prosdo.ru
добавить свой файл
1
Соотношение философского и психологического подходов к исследованию сознания.


Чтобы уяснить подход классической теории сознания, необходимо прежде всего обратить внимание на то, как в ней ставится сама проблема сознания.

Философ обращается не к эмпирическому сознанию — как психологической реальности, которая зависит от психофизиологической организации человека — а к сознанию трансцендентальному. Иначе говоря, его интересуют такие структуры, которые априорны (свойственны субъекту, а не объекту), и тем не менее выступают условиями понимания какого бы то ни было объекта. Трансцендентальное, таким образом, это условие "понимаемости" объектов. Сформулировал это терминологически впервые Кант, но сами операции выявления трансцендентального сознания провел Декарт в своем анализе Cogito

Какая операция сознания самая несомненная и достоверная? Сознание самого себя. которое мне дано в акте мышления. Даже если я сомневаюсь в чем-то, достоверность меня, — сомневающегося, т.е. выполняющего акт мышления, — дана мне. Я существую и в качестве сомневающегося. Это лишь связка сознания, а не эмпирическое сознание, потому что эмпирическое сознание — это сознание о вещах (я сознаю дом, сознаю стол), Здесь же имеется в виду сознание моих актов (не вещей вне меня), посредством которого я конституирую себя в качестве мыслящего: cogito ergo sum.

Трансцендентальное сознание — это и есть способ прослеживать то, что в наших утверждениях о мире (и в их основаниях) зависит от нашей деятельности. Посредством представления cogito sum или трансцендентального сознания "я мыслю" я могу реконструировать все то, что в моих утверждениях обязано кристаллизации моей деятельности; но воспроизвожу я эту деятельность на самосознательных основаниях. Так, например, я спонтанно совершил какие-то акты мысли, в том числе акты исследования предмета (они совершаются эмпирически, стихийно). Но когда я обосновываю это и ввожу первичное представление о "Я", или cogito ergo sum, то восстанавливаю все на контролируемых, сознательных основаниях Это и есть трансцендентальная философия, выявляющая все то, что целиком связано с деятельностью человеческого сознания. Философия через понятие сознания как бы совершает парадоксальную вещь - выявляет горизонт, который делает наше суждение о мире объективным (то есть достигает не субъективизма, а совсем напротив — объективизма, объективности)


Мамардашвили М. Введение в философию

1. Правила научного метода. Первое правило это правило очевидности, которое Декарт формулирует следующим образом: "Никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью, иными словами, тщательно избегать поспешности и предубеждения и включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно и отчетливо, что никоим образом не сможет дать повод к сомнению". Таким образом, все сводится к ясности и отчетливости, в чем и заключается очевидность. Говорить о ясных и отчетливых идеях и говорить об идеях очевидных — одно и то же. Но каково то умственное действие, посредством которого достигается очевидность? Это интуиция, которой Декарт дает определение в "Правилах дли руководства ума": она представляет собой "не зыбкое свидетельство наших чувств и не обманчивое суждение беспорядочного воображения, а понимание ясного и внимательного ума… порожденное лишь естественным светом разума и благодаря своей простоте более достоверное, чем сама дедукция". Таким образом, это ясная, отчетливая идея, отражающая "чистый свет разума", еще не согласованная с другими идеями, интуитивно данная и не доказанная. Речь идет об идее, присутствующей в уме, — и об уме, открытом идее без какого бы то ни было посредничества. Достичь этой взаимной прозрачности — цель трех других правил.

Второе правило: "Разделять каждую проблему, избранную для изучения, на столько частей, сколько возможно и необходимо для наилучшего ее разрешения". Это защита аналитического метода, который только и может привести к очевидности. Ведь расчленяя сложное на простые элементы, он светом разума изгоняет двусмысленности. Если для определенности необходима очевидность, а для очевидности необходима интуиция, то для интуиции необходима простота, достижимая путем расчленения сложного "на элементарные части до пределов возможного". В "Правилах" Декарт уточняет: "Мы называем простым только то, знание о чем столь ясно и отчетливо, что ум не может разделить их на большее число частей". Если всякая трудность вызвана смешением истинного с ложным, то аналитический ход мысли должен способствовать освобождению истины от шлаков лжи.


Но разложения сложного на простое недостаточно, поскольку оно дает сумму разделенных элементов, а не прочную связь, создающую из них сложное и живое целое. Поэтому за анализом должен следовать синтез, цель третьего правила, которое Декарт определяет так: "Третье правило заключается в том, чтобы располагать свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов простейших и легко познаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных, допуская существование порядка даже среди тех, которые в естественном ходе вещей не предшествуют друг другу." Итак, следует вновь соединить расчлененные элементы, в которых живет одна сложная реальность. Имеется в виду синтез, который должен отталкиваться от элементов абсолютных, независимых от других, продвигаясь к элементам относительным и зависимым, открывая дорогу цепи аргументов, освещающих сложные связи. Имеется в виду восстановление порядка построением цепочки рассуждений от простого к сложному. Если бы даже этого порядка и не существовало, то его следует принять в форме гипотезы, наиболее подходящей для интерпретации и выражения реальности. Без очевидности не было бы интуиции, а переход от простого к сложному необходим для акта дедукции. В чем важность синтеза? "Может показаться, что при этой двойной работе не появляется ничего существенно нового, поскольку в конце концов мы получаем тот же предмет, с которого начинали. Но в действительности это уже не тот же самый предмет. Реконструированный комплекс стал прозрачным под лучом прожектора мысли. Первое — это грубый факт, второе — знание о том, как он сделан; между ними двумя — посредник-разум" (Де Руджеро).

И наконец, чтобы избежать спешки, матери всех ошибок, следует контролировать все этапы работы. Поэтому в заключение Декарт говорит:

"Последнее правило делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено" Итак, перечень контролирует полноту анализа, обзор — корректность синтеза.


Правила просты, они подчеркивают необходимость полного осознания этапов, на которые распадается любое строгое исследование. Они являются моделью знания именно потому, что только ясность и отчетливость защищают от возможных ошибок или поспешных обобщений. Что же дает такая модель? Прежде всего, и в общей форме — отказ от всех приблизительных или несовершенных, фантастических или только похожих на правду понятий, которые устраняются в результате этой упрощающей операции. Простота, по Декарту, не есть "всеобщее" традиционной философии, так же как интуиция не есть "абстракция". Всеобщее и абстракция — эти два основных момента аристотелевско-схоластической философии — вытесняются простыми элементами и интуицией.

Реале Дж., Антисери Д. Западная философия

2. Методическое сомнение и принцип Cogito.

Прирожденный математик, уже в юности отличавшийся искусством ведения доказательства и спора, Декарт решил преодолеть скептицизм изнутри, продумывая до конца его аргументы против возможности знания и даже усиливая их. Сомневаться можно и нужно во всем содержании наших знаний: De oirnibus dubitandum — "сомневаюсь во всем". Так появилось знаменитое картезианское учение о сомнении и его преодолении, называемое также методическим сомнением Декарта. Это учение представляет собой заострение его метода, основанного на требовании ясности и отчетливости.

Содержится ли в нашем знании несомненное — то, что ни при каких условиях не может вызывать сомнений? Если ответ окажется отрицательным, т.е. с помощью правил метода не удастся достичь истины, обладающей признаками ясности и отчетливости, то придется признать всякое знание бесплодным. Если, напротив, применение этих правил приведет нас к несомненной истине, то ее следует признать основой знания. При этом важно соблюдать одно обязательное условие: не принимать в качестве истинного ничего, что могло бы вызывать сомнение.

Прежде всего, значительная часть традиционного знания имеет своей основой чувственный опыт. Но можно ли считать достоверным знание, имеющее своим источником чувства, если верно, что чувства иногда нас обманывают? (Декарт ссылается, например, на отсутствие четкой границы между явью и сном). Последовательность требует не доверять подобному знанию: "Поскольку чувства иногда нас обманывают, я рискнул предположить, что ничто не является таким, каким оно представляется нашим чувствам".


Конечно, есть математические истины, которые кажутся несомненными, ибо имеют силу как во время бодрствования, так и во сне. То, что 2+2=4, остается верным при любых обстоятельствах и состояниях. Но разве нельзя предположить, что некий злой гений, "очень могущественный и склонный к обману, приложил всю свою изобретательность, чтобы ввести меня в заблуждение"? При этом условии и математические и логические истины окажутся сомнительными.

Нет опоры, все здание науки рушится, ибо зашатался фундамент. Ничто не может устоять перед разъедающим действием сомнения. И в этот момент приходит прозрение. Прочная опора заключена в самом факте моего сомнения: "пусть все, как я предполагаю, ложно, однако совершенно необходимо, чтобы я, так думающий, существовал". Я решил, продолжает Декарт, принять эту несомненную истину — "Я мыслю, я существую" — за основной принцип своей философии.
Второе размышление

О природе человеческого ума: о том, что ум

легче познать, нежели тело
Вчерашнее мое размышление повергло меня в такие сомнения, что, с одной стороны, я уже не могу теперь выкинуть их из головы, а с другой — я не вижу пути, на котором сомнения эти могут быть сняты. Словно брошенный внезапно в глубокий омут, я настолько растерян, что не могу ни упереться ногою в дно, ни всплыть на поверхность. Однако я хочу приложить все усилия и сделать попытку вернуться на путь, на который я встал вчера: а именно, я хочу устранить все то, что допускает хоть малейшую долю сомнения, причем устранить не менее решительно, чем если бы я установил полную обманчивость всех этих вещей; я буду продолжать идти этим путем до тех пор, пока не сумею убедиться в чем-либо достоверном — хотя бы в том, что не существует ничего достоверного.

Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю никогда не существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я полностью лишен чувств; мои тело, очертания, протяженность, движения и место — химеры. Но что же тогда остается истинным? Быть может, одно лишь то, что не существует ничего достоверного.


Однако откуда мне известно, будто, помимо перечисленных, не существует других вещей, относительно которых не может быть ни малейшего сомнения? Ведь, возможно, есть некий Бог — или как бы мы это ни именовали, — внушивший мне эти самые мысли? И прав ли я в данном случае — ведь я и сам могу быть их виновником? Так не являюсь ли, по крайней мере, и я чем-то сущим? Но ведь только что я отверг в себе всякие чувства и всякое тело. Тем не менее я колеблюсь; что же из этого следует? Так ли я тесно сопряжен с телом и чувствами, что без них немыслимо мое бытие? Но ведь я убедил себя в том, что на свете ничего нет — ни неба, ни земли, ни мыслей, ни тел; итак, меня самого также не существует? Однако, коль скоро я себя в чем-то убедил, значит, я все же существовал? Но существует также некий невидимый мне обманщик, чрезвычайно могущественный и хитрый, который всегда намеренно вводит меня в заблуждение. А раз он меня обманывает, значит, я существую; ну и пусть обманывает меня, сколько сумеет, он все равно никогда не отнимет у меня бытие, пока я буду считать, что я — нечто. Таким образом, после более чем тщательного взвешивания всех "за" и "против" я должен в конце концов выдвинуть следующую посылку: всякий раз, как я произношу слова Я есмь, я существую или воспринимаю это изречение умом, оно по необходимости будет истинным.

Но пока я еще недостаточно хорошо понимаю что я есмь — я, в силу необходимости существующий; далее, я должен остерегаться неразумно принять за существующее вместо себя нечто иное и таким образом отклониться даже от представления, утверждаемого мной в качестве наидостовернейшего и самого очевидного. Поэтому до того, как предаться таким размышлениям, я заново обдумаю, почему я когда-то считал, что я существую; затем я исключу из этого размышления все то, что может быть хоть слегка поколеблено новыми доводами, дабы осталось лишь то, что явит себя достоверным и неопровержимым.

…Итак, я допускаю лишь то, что по необходимости истинно. А именно, я лишь мыслящая вещь, иначе говоря, я — ум, дух, интеллект, разум.


Что я представляю собой – тот, кого я знаю. Весьма достоверно, что познание этого моего я, взятого в столь строгом смысле, не зависит от вещей, о существовании которых мне пока ничего не известно.

Итак, что же я есмь? Мыслящая вещь. А что это такое – вещь мыслящая? Это нечто сомневающееся, понимающее, утверждающее, отрицающее, желающее, не желающее, а также обладающее воображением и чувствами.

Давайте рассмотрим вещи, обычно считающиеся наиболее отчетливо мыслимыми, а именно тела, кои мы осязаем и зрим. Я имею в виду не тела вообще, ибо такие общие представления обычно бывают более смутными, но лишь тела единичными. Возьмем к примеру вот этот воск. Он совсем недавно был извлечен из пчелиных сот и еще не утратил до конца аромат меда; его цвет, очертания, размеры очевидны; он тверд, холоден, легко поддается нажиму и, если ударить по нему пальцем, издает звук. Но вот, пока я это произношу, его приближают к огню: сохранившиеся в нем запахи исчезают, меняется его цвет, очертания расплываются, он увеличивается в размерах, становится жидким, горячим и при ударе не издает звука. Что же, он и теперь остается тем же воском, что и прежде? Надо признать, что да. Так что же именно в нем столь отчетливо мыслилось? Разумеется, не единые из тех свойств, кои я воспринимал при помощи чувств. Ведь воск как таковой был не сладостью меда, не белизной, присущей ему ранее, не очертаниями или звуком, но телом, которое только что представлялось мне наделенным этими свойствами, теперь же –совсем другими. Будем внимательны и, отбросив все, что не имеет отношения к воску, посмотрим, что остается. Но не остается ничего, кроме протяженности, гибкости и изменчивости. Так что же представляет собой эта гибкость и изменчивость? Может быть, мое представление о том, что этому воску можно придать вместо округлой формы квадратную или же треугольную? Нет, ведь я понимаю, что он способен испытывать бесконечное число подобных превращений… А что это за протяженность? Неужели даже она есть нечто неведомое? Ведь в растающем воске она больше, а в кипящем – еще большая; воск допускает гораздо больше вариантов протяженности, чем я это себе представлял. Мне остается признать, что я, собственно, и не представлял себе, что есть данный воск, но лишь воспринимал его мысленно. Так что же это такое – воск, воспринимаемый только умом? Да то, что я вижу, ощущаю, представляю себе, то есть в конечном итоге то, чем я считал его с самого начала. Однако – и это необходимо подчеркнуть – восприятие воска не является не зрением, не осязанием, не представлением. Оно является чистым умозрением, которое может быть либо несовершенным и смутным, каким оно было у меня раньше, либо ясным и отчетливым, каково оно у меня сейчас.


Между тем я нимало удивляюсь тому, насколько ум мой склонен к ошибкам, например, мы говорим, что видим тот же самый воск. Из этого я могу заключить, будто я воспринимаю воск глазами, а не одним лишь умозрением, если только я не приму во внимание, что всегда говорю по привычке, будто вижу из окна людей, переходящих улицу (точно так же, как я утверждаю, что вижу воск). Между тем, я вижу всего лишь шляпы и плащи, в которые с таким же успехом могут быть облачены автоматы. Однако я выношу суждения, что вижу людей. Таким образом, то, что я считал воспринятым одними лишь глазами, я на самом деле постигаю исключительно благодаря способности суждения, присущей моему уму. Когда я отличаю воск от его внешних форм и начинаю рассматривать его как бы оголенным, лишенным покровов, я уже поистине не могу его рассматривать без помощи человеческого ума.

Так что же это такое – я, который столь ясно и отчетливо воспринимает этот кусок воска? Не будет ли мое познание самого себя более отчетливым и очевидным? Ведь если я выношу суждение, что воск существует, на том основании, что я его вижу, то гораздо яснее обнаруживается мое собственное существование – хотя бы уже из того, что я вижу этот воск. Конечно, может статься, что видимое мною на самом деле вовсе не воск… Но, когда я вижу или мысленно допускаю, что вижу, невозможно, чтобы сам я, мыслящий, не представлял собой нечто.

Таким образом, я незаметно вернулся к своему исходному замыслу. Коль скоро я понял, что сами дела воспринимаются,собственно, не с помощью чувств или способности воображения, но одним только интеллектом. Причем воспринимаются не потому, что я их осязаю либо вижу, но лишь в силу духовного постижения, я прямо заявляю: ничто не может быть воспринято мною с большей легкостью и очевидностью, нежели мой ум.

Рене Декарт. Размышления о первой философии

3. Сравните две интерпретации декартовского принципа Cogito, принадлежащие современным философам. В чем их сходство и различие? Какая из интерпретаций представляется вам наиболее убедительной, и почему?

I. Хотя фигура "я мыслю, следовательно, я существую" и сформулирована как силлогизм, это не суждение, а чистая интуиция. Это не сокращение вроде: "Все, что мыслит, существует; я мыслю; следовательно, существую". Просто в результате интуитивного акта я воспринимаю свое существование в той мере, в какой оно осмысливается. Декарт, пытаясь определить природу собственного существования, утверждает, что это — res cogitans ("вещь мыслящая"), мыслящая реальность, где нет зазора между мыслью и существованием. Мыслящая субстанция — это мысль в действии, а мысль в действии — это мыслящая реальность.

Так Декарт достигает неоспоримого факта, что человек — это мыслящая реальность. Применение правил метода привело к открытию истины, которая, в свою очередь, подтверждает действенность этих правил. И все же ясность и отчетливость как правила метода исследования — на чем они основаны? Может, на бытии, конечном или бесконечном? На общих логических принципах, как традиционная философия? Нет. Данные правила обязаны своей определенностью нашему "Я" как мыслящей реальности. Отныне субъект познания должен будет искать ясности и отчетливости, типичных для первой истины, явленной нашему разуму. Как наше существование в качестве res cogitans принимается не вызывающим сомнений лишь на основании ясности и отчетливости, так любая другая истина будет принята, если проявит эти признаки. Философия больше не наука о бытии, она становится прежде всего гносеологией.

Так испытательным стендом нового знания, философского и научного, становится субъект, разум, сознание. Любого рода исследование должно лишь стремиться к максимальной ясности и отчетливости, по достижении которых оно уже не будет нуждаться в других подтверждениях. Во всех областях знания человек должен идти путем дедукций от ясных, отчетливых и самоочевидных принципов. Там, где эти принципы недоступны, необходимо предположить их — во имя порядка как в уме, так и реальности, — веруя в рациональность реального...

Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней


II. Когда Декарт резюмировал доказательство бытия "Я" на латинском языке, он употребил фразу: "Cogito, ergo sum", что означает: "Я мыслю, следовательно, существую". Если вы прочтете отрывок из "Размышлений" внимательно, то поймете, что "я мыслю, следовательно, существую" не совсем то, что говорит Декарт. Он говорит нечто другое, а именно: "Высказывание "Я существую" необходимо истинно всякий раз, когда я произношу его". Суть в том, что если высказывание утверждается, то кто-то должен делать это утверждение, и если я утверждаю его, то этот кто-то должен быть мною. Нет необходимости говорить, что я не могу использовать это доказательство для утверждения существования кого-либо другого. Предположим, например, что я пытаюсь доказать существование своей жены, говоря: "Высказывание "она существует" с необходимостью истинно всякий раз, когда я произношу его". Но это утверждение не работает. Тот факт, что я произношу или утверждаю, что она существует, никоим образом не гарантирует того, что она существует. Однако на самом деле это гарантирует то, что я существую! Действительно, мое утверждение всякого высказывания, истинного или ложного относительно меня самого или относительно кого-либо еще, гарантирует, что я существую, потому что я есть субъект — т.е. тот, кто утверждает, сознательно мыслит это высказывание.

Этот "поворот к субъекту", обращенность Cogito-аргумента на само "Я" имеет два важные следствия для дальнейшего развития теории познания.

Во-первых, он приводит каждого философа к положению, которое называется солипсизмом, это означает, что индивидуальный субъект знает прежде всего о своем собственном существовании прежде и лучше, чем о чем-либо еще, и, возможно, не знает о существовании ничего, кроме себя самого. Во-вторых, он переключает внимание философов с объектов познания, т.е. вещей, о которых мы знаем, на субъект познания, т.е. разум, который совершает процесс познания.

Вольф Р.П. О философии