prosdo.ru
добавить свой файл
1 ... 5 6 7 8 9

Еще более катастрофичен по своим результатам второй из перечисленных мною органических пороков советской науки - необходимость ее подчинения коммунистическим догмам. Само движение науки, сам прогресс есть постоянное опровержение любых догм, покоящихся, естественно, на предыдущем, то есть более низком уровне знаний. А догмы "марксизма-ленинизма" ("материальность мира", "развитие как борьба противоположностей", "переход количества в качество", "отрицание отрицания") целиком принадлежат прошлому веку и в них не укладывается даже такое понятие, как, например, электромагнитная волна. Однако сказать об этом в открытую в Советском Союзе невозможно; и вот многие годы идет философская "подгонка" понятия радиоволны под философские концепции "марксизма-ленинизма".

Радиоволне, однако, еще повезло: она была открыта до установления советской власти в России, и объявить радио несуществующим оказалось затем довольно трудно. Но последующие открытия науки объявлялись в Советском Союзе несуществующими сплошь и рядом, если, по мнению невежд, возглавляющих науку в СССР, оказывались "несовместимыми с марксизмом-ленинизмом".

Такая судьба постигла даже одну науку довольно почтенного возраста - классическую генетику. Все учение о наследственности и изменчивости в живой природе, от опытов Грегора Менделя до теории гена, было объявлено реакционным, буржуазным и строжайше запрещено. За приверженность к этому "реакционному" учению поплатились жизнями замученный в тюрьме ботаник Николай Вавилов, расстрелянные профессора Левит и Агол, покончивший с собой профессор Сабинин. Была загублена научная карьера тысяч других - в том числе способнейшего советского генетика Николая Дубинина и замечательного исследователя химических мутагенов Иосифа Раппопорта. Зато с 1931 по 1964 год безраздельно властвовал в советской биологической науке одесский агроном Трофим Лысенко, чьи бредовые теории, в отличие от классической генетики, великолепно совмещались с "марксизмом-ленинизмом". Лысенко утверждал, например, что в природе нет и не может быть внутривидовой борьбы за существование; что организм способен наследовать признаки, приобретенные родителями при жизни, под влиянием внешней среды; что при определенных условиях одни виды растений и животных способны превращаться в другие: например, пшеница - в рожь, а кукушка - в пеночку. Лысенко отрицал необходимость минеральных удобрений в сельском хозяйстве, запрещал внутривидовое скрещивание (инцухт) кукурузы и посев односемянной свеклы. Вместо этого он настаивал на "превращении" озимых пшениц в яровые и на удобрении почв смесью земли, торфа и навоза. Настойчивое, под угрозой репрессий, "внедрение" лысенковских теорий в сельское хозяйство СССР привело к полному упадку этого хозяйства.


Когда в 1948 году зародилась и стала бурно развиваться кибернетика, она тоже была немедленно объявлена в СССР "буржуазной идеалистической лженаукой" и строжайше запрещена. Хотя этот запрет был в 1956 году снят, советские вычислительные устройства все еще отстают от западных на два поколения.

В конце сороковых годов в советской научной литературе прекратились все ссылки на теорию относительности и "сиониста" Эйнштейна, а в 1951 году вышел даже сборник "Против идеализма в современной физике", где клеймилось "идеалистическое эйнштейнианство". По счастью, до полного отрицания теории относительности дело все-таки не дошло. Зато полностью отрицалась и долгие годы предавалась официальной анафеме резонансная теория химических реакций.

Если сегодня идеологическое притеснение науки и не доходит до таких крайностей, то оно, тем не менее, существует и отражается на науке и ученых крайне болезненно. Когда моя работа над этой книгой уже подходила к концу, в "Правде" появились одна за другой две истерических статьи, требовавших "усилить идеологическое воспитание научных кадров". В одной из них содержалась открытая угроза по адресу тех ученых, которые, по выражению автора, "бравируют своей беспартийностью". Этих людей "Правда" обвинила в том, что они "подставляют бок врагу". Понятие некоего "идеологического врага", принимающего разные личины в зависимости от текущего момента ("американский империализм", "западногерманский реваншизм", "международный сионизм") служит постоянным пугалом для всего советского населения и, в частности, для ученых.

Идеологический пресс крайне вреден для науки еще по той причине, что создает атмосферу нервозности, склоки и взаимного недоверия в научных учреждениях. Способности людей не одинаковы, и одна из областей, где индивидуальные различия сказываются особенно сильно, - как раз наука. Специалист, оказавшийся несостоятельным в своей науке, редко обладает достаточным мужеством или достаточной честностью, чтобы признать этот факт и уйти. Обычно он приписывает свои неуспехи либо судьбе, либо - что опаснее - "проискам врагов". В советских условиях у бесталанного специалиста есть хорошая возможность оставаться на работе в научном учреждении и даже мстить более удачливым коллегам за их талант. Эта возможность состоит в том, чтобы стать идеологическим ортодоксом, произносить "правильные" речи на партийных и иных собраниях, ставить под подозрение более способных, но менее "идеологически выдержанных" коллег. При минимуме ловкости такой неудачник в науке быстро делает политическую карьеру в научном учреждении - становится партийным организатором института, а там, глядишь, выдвигается в еще более крупные начальники. Поскольку такая карьера неизбежно строится на обвинениях против честных людей - в подавляющем большинстве вымышленных обвинениях, - постольку атмосфера в институте, где есть такой "идеолог", становится подчас невыносимой. К несчастью, малоспособных людей вообще больше, чем талантливых, и "идеологи" отыскиваются всегда. А как только начинается в институте или ОКБ склока и травля наиболее способных по идеологическим мотивам, так сразу прекращается плодотворная научная деятельность, если даже до того она и велась.


Третий порок, страшно мешающий развитию науки в Советском Союзе - консерватизм в промышленности. Это, конечно, относится к прикладным наукам, где результат должен воплощаться в те или иные технические новинки. К этой категории принадлежит и ракетное дело, принадлежит изучение космоса, и через несколько строк я приведу поразительный пример из этой области.

Предварительно скажу лишь, что система централизованного планирования выпуска продукции, от которой не помогают отделаться никакие робкие реформы, мощно противостоит внедрению в технику всего нового. Любая перестройка налаженного производства - это его замедление или временная остановка. Это бесконечные хлопоты по "добыванию" нужных материалов, оборудования и так далее. Во имя чего же стоит идти на такие неприятности? Во имя проблематичных премий "за внедрение"? Так еще когда это "внедрение" произойдет! Куда спокойнее работать над текущей, освоенной и знакомой продукцией!

Так в Советском Союзе рассуждают (про себя, конечно) абсолютно все руководители промышленных предприятий. Ни один из них не станет по собственной инициативе ломать налаженное дело, чтобы вводить даже очень соблазнительное усовершенствование. Изобретатели - самые несчастные люди в Советском Союзе. Их официально положено поддерживать, но на деле их ненавидят, потому что они вечно требуют внедрения своих работ. Новое появляется на советских заводах только под нажимом сверху, а пока такого прямого нажима нет - любая инициатива снизу подавляется под всевозможными предлогами, вплоть до личного шельмования изобретателей, до кампаний клеветы и гонений на них.

Почти так же принимаются на предприятиях новые научные разработки. От них, конечно, труднее отказаться, чем от выдумок изобретателя-одиночки, но и тут у директоров предприятий есть богатый арсенал оттяжек, проволочек, дополнительных экспертиз и так далее. Испытанный прием заключается, например, в том, что машину, разработанную в ОКБ, завод передает на экспертизу другому ОКБ - даже если перед тем машина прошла государственные испытания. Там, в другом ОКБ, чаще всего находятся "ревнивцы", которые, независимо от объективных качеств машины, стараются бросить тень на ее конструкцию или выгодность применения. Затевается переписка, в дело втягиваются все новые и новые организации, а тем временем завод штампует свою прежнюю продукцию и горя не знает.


2 сентября 1956 года "Правда" поместила мою статью, озаглавленную "Что препятствует творчеству изобретателей". Я приводил там сногсшибательные примеры "торможения" очень полезных работ. Статью, как водится "обсуждали", писали в "Правду", что "меры приняты". Но лишь одна из названных мною разработок была через год или два внедрена в практику - да и то потому, что к тому времени уже существовали успешные зарубежные образцы.

Вот этот неодолимый консерватизм в промышленности влияет по закону обратной связи и на прикладные (даже не только прикладные) науки. Ну, в самом деле, стоит ли стараться, напрягать силы и нервы, если твоя разработка будет все равно надолго "заморожена", а может быть и совсем не пойдет в практику? Гораздо проще и удобнее взять готовую конструкцию или принцип или технологический процесс из иностранного журнала и просто предложить к внедрению. Авторитет зарубежной техники - это никогда не признается открыто - очень велик в СССР, и иностранное происхождение, как правило, дает новинке более легкий путь в производство. Нет пророка в своем отечестве...

Теперь я расскажу о совершенно необычайных событиях, разыгравшихся на протяжении нескольких лет в советской космонавтике.

Когда президент Кеннеди в 1961 году призвал американцев к высадке на Луне "в текущем десятилетии", это произвело надлежащий эффект в СССР. Хрущев пожелал выслушать соображения ученых по поводу советских шансов достичь Луны. Доклад по этому поводу готовил уже упоминавшийся в предыдущих главах академик Глушко. Он подробно описал имевшийся тогда план полета на Луну, известный под именем "проект Вернера фон Брауна". Этот проект был выдвинут маститым немецким ракетчиком, переселившимся в США, вскоре после полета первых спутников. Согласно проекту фон Брауна, для полета к Луне нужно предварительно построить большую орбитальную станцию-платформу, для чего, по предварительным наметкам, потребовалось бы вывести на орбиту около семидесяти мощных ракет с людьми и оборудованием. Когда станция будет готова, на нее можно начать доставку лунной ракеты, топлива и всего прочего. После сборки ракеты в космосе она стартует к Луне.


Этот проект Глушко тогда описал как единственно реальный, хотя в ближайшем будущем и не осуществимый. В самом деле, для прямого полета к Луне с возвратом понадобилась бы ракета гигантских размеров, причем львиная доля ее мощности расходовалась бы на преодоление земной атмосферы и поля тяготения Земли. Орбитальная станция, расположенная вне атмосферы, позволила бы сократить размеры лунной ракеты во много раз.

После этого доклада Хрущев, говорят, несколько успокоился, посчитав призыв Кеннеди "пропагандой". Было сомнительно, чтобы даже американцы смогли осуществить проект фон Брауна в ближайшее десятилетие.

И вдруг грянул гром. Московский инженер Юрий Хлебцевич написал письмо в Академию наук СССР о том, что Луны можно быстрее и легче достичь другим способом. Он ссылался на книгу русского ученого Юрия Кондратюка "Завоевание межпланетных пространств", опубликованную... в 1929 году. Юрий Кондратюк, родившийся в 1897 году, погиб в 1942 году во время второй мировой войны. Работая над своей книгой, он ничего не заимствовал у "родоначальника" советской космонавтики Циолковского, ибо никакого Циолковского не знал (и никто не знал, пока в начале тридцатых годов Циолковский не был поднят на щит советской пропагандой). В своей книге Кондратюк предлагает достичь Луны путем отправки ракеты на окололунную орбиту и спуска с этой орбиты легкой "экскурсионной кабины". Теперь мы знаем, что в основных чертах идеи Кондратюка совпадают с уже осуществленным проектом "Аполлон" - очень интересно было бы выяснить, что' знали о работе Кондратюка авторы "Аполлона".

Глушко ответил на письмо Хлебцевича в том смысле, что много есть всяких диких проектов, и нечего отнимать ими время у занятых людей. Но Хлебцевич оказался крепким орешком. Сам крупный специалист по электронике, автор многочисленных изобретений, он основательно изучил космонавтику, астрономию, ракетное дело. Работая в "закрытом" НИИ, Юрий Хлебцевич имел доступ к иностранным техническим журналам и потому хорошо представлял состояние американских работ по космическим проектам. Получив два или три резких отказа от Академии наук - все они так или иначе исходили от Глушко, - он выступил с новым предложением. На сей раз Хлебцевич предлагал послать на Луну самоходную тележку небольших размеров с научным оборудованием; он окрестил ее "танкеткой-лабораторией" (теперь она зовется "луноходом", но существо дела от этого не меняется). Хлебцевич взывал к здравому смыслу уважаемых академиков: поймите, что своим отказом обратиться к идеям Кондратюка вы обрекли себя на верный проигрыш лунной гонки американцам. Так пошлите хоть "танкетку-лабораторию" как можно скорее - ведь для этого уже есть ракеты необходимой мощности. Таким способом, - говорил Хлебцевич, - мы утвердим свой путь изучения Луны, пока без участия людей, и сделаем хоть что-нибудь для науки!


Однако и это было в то время неприемлемо для Глушко. Он ведь уже доложил Хрущеву, что проект фон Брауна - единственно возможный. Морочить голову высшим властям опять, да еще признаваться в собственной неправоте, да еще признавать, что какой-то там инженер Хлебцевич нашел лучший путь, чем маститые академики - ну, нет! В советском консервативном мире, где все держится на служебном авторитете, доводы разума играют подчиненную роль. Письмо с отказом, полученное Хлебцевичем на этот раз, было уже чрезвычайно резким и даже несколько угрожающим. Инженеру прозрачно намекали, что ему лучше заняться своим делом, чем лезть с непрошенными советами. Говорилось также, что ракетно-космическая техника представляет собою государственную тайну, и надо еще разобраться, по каким мотивам инженер Хлебцевич так стремится проникнуть в эту секретную отрасль...

Невероятно, но факт: Хлебцевич не сложил оружия и после этого. Он стал писать в газеты, в журналы, и кое-какие из его статей даже напечатали - в форме отвлеченных размышлений о будущем. Потом он собственноручно сделал короткий любительский фильм о своей "танкетке-лаборатории" и стал выступать с лекциями в клубах, демонстрируя этот фильм. Но тут уж в дело вмешался Первый отдел Академии наук (отделение тайной полиции, существующее при каждом крупном советском учреждении). Хлебцевича вызвали "куда следует" и предупредили, что за показ своего фильма, "дезориентирующего население относительно перспектив исследования космоса", его ждут серьезные неприятности. Инженеру ничего не оставалось после этого, как махнуть рукой и вернуться к своей работе, пока не выгнали и оттуда.

Я несколько раз встречал Юрия Сергеевича Хлебцевича после его "космической эпопеи". Вспоминая о ней, он только беспомощно вздыхал. Хлебцевич - человек, абсолютно преданный своей стране и, насколько мне известно, даже лояльный по отношению к режиму. Могу вообразить, что чувствовал этот российский патриот, наблюдая на экране высадку на Луне Нила Армстронга.


Итак, как видите, консерватизм и негибкость советской прикладной науки привели к дикому парадоксу. Советский Союз продолжал теоретически придерживаться концепции Вернера фон Брауна о полете на Луну даже после того, как сам фон Браун отказался от этой концепции и принял нечто, весьма близкое к... русской разработке 1929 года!

К этому добавлю, что статья "Кондратюк" в советской космической энциклопедии 1969 года старательно обходит вопрос о разработке покойным Кондратюком маршрута Земля - Луна. В статье лишь туманно сказано, что в трудах ученого рассматривались "траектории космических полетов с минимальными затратами энергии". Сперва это крайне удивляет - ведь известно, как стремятся советские пропагандисты утвердить "приоритет русской науки" где только можно. Но удивление проходит, когда выясняется, что главный редактор энциклопедии - профессор Г. В. Петрович. Под этим псевдонимом скрывается не кто иной, как академик Глушко собственной персоной!




<< предыдущая страница   следующая страница >>