prosdo.ru
добавить свой файл
1
Юлия Остапенко. Тираны-1. Борджиа.

Время. Оно не терпит, и я им не управляю.
– Время – река, вам ли не знать. Можно поймать течение, можно плыть против него. Но вы не повернете реку вспять. Я лишь знаю место, где можно войти в стремнину.
– Это удивительно, правда? – сказала Ваноцца. – Как быстро они растут.
– Ты ведь сама сказала – они уже совсем большие. Осенью Чезаре поступит в университет. Лукреции через год-другой пора будет подыскивать мужа.
А вещи – всего лишь вещи.
– Дорогие дети, – начал Родриго. – Вы знаете, что нет у меня в жизни ничего лучше, чем вы, и ничто так не радует меня, как ваши улыбки. Мы редко собираемся всей семьей, но вы уже большие и сами понимаете причину этого. Но мне бы хотелось, чтобы сегодняшний день вы запомнили надолго – как знать, когда мы снова сможем собраться вот так все вместе.
– Чему радуешься? – проворчал Тила, потирая ладонью потную шею. – Дорога дрянь, жарища, похмелье, а ты лыбишься не пойми чего. Надо было хоть шлюх с собой прихватить. Хоть парочку.
– Он все время клянется, – заметил Чезаре. – Каждой. И всякий раз вполне искренне.

– А что делать, – проворчал Тила. – Да, клянусь, так ведь иначе разве они на меня посмотрят?
Ну притворился бы, что письмо затерялось, бывает.
Но в семнадцать лет самое последнее желание храброго и пылкого сердца – это навеки погрести себя под тяжестью церковных одежд и обязательств, навеки забыть о вольном просторе, хорошей драке, пьяной песне и жарком теле сговорчивой девицы в руках.
– Ну еще бы им не радоваться, – хмыкнул Джованни. – В отсутствие Папы в Риме творится полнейшее беззаконие, это всем известно. Режут и убивают среди бела дня. Теперь горожане хотя бы смогут без опаски выйди на улицу, не боясь за оставшихся дома беззащитных жен и детей.
– Все в порядке, – сказал он. – Не сердись на него. Ты же знаешь нашего друга, он любит такие задачки.

– О да, – Джованни Медичи снова прищурил темные, как у всех флорентийцев, глаза. – Очень люблю. Решение подобных задач тренирует ум.

– Ты бы лучше ручонки свои тренировал, да и ножки тоже, а то вон дохляк какой.
Никто не любит, когда обижают его семью.
День промчался, словно гигантская колесница, громыхая огненными колесами, и бурно скатился в ночь, прохладную, ясную, созданную для неги в объятиях нежной девицы.
К тому же свадьбы – издавна самый удобный предлог для бойни. Весь клан собирается в одном месте, все пьяны, охрана разбредается по борделям...

Я еще насижусь вдоволь за толстыми стенами. Дай хоть немного поглазеть на жизнь вблизи.
– Показываться в венчальном платье перед свадьбой – дурная примета.
К тому же только еретики и евреи верят в приметы, правоверному католику сие не к лицу. Вы, мессир Бальцатти, еретик или еврей?
Ей только исполнилось пятнадцать, она хотела любить, быть любимой, отдавать свое юное тело с еще дремлющей, но уже готовой проснуться страстью.
– Свадьба через неделю, а мне совсем не хочется замуж. Разве это правильно?
– Никто не хочет замуж в твои годы.
Обычно в кино герой, находящий в своем доме разгром, застывает на пороге и только хлопает глазами, оглядывая перевернутую мебель, разбитые стекла и расколоченный фамильный фарфор.
Он не спросил, нужна ли ей помощь, но и не стал лезть в чужие дела. Пожалуй, самое разумное, что может сделать человек в наши дни в большом городе, где каждый сам за себя.
Привычка говорить вслух с самой собой была плохой, очень плохой.
Разве же не благородная цель? Благороднее не бывает.
Благая цель оправдывает любые средства. Мысль эта, столь же логичная, сколь и точная, была вполне в духе времени, и Родриго не сомневался, что достичь вершин может лишь тот, кто вовремя это поймет.
О Господи, да какие крестовые походы в наше время?! На пороге шестнадцатое столетие, ведь не в темные века живем!
– Благослови, Господи, наши пути и помыслы.

«Если ты есть», – добавил он про себя, как добавлял всегда – просто на всякий случай.

– Этак можно всю паству распугать. Слыханное ли дело, чтобы святой отец так запросто отрывал головы направо и налево. Духовному лицу надлежит разить словом.

– Все мы – лишь гости в этом бренном мире, пришедшие вкусить плодов со стола Господа.
Лукреция не нашлась с ответом. Смелая и дерзкая с отцом, она часто терялась в присутствии матери, не зная, что ожидать от нее, а чего ожидать, напротив, не стоит, будь они хоть тысячу раз в родстве.
– За делами такого рода всегда лучше проследить самому, – пробормотал всадник.
А сломать женщину, разбить женщину вдребезги очень легко. Все они сделаны из стекла.
– Знаю я этих судмедэкспертов. Выдадут вам бумажку, на которой не выписано и половины реального состава, а остальное засекретят, так в нем толком и не разобравшись.
– Так вот, не­смотря на давность, я бы даже сказал, древность, само по себе вино все еще вполне пригодно к употреблению. Полагаю, это великолепное, с невероятно насыщенным вкусом кьянти. Правда, спирт из него практически весь выветрился, так что, в сущности, получился бы невероятно старый и дорогой компот.
– Вы не понимаете? Мышьяк, соли меди, фосфор! Ни с чем не ассоциируется?

– А должно? – недоуменно спросила Кьяра. Химия никогда не входила в число ее любимых школьных предметов.
– Вы уверены, что это была именно Борджиа? – спросила Кьяра. Почему-то эта часть истории показалась ей чуть ли не наиболее дикой. – Сама Лукреция Борджиа, та самая...

– Разве в истории была еще одна?
Да уж, только газетчиков ей сейчас не хватало. Хотя каков бы мог быть заголовок! «Последнее преступление Лукреции Борджиа: убийство сквозь века».
Пошло все к дьяволу, не будет он сейчас отвечать Вителли. Вечером. Или завтра. А теперь спать…
Но убийцы – народ еще менее надежный, чем колдуны. В объятиях палача у них редко хватает мужества откусить себе язык и унести в могилу тайну заказчика – что наверняка сделает колдун, прекрасно понимающий, какие муки ждут его на костре.
Хороший план, жаль, что он провалился.

– Дьявол не лишает надежд, он только внушает ложные, что гораздо опаснее, Антонио. Посему первый наш бокал давай осушим за то, чтобы Господь помог нам отличить истинные надежды от фальшивых.

– Я люблю его, – вслух прошептала она. – Господи. Благодарю тебя. Я так люблю его, Господи!
Я много слышал о вашей красоте, но никто мне не сказал, до чего удивительные у вас глаза».
Следующие дни были лучшими в ее жизни. Свадьба, прекрасная, как во сне, потом брачная ночь, ее первая настоящая брачная ночь, и она была лучше любых песен, что поют менестрели. Лукреция почти не понимала, что происходит, отвечала на поздравления, не слыша их, благодарила за дары, смысл которых от нее ускользал – она опьянела от блаженства, она, никогда не хмелевшая от вина, она, которую не брало никакое зелье, но одурманило счастье взаимной любви. Не было и быть не могло ничего лучше на свете. И отец тоже доволен ею – он улыбался, как когда-то в детстве, наблюдая за их играми в саду дома Ваноццы, в тени тисовой аллеи...
Сила, озаренная светом любви, только крепнет.
Если бы я умела мечтать, Чезаре, то он стал бы воплощением всех моих грез. Всех до одной.
? Почему двое мужчин, которых я люблю больше всего на свете, так ненавидят друг друга?! – в отчаянии выкрикнула она.
Лукреция не верила в небеса, но верила в ад, и знала, что он куда ближе, чем думает большинство людей. Только руку протяни... а впрочем, даже и не протягивай – ад сам дотянется до тебя.
– Я не ведьма, монна Лукреция. Посмотрите на меня сами. Разве я лью воск или потрошу черных кур, или читаю заклинания на древнем языке, чтобы вызвать дьявола?
До мата осталось два хода.
Это ведь всего лишь малярия, неприятная, но не такая уж и опасная болезнь...
– Никто не может обходиться без сна неделю подряд, будь он хоть трижды верен.

«Настоящее определяется будущим и создает прошлое», – подумала она, не имея никакого понятия, откуда пришла эта мысль.