prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 3 4
Статьи. ПРИЧИНЫ ЗАКРЕПОЩЕНИЯ КРЕСТЬЯН В РОССИИ В КОНЦЕ XVI в.


Автор: Н. Н. ПЕТРУХИНЦЕВ

Закрепощение крестьян оказало огромное влияние на развитие нашей страны - оно вызвало резкий, хотя и малозамечаемый пока исследователями, сдвиг в психологии самых широких масс населения России.

Когда и как была поставлена решающая точка в процессе закрепощения крестьян, остается и по сей день не вполне выясненным, несмотря на почти необозримую историографию вопроса 1 . Отсутствие прямых свидетельств в источниках обрекает историков на многочисленные гипотетические реконструкции этого события. Начало им положил В. Н. Татищев, в трудах которого в основных чертах оформилась так называемая "указная" теория закрепощения, основанная на предположении об издании в 1592/1593 г. закона о запрещении выхода крестьян 2 . Она была унаследована дворянской историографией конца XVIII в. и господствовала в исторической науке до середины XIX в. благодаря авторитету разделявшего ее Н. М. Карамзина 3 .

Основной же спектр концепций, объясняющих закрепощение крестьян, сложился накануне крестьянской реформы 1861 года. Вопрос об отмене крепостного права как института породил естественный интерес к истории его установления; к тому же было разрешено широкое обсуждение проблемы в открытой печати. В итоге уже в 1857 - 1860 годы оформилось несколько специфических вариантов "указной" теории и появилась альтернативная ей концепция "безуказного" закрепощения, выдвинутая в статьях М. П. Погодина и М. М. Сперанского 4 . Согласно последней, прикрепление крестьян произошло без активного участия государства, в результате постепенно усиливавшейся экономической зависимости крестьян от их владельцев. Тогда же, в русле демократической традиции (А. И. Герцен) возникло представление о закрепощении как длительном процессе, в котором сам факт прикрепления крестьян к земле не имел какого-то исключительного значения 5 . Оно было почти целиком воспринято В. И. Лениным (для которого "крепостничество" поэтому стало почти синонимом феодальной зависимости вообще 6 ), а через него - и советской историографией. Достоинством этого этапа обсуждения проблемы было повышенное внимание к мотивам закрепощения крестьян.


Если Сперанский объяснял постепенное формирование крепостного права экономическими отношениями крестьянина и помещика, то Б. Н. Чичерин видел в указе 1592 г. стремление "прикрепить" крестьянство в ряду других сословий к определенному виду службы и прекратить "бродячее состояние" крестьян 7 . По мнению И. Д. Беляева, этот указ означал прикрепление крестьян к земле и был вызван прежде всего фискальными потребностями государства, а также стремлением пресечь бегство крестьян на окраины после ливонского "разорения", но парадоксальным образом не вел к потере крестьянами личной свободы 8 . СМ. Соловьев, считавший указное запрещение выхода крестьян средством для обеспечения поместной системы рабочей силой 9 , фактически стал родоначальником концепции, объясняющей закрепощение "борьбой за рабочие руки" между помещиками и вотчинниками - концепции, широко использованной впоследствии советской исторической наукой.

Но с 1880-х годов и до конца XIX в. в науке торжествовала "безуказная" теория, в законченном виде оформленная В. О. Ключевским 10 . Она переносила центр тяжести на экономические взаимоотношения крестьян и помещиков и трактовала установление крепостного состояния как прикрепление к личности владельца. Эта теория была детищем своего времени: в ней отразилась положительная для той эпохи тенденция к "экономизму" в исследовании исторических процессов, связанная с распространением контовского позитивизма и марксизма, а также влияние конкретной практики взаимоотношений помещиков и крестьян в период "временнообязанного" состояния. Дух эпохи чувствовался и в общем выдвижении на первый план межличностных, собственнических отношений, столь свойственных формирующемуся буржуазному обществу. Существенным аргументом в пользу подобной концепции в пору становления позитивисткой методологии научного исследования было также отсутствие прямых следов указа 1592/1593 г. в накопленном к тому времени актовом материале 11 .


Однако позиции "безуказной" теории закрепощения крестьян были существенно подорваны в начале XX в. после обнаружения упоминаний о "заповедных летах", трактовавшихся как запрещение крестьянского выхода в последние годы правления Ивана Грозного. В связи с этим родилась новая модификация "указной" теории, связывающая закрепощение с "заповедными летами". Она перешла и в классические для советской историографии концепции Б. Д. Грекова, пока не произошло возвращение к татищевскому варианту "указной теории" в работах В. И. Корецкого, выводы которого получили в 1970 - 1980-е годы широкое признание 12 .

Но в борьбе сторонников "указной" и "безуказной" концепций уже в дореволюционной историографии предмет дискуссии сузился: центральной становилась проблема времени и способа закрепощения, но не его мотивов, отошедших как бы на задний план и под влиянием историографической традиции "безуказной" теории молчаливо сведенных в плоскость взаимоотношений феодалов и владельческих крестьян. Эта тенденция была усилена методологическими схемами, господствовавшими в советской исторической науке с ее доминантой экономических процессов и классовой и внутриклассовой борьбы, как основной движущей силы развития общества. В связи с этим произошло сужение поля исторического исследования, фактически превращенного в сталинский период (1930-е - начало 1950-х годов) из многомерного в одномерное - в арену борьбы феодалов и крестьян. Упрощение картины сил, реально действовавших в обществе и влиявших на его развитие, не было до конца преодолено и в послесталинскую эпоху, несмотря на успехи советской исторической школы середины 1950 - 1980-х годов.

Частным следствием этого была, иногда почти подсознательная, экстраполяция возникшей около середины XVIII в. картины общественных отношений в XVI- XVII вв., еще и сейчас не преодоленной до конца. Преувеличивалась монолитность господствующего класса, а также степень осознания им своего единства (сформировавшегося не ранее первой половины XVIII в.). Парадоксально противоречило этому довольно резкое членение его на относительно устойчивые и замкнутые в себе, воспринимаемые как почти оппозиционные друг другу группировки (дворянство, зачастую отождествляемое с "помещиками", - боярство). Переоценивался антагонизм между этими группировками (особенно это относится к 1940-м - началу 1950-х годов) под влиянием сталинских высказываний, оправдывавших борьбу Ивана IV и Петра I за неограниченную власть с "сепаратизмом" и "консерватизмом" бояр, которым противостояло "прогрессивное" дворянство, а также межклассовый антагонизм. Обратным следствием этого явилась недооценка роли других социальных и сословных групп в историческом процессе (в частности, посада, черносошного крестьянства, холопства, церкви). Она сопровождалась недооценкой роли других, не совпадающих с классами и отдельными сословиями, общественных структур: общинных, родовых, военно-территориальных ("служилый город"), клановых боярско-дворянских патронатно-клиентских корпораций, интегрировавших по горизонтали и вертикали вотчинную и поместную системы, а также и недооценкой самостоятельности государства - не как "относительно самостоятельной надстройки", а как серьезной общественной силы со своими собственными интересами.


В итоге чуть ли не все явления исторического процесса оценивались почти исключительно сквозь призму отношений: "царь - феодалы (бояре-дворяне) - владельческий крестьянин", а экономика России - преимущественно через уровень отдельного частного феодального владения.

Естественно, искажалась и панорама общественной мысли, определявшей мотивы социальной политики. Реальное изучение представлений социальных групп XVI-XVII вв. об обществе, базирующихся, скорее всего, на интуиции сословно-корпоративного его единства (не исчезнувшей до конца еще и во времена Петра I и постоянно подпитываемой психологией господствующих повсюду общинных и корпоративных структур), подменялось социологической схемой, основанной на разделенности общества и непримиримом ни при каких обстоятельствах классовом антагонизме, фундаментом которой служила эта упрощенная картина общественных отношений.

Отсюда преобладающими в советской историографии стали восходящие к Соловьеву различные варианты объяснения причин закрепощения крестьян интересами поместной системы (если не считать оригинальной концепции Л. В. Милова, видевшего в закрепощении один из этапов борьбы феодалов с сопротивляющейся им общиной). Они, пожалуй, остаются доминирующими и в "постперестроечный" период с характерной для него общей методологической неустойчивостью и нечеткостью (исключением является, пожалуй, концепция Б. Н. Миронова, расширительно трактующая крепостничество как состояние, распространяющееся с начала XVIII в. на все слои общества без исключения и характеризующееся крепостной зависимостью человека не только от помещика или государства, но и от сословных корпоративно-общинных структур 13 ).

Подобные варианты объяснения причин закрепощения крестьян имеют высокую степень вероятности. К 1630 - 1640-м годам стало вполне очевидным, что прикрепление крестьян во многом отвечало интересам поместной системы - результатом этого было продление "урочных лет" до десятилетнего срока в 1641 г. 14 , а затем и введение бессрочного сыска по Соборному уложению 1649 года. Вместе с тем, исследователями не приводились четкие доказательства того, что подобные мотивы определяли поведение инициаторов прикрепления крестьян полувеком раньше. До сих пор не вполне ясна реакция служилых дворян конца XVI в. на это событие.


О том, что она могла быть далеко не однозначной, свидетельствует ретроспективная оценка последствий закрепощения крестьян таким представителем дворянского сословия, как В. Н. Татищев. Конечно, ценность ретроспективного взгляда весьма условна, однако следует учитывать, что негативное отношение первого русского историка к прикреплению крестьян могло быть и следствием оценок современников, дошедших в несохранившихся до нас памятниках письменности и даже в устной традиции. Наконец, он жил в системе экономических и политических отношений, хотя и эволюционировавшей со времени закрепощения и Смуты, но все же сохранившей

значительные ее черты как в структуре феодального землевладения, так и в формах и методах организации и ведения вотчинного и поместного хозяйства.

Признавая "вольность" крестьян состоянием более предпочтительным 15 , Татищев более подробно разъяснил причины этого в комментарии к ст. 88 Судебника 1550 г. в третьей редакции "Свода законов древних русских", относящейся к 1750 г.: "...1) крестьяне так беспутными отчинниками утесняемы, и к побегам с их разорением принуждены не были... 2) таких тяжеб, ябед, коварств и немощным от сильных разорений не было; 3) в добрых и верных и способных служителях мы /бы/ такого недостатка не имели" 16 . Таким образом, Татищев подчеркивает три обстоятельства. Во-первых, прикрепление крестьян резко увеличило произвол владельцев в отношении крестьян (надо полагать, как в обложении, так и в ограничении их прав). Вследствие этого крестьяне разоряются, растет социальная напряженность. Единственное средство разрядки - бегство крестьян. Таким образом, если бы запрещения не было, то переходы служили бы своеобразным регулятором их отношений с владельцами, последние были бы вынуждены проводить более гибкую политику в отношении крестьян, искать более разумные, экономические методы хозяйствования (иначе последние ушли бы к другому помещику). Следовательно, введение запрещения крестьянского перехода способствовало снижению активности дворянского сословия, росту его паразитизма, нагнетанию напряженности в отношениях между помещиками и крестьянами. Во-вторых, Татищев указывает на практические последствия отмены выхода крестьян для дворянства. Сыск беглых при огромных территориях России являлся неэффективным не только в XVI, но и в XVIII в., особенно для мелкого помещика. Крупные государственные акции по сыску беглых известны в основном для XVII в., но и тогда они осуществлялись в основном в районах массового бегства. Чаще всего беглые выявлялись или самими помещиками, или их людьми, что при бегстве на отдаленные территории было почти недоступно мелкому помещику. Крестьянин мог бежать и недалеко, но обычно либо на земли крупного вотчинника, либо на дворцовые и черносошные. И в том, и в другом случае принимающая сторона была заинтересована в сокрытии беглых: действовала как непосредственная заинтересованность помещика в объекте феодальной эксплуатации, так и общины - в принятии еще одного налогоплательщика и в облегчении податного бремени в связи с раскладкой и на него общей суммы налога. Конечно, местные власти должны были выявлять беглых и возвращать их владельцам, но нередко они предпочитали идти на компромисс с принимающим беглых владельцем или с мощной общинной организацией в масштабе стана или волости (тем более, что власти и сами были заинтересованы в своевременной уплате податей).


Кроме того, даже в случае обнаружения помещиком крестьянина, первый должен был доказать свои права и добиться возврата беглого через суд, производившийся обычно на месте обнаружения беглеца или в Москве, а это (учитывая действие в суде таких факторов, как степень влиятельности и экономическая состоятельность сторон) сделать было нелегко. Издержки, связанные с судебным процессом, частые поездки к его месту, саму транспортировку возвращаемого беглеца могли разорить старого владельца 17 . К тому же все это не гарантировало, что не произойдет повторное бегство из-за далеко не идиллических отношений, складывавшиеся после побега между бежавшим и помещиком. Часто мелкопоместный просто боялся связываться с близкоживущим крупным феодалом 18 . Таким образом, после запрещения перехода помещик нередко просто терял беглого крестьянина, не получая даже прежней компенсации (хотя бы и частичной) в качестве выхода и пожилого. Но даже и в случае укрывательства беглого равным по состоянию дворянином негативным следствием были раздоры, возникавшие в служилом сословии в связи с многочисленными судебными процессами. Таким образом, на практике крепость крестьян в XVII-XVIII вв. имела свои негативные стороны для среднего и мелкого дворянства. Вряд ли иная ситуация складывалась

и для только еще становящейся поместной системы, едва ли располагавшей большими экономическими ресурсами и возможностями в XVI веке. В-третьих, упразднение последних остатков личной свободы крестьян усиливало конфликтность в отношениях между крестьянами и помещиками и фактически лишало феодальную систему надежных и верных слуг.

Для развития феодального хозяйства в тогдашних условиях требовалась высокая степень внеэкономического принуждения, что и доказывает весь ход закрепощения крестьян. Но очевидно и то, что Юрьев день был достаточно эффективным средством: ограничение перехода коротким сроком, высокая плата за выход делали самостоятельный уход крестьянина крайне затруднительным и чаще всего речь шла о вывозе, то есть о смене феодала. Добровольный же выход крестьянина, не заплатившего пожилого и ушедшего не в Юрьев день, был ничем иным, как бегством, преследовавшимся по закону. Следовательно, и существовавшая система сыска крестьян вряд ли серьезно изменилась после прикрепления. Более того: сыск, вероятнее всего, был бессрочным, что в гораздо большей степени обеспечивало права помещика на своего крестьянина, чем пятилетние "урочные лета", введенные, возможно, еще до указа 1597 года 19 . Так что и для рядового помещика система Юрьева дня могла иметь определенные преимущества. Кроме того, наиболее дальновидные представители этого слоя могли понимать, что с его отменой и они лишатся естественного ресурса рабочей силы, а методы ведения хозяйства утратят гибкость и эффективность.

По-видимому, следует все-таки признать, что и в XVI в. отношение представителей поместной системы к прикреплению крестьян было, как минимум, далеко не однозначным, ибо, будучи объективно выгодным (в теории) прежде всего не очень крупным представителям поместной системы, в практике реальных отношений оно влекло за собой массу негативных для них последствий. Кроме того, существовали отдельные слои и территориальные группы помещиков, для которых прикрепление было отнюдь не безусловно выгодным (например, в условиях поместной системы юга России). Возможно, вовсе не случайно дошедшая до нас информация о челобитной дворян на соборе 1580 г., непосредственно предшествовавшем введению "заповедных лет", не содержит дворянских требований о прикреплении крестьян


следующая страница >>