точно длинные женские пальцы, они охватили голову ошеломленного колдуна Завета и принялись давить.

Человек завопил от боли.

Ксерий стоял, не в силах шевельнуться, и смотрел на это, точно завороженный.

Но тут адская голова отвалилась и покатилась по полу, точно дыня, беспомощно дрыгая лапками. Конфас с окровавленным мечом подошел к ней, постоял, опустив меч, и посмотрел остекленевшими глазами на дядю.


– Мерзость какая, – сказал он и утер кровь с лица. Колдун Завета тем временем, кряхтя, поднялся на ноги.

Обвел взглядом ошеломленные лица и, ни слова не говоря, направился к выходу. Кемемкетри преградил ему путь.

Друз Ахкеймион оглянулся на Ксерия. Взгляд его снова сделался живым и внимательным. По щекам у него струилась кровь.

– Я ухожу, – сказал он без лишних церемоний.

– Ну, уходи, – сказал Ксерий и кивнул великому магистру.

Когда адепт вышел из комнаты, Конфас взглянул на Ксерия вопросительно. «Разумно ли это?» – говорил его взгляд.

– Он бы принялся пересказывать нам мифы, Конфас. Про Древний Север, про возвращение Мога. Что еще он может сказать?

– После всего произошедшего, – возразил Конфас, – к нему, возможно, стоило бы прислушаться.

– Безумные события – еще не повод верить безумцам, Конфас.

Император взглянул на Кемемкетри и понял по лицу старика, что тот пришел к тем же выводам, что и он сам. В этой комнате Правда все же выплыла наружу. Ужас сменился ликованием. «Я выжил!»

Интрига. Великая Игра – бенджука, в которой играют человеческими сердцами и живыми душами. Было ли такое время, когда он не участвовал в игре? За много лет Ксерий научился тому, что играть, не ведая замыслов соперника, можно лишь до определенного момента. Вся штука в том, чтобы опередить соперника. Рано или поздно этот момент наступит, и если тебе удастся вынудить соперника раскрыть карты раньше, чем он собирался, то ты выживешь и все узнаешь. И вот этот момент пришел. Он выжил. И теперь он все знает.

Заветник сам все сказал: это колдовство иной природы. Незримое для Немногих. Вот и ответ. Теперь Ксерий знал источник этого безумного предательства.


Колдуны жрецы фаним. Кишаурим.

Старый враг. Но в этом темном мире старым врагам бывают только рады. Однако племяннику Ксерий ничего не сказал: ему хотелось вволю насладиться этим редким случаем, когда прозорливость племянника уступила его собственной.

Ксерий подошел к месту побоища, взглянул на нелепую фигуру Гаэнкельти. Мертв.

– Цена за сведения уплачена, – бесстрастно сказал он, – и мы не обеднели.

– Быть может, – ответил Конфас, нахмурившись, – однако мы по прежнему в долгах.

«Прямо как матушка!» подумал Ксерий.
Широкие улицы и сырые переулки лагеря Священного воинства звенели криками, кишели факелами. Тут царило буйное, праздничное веселье. Придерживая ремень своей сумки, Эсменет проталкивалась вперед между высоких, еле видимых во мраке солдат. Она видела, как сжигали на костре портрет императора. Как двое мужчин дубасили третьего в проходе между палатками. Многие преклоняли колени, поодиночке и группами, рыдали, пели, читали молитвы. Другие плясали под хриплое пение двойной флейты или жалобное треньканье нильнамешской арфы. И пили – пили все. Она видела, как высоченный туньер свалил быка ударом своего боевого топора и швырнул его отрубленную голову в огонь на импровизированном алтаре. Глаза быка почему то напомнили ей Сарцелла: темные, с длинными ресницами и удивительно ненастоящие, как будто стеклянные.

Сарцелл рано лег спать – сказал, что им надо выспаться перед тем, как завтра сниматься с места. Эсменет лежала рядом с ним, ощущая жар его широкой спины, дожидаясь, пока его дыхание не переменится, сделавшись ровным и неглубоким. Убедившись, что Сарцелл крепко спит, Эсменет тихонько соскользнула с ложа и стала собирать самое необходимое.


Ночь была жаркая и душная, во влажном воздухе отовсюду доносились праздничные вопли. Эсменет улыбнулась величию того, что ей предстояло, вскинула на плечо свое имущество и вышла в ночь.

Теперь она брела где то в самой гуще лагеря, пробираясь сквозь толпу. Время от времени она останавливалась, разыскивая Анциллинские ворота Момемна.

Пройти через ликующее воинство было не так то просто. Ее то и дело хватали без предупреждения. Большинство просто с хохотом подбрасывали ее в воздух и забывали о ней в тот же миг, как ставили ее на ноги, но некоторые, понаглее, в особенности норсирайцы, пытались ее лапать или лезли целоваться. Один, тидонец с ребяческим лицом, на целую ладонь выше даже Сарцелла, оказался особенно прилипчивым. Он без труда подхватил ее на руки и завопил: «Тусфера! Тусфера!» Эсменет вырывалась и гневно смотрела на него, но он только смеялся и крепче прижимал ее к своему доспеху. Она скривилась – жутко все таки смотреть в глаза человеку, который не обращает внимания ни на твой страх, ни на твой гнев. Она толкала его в грудь, а он хохотал, как отец, играющий с упирающейся дочкой.

– Нет! – бросила она, почувствовав, как неуклюжая рука лезет ей между ног.

– Тусфера! – радостно крикнул тидонец.

Почувствовав, как его пальцы мнут ее кожу, она стукнула его, как научил ее когда то один старый клиент, туда, где усы встречаются с носом.

Парень вскрикнул и выронил ее. Отшатнулся, глаза его расширились от ужаса и смятения, как будто его только что лягнула старая, верная лошадь. Он провел рукой под носом. Кровь, испачкавшая его бледные пальцы, казалась черной в свете костра. Вокруг раздались одобрительные вопли. Эсменет подхватила сумку и скрылась в темноте.

Прошло немало времени, прежде чем она сумела унять дрожь. Она нашла темный, укромный уголок позади шатра, густо расшитого айнонскими пиктограммами. Она сидела, обняв колени и раскачиваясь, глядя на языки ближайшего костра, виднеющиеся из за палаток. Искры плясали в ночном небе, точно мошкара.


Эсменет немного поплакала.

«Я сейчас, Акка. Я уже иду».

Потом она двинулась дальше, обходя группы, где отсутствовали женщины или было слишком много пьяных. Вскоре неподалеку показались Анциллинские ворота, на башнях которых горели факелы. Эсменет рискнула подойти к костру, у которого сидел народ поспокойнее, и спросить, как найти шатер, принадлежащий маршалу Аттремпа. Свою руку, разукрашенную татуировками, она старательно прятала под одеждой. Солдаты, сидящие у костра, с натужной любезностью пьяных, старающихся быть вежливыми, сообщили ей примерно десяток разных примет, по которым его можно найти. Наконец Эсменет отчаялась и напрямик спросила, куда ей идти.

– Туда, – сказал один, говоривший по шейски с сильным акцентом. – Через мертвый канал.

Почему канал называется «мертвым», она поняла еще до того, как вышла к нему. В душном ночном воздухе повисла вонь тухлой капусты, отбросов и стоячей воды. Эсменет перешла через него по узенькому деревянному мостику, чувствуя себя совсем крохотной в толпе переходивших вместе с ней конрийских рыцарей. В свете факелов вода под мостом была черной и неподвижной. Один из конрийцев перегнулся через перила и проводил взглядом свой плевок, шлепнувшийся в густую вонючую жижу; потом застенчиво улыбнулся ей.

– Яшари а сумма поро, – сказал он, видимо, по конрийски.

Эсменет предпочла не обращать на него внимания.

Напуганная скорее ростом, чем поведением молодых дворян, она свернула с главной дороги, по которой бродили опасные толпы веселящихся солдат, и принялась пробираться темными проулками. Большинство людей считали, что знатные люди выше ростом из за благородной крови, но Ахкеймион как то раз сказал ей, что дело вовсе не в этом – просто знать лучше питается. Он утверждал, что именно поэтому норсирайцы все высокие, невзирая на касту: они едят много мяса. Обычно Эсменет тянуло к высоким и сильным мужикам, к «мышцастым дубам», как шутя называли их она и ее подружки шлюхи; но сегодня ночью, после встречи с тидонцем, она предпочитала держаться от них подальше. Сегодня они заставляли ее чувствовать себя крохотной, беспомощной, игрушечной – точно кукла, которую ничего не стоит сломать и выкинуть.


К тому времени, как она наконец отыскала шатер Ксинема, она буквально кралась между палатками. Все это время она шла вдоль мертвого канала на север, через опустевшие, безмолвные стоянки. Она увидела костер и очередную веселящуюся компанию. Обдумывая, как их лучше обойти, она увидела в свете костра неподвижно свисающее знамя Аттремпа: высокая башня и два стилизованных льва по бокам.

Какое то время она могла только стоять и смотреть на него. Ей не было видно сидевших под ним людей, но она как наяву представляла себе Ахкеймиона, который сидит на циновке, скрестив ноги, с лицом, оживленным выпивкой и его характерным напускным пренебрежением. Время от времени он пропускает сквозь пальцы свою бороду с седыми прядями – то ли задумчиво, то ли нервно. Вот она вступит в круг света от костра, улыбнется своей, не менее характерной лукавой улыбкой, и он от удивления уронит свой кубок с вином. Она увидит, как его губы произнесут ее имя, как в его глазах блеснут слезы…

И, стоя одна в темноте, Эсменет улыбнулась.

Как хорошо будет ощутить, что его борода щекочет ей ухо, почувствовать его сухой, коричный запах, изо всех сил прижаться к его широкой груди…

Услышать, как он произнесет ее имя.

«Эсми. Эсменет. Какое старомодное имя!»

«Это из Бивня. Эсменет была женой пророка Ангешраэля».

«А а… Самое подходящее имя для проститутки».

Эсменет вытерла глаза. Он обрадуется ей, она в этом не сомневалась. Но он не поймет, почему она столько времени провела с Сарцеллом, особенно когда она расскажет ему про ту ночь в Сумне, и что это значило для Инрау. Он обидится, даже рассердится. Может, даже ударит ее.

Но не прогонит ее, нет, не прогонит! Он будет ждать, как всегда, пока его не отзовет Завет.


И он простит. Как всегда.

Эсменет боролась со своим лицом.

«Как бессмысленно! Ты такая жалкая!»

Она поспешно пригладила волосы, потными руками расправила свою хасу. Выругала темноту – даже не накрасишься! А вдруг у нее глаза все еще опухшие? Может, эти конрийцы поэтому были с ней так вежливы?

«Ты настолько жалкая!»

Она стала пробираться вдоль берега канала, даже не задумавшись, зачем так делает. Ей почему то казалось, что очень важно подобраться незамеченной. Главное – тьма и скрытность. Между палатками мелькало пламя костра, озаренные им фигуры людей, стоящих, пьющих, веселящихся. Между костром и каналом возвышался большой шатер, вокруг которого стояло несколько палаток поменьше – видимо, жилища для рабов и тому подобное. Затаив дыхание, Эсменет прокралась за ветхой палаткой, стоящей вплотную к шатру. Помедлила в темноте, чувствуя себя вынужденной скрываться от света несчастной ночной тварью из какой нибудь детской сказки.

Потом наконец решилась выглянуть из за угла.

Еще один золотой костер, еще одна компания.

Она поискала Ахкеймиона, но его нигде не было видно. Наверно, вон тот коренастый мужчина в серой шелковой тунике с разрезными рукавами – это сам Ксинем. Он вел себя как хозяин, отдавал приказы рабам и был очень похож на Ахкеймиона, прямо будто старший брат. Ахкеймион как то раз пожаловался ей на Пройаса: принц дразнил его тем, что он, наверно, близнец Ксинема, только уродился слабеньким.

«Значит, ты его друг!» – подумала она, одновременно наблюдая за Ксинемом и мысленно благодаря его.

Большинство тех, кто сидел и стоял вокруг костра, были ей незнакомы, однако она догадалась, что человек, чьи жилистые руки опоясаны множеством шрамов, наверное, и есть тот самый скюльвенд, о котором ходило столько разговоров. Значит ли это, что мужчина с золотистой бородой, сидящий рядом с ослепительно красивой девушкой норсирайкой, – его товарищ, князь Атритау, который утверждает, будто увидел Священную войну во сне? Интересно, кто здесь есть еще из тех, о ком она знает? Может быть, тут и сам принц Пройас?


Она смотрела, широко раскрыв глаза. У нее сдавило грудь от благоговения. Эсменет осознала, что находится в самом сердце Священного воинства, и сердце это пылает страстями, надеждами и священными помыслами. Эти воины – не просто люди, они больше, чем люди, они – кахихты, Души Мира, вращающие великое колесо великих деяний. И при мысли о том, что она может запросто подойти и сесть рядом с ними, на глаза у нее навернулись жаркие слезы. Решится ли она? Она станет неловко скрывать свою клейменую руку, однако их зоркие глаза сразу распознают, что она такое…

«А это кто? Шлюха? Здесь? Да ты, наверно, шутишь!»

О чем она только думала? Даже если Ахкеймион действительно здесь, она только опозорит его!

«Где же ты?»

– Друзья мои! – воскликнул высокий, темноволосый мужчина.

Эсменет вздрогнула. Мужчина носил аккуратно подстриженную бородку и роскошное одеяние из замысловатой парчи с цветочным узором. Когда последние голоса умолкли, он поднял свой кубок к ночному небу.

– Завтра, – объявил он, – мы выступаем в поход!

Глаза его страстно пылали, когда он говорил о грядущих испытаниях, о завоеванных народах, о поверженных язычниках и исправленных беззакониях. Потом он заговорил о Святом Шайме, о священном сердце всех городов и земель.

– Мы будем сражаться за землю, – говорил он, – но сражаться мы будем не за песок и не за прах земной. Мы будем сражаться за святую землю! За землю наших надежд, куда стремятся все наши сердца…

Его голос сорвался от волнения.

– Мы будем сражаться за Шайме!

На миг воцарилось торжественное безмолвие. Потом Ксинем затянул молитву Высокого Храма:

О всемилостивейший Бог богов,

Ты, что ходишь меж нас,

Святые имена твои бессчетны.

Да утолит хлеб твой наш вседневный голод,

Да оживят дожди твои нашу бессмертную землю,

Да прострешь ты руку свою над нашим смирением,

Дабы процветали мы во имя твое.

Не суди нас по прегрешениям нашим,

Но по искушениям нашим,

И дай другим то,

Что дают они нам,

Ибо Власть имя твое,

И Слава имя твое,

И Истина имя твое,

И пребудет оно вовеки,

Ныне, присно и во веки веков.
– Восславим Господа! – откликнулся десяток голосов, точно собрание молящихся в храме.

Торжественное настроение продержалось еще несколько секунд, а потом пирующие опять загомонили. Стали произносить новые тосты. Рабы принесли еще жареного мяса на вертелах. Эсменет смотрела на них. Грудь сдавило, кровь застыла в жилах. То, чему она только что была свидетельницей, казалось немыслимо прекрасным. Ярким. Отважным. Царственным. Священным даже. Где то в глубине души ей чудилось, что, если она их окликнет и выйдет из тени к их костру, они все исчезнут, унесутся прочь, и она останется одна перед холодным кострищем, оплакивая свою дерзость.

«Вот он, мир! – осознала она. – Прямо тут! Передо мной!» Она смотрела, как князь Атритау сказал что то на ухо Ксинему, как Ксинем улыбнулся и махнул рукой в ее сторону. Они встали и пошли к ней. Эсменет отшатнулась во тьму за маленькой палаткой, съежившись, точно от холода. Она увидела их тени, идущие бок о бок, похожие на призраков на фоне утоптанной земли и травы. Потом двое мужчин прошли мимо нее по неровной дорожке света от костра, тянущейся в сторону канала. Эсменет затаила дыхание.


– В темноте за пределами круга света всегда так тихо и спокойно! – заметил высокий князь Атритау.

Двое мужчин встали на берегу канала, задрали туники, повозились с набедренными повязками, и вскоре в воду хлынули две ровные струи.

– О! – сказал Ксинем. – Водичка то теплая!

Эсменет, несмотря на весь свой страх, закатила глаза и усмехнулась.

– И глубокая, – отозвался князь.

Ксинем захихикал одновременно злорадно и добродушно. Вновь обретя равновесие, он похлопал князя по спине.

– Я это использую! – весело сказал он. – В следующий раз, как пойду сюда мочиться вместе с Аккой. Он непременно свалится, или я его не знаю!

– Ты бы хоть веревку прихватил, чтобы его вытащить! – ответил высокий.

Снова хохот, раскатистый и дружелюбный. Эсменет поняла, что между этими людьми только что завязалась крепкая мужская дружба.

Они пошли обратно. Она снова затаила дыхание. Князь Атритау как будто смотрел прямо на нее.

Однако если он и увидел ее, то не подал виду. Вскоре оба снова присоединились к кругу пирующих у костра.

Сердце у нее колотилось, голова шла кругом от чувства собственной вины. Она пробралась вдоль дальней стенки шатра к удобному месту, где можно было не опасаться, что ее обнаружат те, кто отошел помочиться. Она привалилась к какому то пеньку, склонила голову на плечо и прикрыла глаза, предоставив голосам, доносившимся от костра, унести ее далеко далеко отсюда.

– Ну ты и напугал меня, скюльвенд! Я уж подумал: ну все…

– Серве, да? Ну, я так и думал, такое красивое имя…

Все они казались очень добрыми, милыми людьми – Эсменет подумала, что Акке, разумеется, приятно иметь таких друзей. Среди этих людей было… свободное пространство. Возможность ошибиться. Возможность задеть – но не обидеть.

Сидя одна в темноте, Эсменет внезапно почувствовала себя в полной безопасности, как с Сарцеллом. Это были друзья Ахкеймиона, и, хотя они не подозревали о ее существовании, каким то образом они охраняли ее. Ее охватило блаженное сонное чувство. Голоса звенели и рокотали, искрясь неподдельным, искренним весельем. «Я только вздремну…» – подумала она. И тут кто то упомянул имя Ахкеймиона.

– И что, за Ахкеймионом приехал Конфас? Сам Конфас?

– Ну, не сказать, чтобы это было ему по душе. Льстивый ублюдок!

– Но для чего императору мог понадобиться Ахкеймион?

– А ты что, в самом деле о нем тревожишься?

– О ком именно? Об императоре или об Ахкеймионе? Однако этот обрывок разговора потонул в сумятице других голосов. Эсменет почувствовала, что засыпает.

И приснилось ей, что пенек, у которого она прикорнула, – на самом деле дерево, только засохшее дерево, лишенное листьев, коры и ветвей, так что его ствол уподобился фаллическому столпу с распростертыми сучьями. Ей снилось, что она не может проснуться, что дерево каким то образом прирастило ее к душащей земле…

«Эсми…»

Она шевельнулась. Что то пощекотало ей щеку.

– Эсми.

Дружеский голос. Знакомый голос.

– Эсми, что ты делаешь?

Она открыла глаза. И на миг пришла в такой ужас, что даже закричать не могла.

А потом он зажал ей рот ладонью.


– Тсс! – предупредил Сарцелл. – А то придется объясняться.

И он кивнул в сторону Ксинемова костра.

Точнее, того, что от него осталось. В кострище трепетали последние слабые языки пламени. Все пирующие разошлись, лишь чья то одинокая фигура свернулась клубком на циновке у огня. От костра вдаль тянулся дым, такой же холодный, как ночное небо.

Эсменет втянула воздух через нос. Сарцелл отнял руку от ее рта, поднял ее на ноги и увел за шатер. Тут было темно.

– Ты меня выследил? – спросила она, отнимая у него руку. Спросонья она даже рассердиться как следует не могла.

– Я проснулся, а тебя нет. Я понял, что ты здесь. Эсменет сглотнула. Руки казались слишком легкими, как будто готовились сами собой закрыть лицо.

Я не вернусь к тебе, Сарцелл.

В глазах его вспыхнуло и промелькнуло нечто, чего Эсменет распознать не смогла. Торжество?! Потом он пожал плечами. Беспечность этого жеста привела ее в ужас.

– Оно и к лучшему, – сказал он отсутствующим тоном. – Я тобой сыт по горло, Эсми.

Она уставилась на него. Из глаз покатились слезы, оставляя на щеках горячие дорожки. Отчего же она плачет? Она ведь не любит его! Или все таки любит?

Но ведь он то ее любил! Она была в этом уверена… Или нет?

Он кивнул в сторону затихшего лагеря.

– Ступай к нему. Мне теперь все равно.

У нее сдавило горло от отчаяния. Что же случилось? Быть может, Готиан наконец приказал ему ее выставить. Сарцелл как то раз сказал ей, что рыцарям командорам обычно прощаются такие слабости, как она. Но, разумеется, о том, что Сарцелл держит шлюху посреди Священного воинства, болтали все кому не лень. Ей доводилось встречать немало сальных взглядов и слышать грубых смешков. Все его подчиненные и товарищи знали, кто она такая. А уж если она что то знала о мире знатных каст, так это то, что знатный человек высокого ранга может позволить себе очень многое, но не все, далеко не все.


Должно быть, все дело в этом. Или нет?

Она подумала о том незнакомце на Кампозейской агоре. Ей вспомнился переулок, жаркие объятия…

«Что же я наделала?»

Она подумала о холодном прикосновении шелка к ее коже, о жареном мясе с дорогими приправами, о бархатистом вине… Ей вспомнилась та зима в Сумне, четыре года назад, после летней засухи, когда она не могла позволить себе даже муки, смешанной пополам с мелом. Она тогда так отощала, что с ней никто не хотел переспать. Она была близка к краю. Очень близка.

Внутренний голос чрезвычайно разумно запричитал: «Проси прощения! Не будь дурой! Проси… Проси!»

Но она могла только смотреть. Сарцелл казался видением, недоступным ни мольбам, ни прощению. Вещью в себе. Видя, что Эсменет молчит, он раздраженно фыркнул, развернулся и зашагал прочь. Она смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не растаяла во мраке.

«Сарцелл!»

Она почти выкрикнула это вслух, но что то остановило ее – что то жестокое.

«Ты этого хотела!» – проскрежетал голос, не совсем ее голос.

На востоке, за далеким силуэтом Андиаминских Высот, начинало светлеть небо. «Скоро и император проснется», – подумала она, непонятно к чему. Посмотрела на одинокого человека, спящего у костра. Тот не шевелился. Она рассеянно побрела к костру по утоптанной земле, думая о том, где она видела скюльвенда и где сидел князь Атритау. Налила себе вина в липкий кубок, отпила немного. Подняла оброненный кусок, пожевала. Она чувствовала себя то ли ребенком, проснувшимся задолго до своих родителей, то ли мышкой, выбравшейся из норки, пока не встали шумные, опасные люди. Эсменет немного постояла над спящим. Это оказался Ксинем. Эсменет улыбнулась, вспомнив его вчерашнюю шутку, когда он ходил помочиться с норсирайским князем. Угли костра переливались и трескались, их ядовито оранжевое свечение тускнело по мере того, как восток становился серым.


«Акка, где же ты?»

Она принялась отступать назад, как будто искала нечто слишком большое, что нельзя увидеть, стоя вплотную.

И тут послышались шаги. Она вздрогнула и обернулась.

И увидела идущего в ее сторону Ахкеймиона.

Она не видела его лица, но знала, что это он. Сколько раз она издалека узнавала его полную фигуру, сидя на своем окне в Сумне? Узнавала и улыбалась.

Он подошел ближе – она увидела его бороду с пятью седыми прядями, потом смутные очертания его лица, в полутьме походившего на череп. Она устремилась ему навстречу, улыбаясь и плача, протягивая руки…

«Это я!»

А он посмотрел на нее невидящим взглядом, словно ее тут и не было, и пошел дальше.

Поначалу она просто застыла, точно соляной столп. До сих пор она даже не сознавала, как долго ждала, и боялась этого момента. Теперь казалось, будто это тянулось много много дней. Как он взглянет? Что он скажет? Похвалит ли ее за то, что ей удалось выяснить? Заплачет ли, когда она скажет ему про Инрау? Рассердится ли, когда она расскажет про незнакомца? Простит ли он ее за то, что так долго не шла? Что пряталась от него в постели Сарцелла?

Многого она боялась. На многое надеялась. Она ждала чего угодно – но не этого!

Что же случилось?

«Он сделал вид, будто не увидел меня! Как будто… как будто…»

Она задрожала. Зажала рот ладонью.

И бросилась бежать, словно тень среди теней, сквозь влажный предутренний воздух, через уснувшие стоянки. Она споткнулась о растяжку, упала…

Задыхаясь, поднялась на колени. Стряхнула с ладоней пыль и принялась рвать на себе волосы. Она содрогалась от рыданий. И от ярости.


– Почему, Акка? Почему у? Я… я тебя спасти пришла, сказать, что… что…

«А он тебя ненавидит! Ты для него – всего лишь грязная шлюха! Пятно на штанах!»

– Нет! Он меня любит! Он – ед динственный, кто любил меня п по настоящему!

«Никто тебя не любит и никогда не любил. Никто. Никогда».

– Д дочка! Доченька меня любила!

«Лучше бы ненавидела! Ненавидела, но осталась жива!»

– Заткнись! Заткнись!

Мучитель сделался жертвой, и она свернулась клубком, не в силах ни думать, ни дышать, ни плакать – ей было слишком плохо. Она уткнулась лицом в землю, и долгий, жалобный вой задрожал в ночном воздухе…

Потом она судорожно закашлялась, корчась в пыли. Еле отплевалась.

Довольно долго лежала неподвижно.

Слезы высохли, и их жгучие следы принялись чесаться. Все лицо ныло, как будто ее избили.

«Акка…»

В голову полезли разные мысли. Все они текли как то совершенно независимо от гула в ушах. Вспомнила она Пирашу, старую шлюху, с которой дружила и которую потеряла из виду много лет назад. Пираша говаривала, что между тиранией многих мужчин и тиранией одного они, шлюхи, выбирают многих.

– Вот почему мы – нечто большее, – говорила она. – Больше чем наложницы, больше чем жрицы, больше чем жены, и даже побольше иных королев. Может, нас и угнетают, Эсми, но запомни, девонька, навсегда запомни: нами никто не владеет!

Ее тусклые глаза вспыхивали дикой страстью, которая казалась чересчур сильной для старческого тела.

– Мы выплевываем их семя обратно им в лицо! Мы никогда, никогда не взваливаем на себя их ноши!


Эсменет перекатилась на спину, провела запястьем по глазам. Уголки глаз по прежнему жгли слезы.

«Мною никто не владеет! Ни Сарцелл. Ни Ахкеймион».

Она медленно встала с земли, словно пробуждаясь от забытья. Тело окоченело.

«Стареешь, Эсми!»

Для шлюхи это очень плохо.

Она побрела прочь.




<< предыдущая страница   следующая страница >>