prosdo.ru 1 2 3 4
***


Я отдал дань воспоминаньям:

я стал, как прежде, одинок.

Души волненьем и страданьем

пусть жизнь мою наполнит рок.
Отныне буду я покорен

всему, что суждено пройти.

Лишь так Тебя мне обрести.

Венец Любви – нерукотворен.


ГЕРОЮ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

1.
Перевернута жизни страница:

не рыдал, не любил, не страдал;

молчаливо, бесстрастно ты ждал,

что в дороге с тобой приключится,

чем разбавит тоску новый день,

зародившийся в смутной тревоге…

Ты уйдешь догонять свою тень –

авось где-то умрешь на дороге.

2.
Люблю, кляну и ненавижу

и, отрекаясь, верю вновь;

впотьмах безмолвствую, предвижу,

врачую раны, чую кровь…
Зачем страшить мученьем ада?

Зачем тревожить мертвый лик?

Отрады рая – мне не надо.

К душевным мукам – я привык.


* * *
Говорю вам: бодрствуйте.

от Марка 13:37

Пересыпается песок,

крупице малой вторит вечность;

глядит свершающийся рок

в полночных звезд глухую млечность.

Идут старинные часы,

и смертью дышится свободней…

Все ближе к жерлу преисподней

склоненной чашею весы.


* * *

Хочу тебя познать, хочу дышать тобою,

хочу, чтоб ты была моей,

чтоб не томила взор белесой пеленою

со всей безмерностью своей.
Я твой и заслужил твоих прикосновений,

до дна сей чаши не испить;

я не прощу младенческих видений –

желаю быть!


* * *

К чему улыбку расточать?

Боль переменчива, я знаю…

Пусть на устах твоих печать –

я этой маски не желаю.
Так разрыдайся! Смех и плач

исторгни, полусумасшедший,


по ранам прошлых неудач,

по мелкой радости ушедшей.


Осеннее
Ты глядишь в окно темницы,

бьешь и машешь мокрой веткой;

твои братья – бледнолицы –

шелестят листвою редкой.
Отчего меня ты знаешь?

Что тебе мое прозренье?

Или слепо выбираешь

и тревожишь – во спасенье?
Я темницы не разрушу,

ты же – простираешь руки.

Не тревожь больную душу:

я не вынесу разлуки…


***

Я не любил. О нет, я не жалею,

что час от часа леденеет кровь;

я не ропщу – не мыслю и не смею, –

я жду тебя, холодная любовь.
Не обернусь к изменчивому маю,

смиренья суетой не оскорблю –

на бледный лик младенчески взираю

и понимаю: верю и люблю.
Так обними же пестрою листвою

и уложи в кленовую постель,

клянусь тебе младенчества порою:

мне не сыскать спокойней колыбель.
Еще пленяют звезд немые трели,

еще в сердцах мне дорог край земной…

Но я – с тобой, и в тихой колыбели

сомкни мой взор опавшею листвой.


Ко дню Св. Валентина
Серебристые узоры.

На душе – белым-бело.

Бесконечные просторы

свежим снегом замело.
День, кружа слепой метелью

в синей предвечерней мгле,

ледяной поет свирелью

в белом-белом феврале.


* * *
Суета сует – все суета.

Екклесиаст

Рассудку не внимай, не жажди пробужденья,

не разрывай невольничьих оков,

не ведай гибели прозренья,

дитя невинных снов.
Что б разумом своим, сознаньем просветленный,

ты смог постичь на лоне бытия –

что в сердце трепет пробужденный,

что жизнь и смерть твоя?
Среди каких химер искал бы ты свободы –

то знанье ли, величие ль, венец?

Что отвело б, дитя природы,

грядущий твой конец?
Когда б на то сыскал ты ключ животворящий,

обрел бы силы, мудрости бы внял –

что б гений твой постиг разящий,

что новое б рождал?
Все – суета сует, напрасное томленье,

все дремлет до Великого Суда.

Узнай земное наслажденье

в гармонии труда.


* * *

Неуловимый танец божества

тревожит нити хрупкие сознанья…

Все та же придорожная трава –

незримые колонны мирозданья.
Едва дрожит невидимая нить

и, ускользая, рвется от натуги,

и вот уже труднее уловить

казавшиеся явственными звуки…


* * *

Когда, во лжи изобличенный,

покинув душный маскарад

в немой тоске неразделенной,

на дне души – ни зол, ни рад, –
когда, устав от униженья

под чуждой маской подлеца,

в глухой тиши уединенья

порой не разглядеть лица, –
когда, бессильный и убогий,

себя готовый презирать,

гоним душевною тревогой,

пойму, что некуда бежать, –
тогда, твою сжимая руку,

простой и строгий лик любя,

продлив недолгую разлуку,

бегу от самого себя.


* * *

Благословляю зыбкие химеры,

неутомимых мыслей суету,

обломки светлой, благодатной веры,

развенчанную разумом мечту.
Благословляю сладкозвучный лепет,

безмолвный призрак позабытых грез,

живого сердца безустанный трепет,

безгрешность дум раскаянья и слез.
Благословляю горечь ожиданья,

слепых ночей безмолвствующий мрак,

пустой, убогой жизни испытанья,

в холодной мгле померкнувший маяк…
Ужели б потекли обратно реки,

поблекли звезды, полегли б леса,


и, прослезившись, упасли навеки

от скорых мук томленья небеса?
Ужели б даль туманная – разверста –

открыла взору неземную твердь?

На тверди же земной – найдется ль место,

где без страды смогли бы умереть?..
Пусть ржавый смех неверья и презренья

заглушит трепет дрогнувшей струны:

пускай поет мелодия забвенья,

как глубоки младенческие сны.


* * *

…где памятник – лишь блеянье толпы,

белеющий в проеме циферблат,

застывшие фонарные столбы,

да маячок окна в один карат;

где смех, опустошенный и глухой,

по ветру пронесется налегке:

ему – ни раздаваться над толпой,

ни бронзою звенеть на чердаке.


***

Высокий откос,

колес перекличка глухая;

поникшие кроны берез,

пугливая стая.
Тоска.

Дорога домой непривычна.

И холод окна у виска.

Один. Как обычно.
Потерянный взгляд,

и в памяти давние встречи…

Весь путь за спиною хрипят

усталые речи.
Даль. Серое небо. Дымок

от маленьких дач, да меж туч одинокая просинь.

Простыл и продрог.
Осень.


Забытая

Не просто мертвая…

М. Лорансен

Мелькают лица в кругу неразрывном,

чертою каждой зовут и манят.

Но нет спасенья в броске суетливом,

и не излечит болезненный взгляд.
Как многолика в несорванной маске

Любовь и Смерть – Ты едина, одна,

после твоей непрощающей ласки

я никому не останусь верна.


Пилигрим
Проходи, проходи, проходи –

только вслед тебе алым платком…

Все, что было и что впереди –

проходи, проходи, проходи:

безотчетно, безгласно, тайком.

Вечный путник, не все ли равно,


как рубцуется чуждая плоть –

все грядущее было давно.

Только небо и только Господь.

Все, что минуло – все впереди.
Проходи…


* * *

Вновь безотчетный страх, и мрак, и глушь, и бездна.

И в страхе вновь спешишь колени преклонить.

И в омут кануло прошедшее безвестно…

Кому помочь? О ком страдать? Кого любить?


* * *

Как все не ново. Вот от этих стен

и серого – в проеме – небосвода,

от пятого угла, где глух и нем –

от одиночества, от хоровода

пустынных дней, от двадцати минут

и двадцати – в ничто из ниоткуда –

прошедших лет – не звали, не зовут –

сорвав с груди (услышь, живу покуда)

тоски пустой, бесстрастной – унеси

куда-нибудь, от немоты железной.

Я на краю – спаси меня, спаси –

над равнодушной и холодной бездной.


Дорога

(рисунок на поздравительной открытке)
Собрать все звезды в маячок

и привязать его за нитку,

взвалить свой домик на плечо…
Во мгле, похожим на улитку,

без устали брести, брести –

по злому Млечному Пути…


* * *

Усугубляй. Незрячее ли зренье

здесь разберет: тот самый, где длина

манжет важна чуть более, чем пенье

луча в окне, чем скрип веретена

Цветка Ночного… Кажется прозрачной

живая суть, что плещет изнутри,

внезапной откровенностью маяча,

смеясь и как бы требуя: замри!

Усугубляй – им тягостно сознанье

открытых нервов, безымянных слез,

усугубляй в холодном созерцанье

и равнодушном дыме папирос.


* * *

Бессильный стук в немые ворота.

Все так же ты беспомощен и бледен.

И лжив язык, и голос беден.


Не та дорога и судьба – не та.
И, как другим, пугающий удел:

лелеять сны и смутные виденья,

вкушая горечь отчужденья

и роковой не ведая предел.


* * *

Незримых – низринь в безымянную черную бездну,

сотри роковое смятенье с измученных лиц.

Средь рвущихся тел неопознанных клочьев исчезну,

пред казнею павши в покорном безмолвии ниц.
Неверие губ и безмерная слабость объятий,

высокая нота надрывно-щемящей тоски.

Мучительный смех и пьянящая горечь проклятий

отравленной кровью тугие взрывают виски.
Немыслим возврат. Щели глаз заслонились рукою

немого бессилья, нагого, как память, стыда,

чтоб встретить Твой лик неизбывной своей чернотою,

чтоб вымолвить, выстонать, вырвать последнее: Да!


* * *

Как страшно, что безмолвною порой,

когда ни одному не внемлешь звуку,

далекий друг нарушит твой покой,

в глаза заглянет и протянет руку.
Как страшно в час безвестный и глухой,

испепеленный злобою постылой,

на скорый миг услышать за спиной

зовущий голос, ласковый и милый.
Как страшно, черным засыпая сном,

предчувствовать, что кто-нибудь разбудит –

и неизменно вспомнить о былом,

и мыслить, что еще все будет. Будет.


Время любви
Пора влюбиться в жизнь, пора начать

с нетронутого белого листа,

судьбы холодный контур начертать,

где: боль, бессилье, тяжесть, пустота.
Пора влюбиться в гибельную плоть,

родную, неделимую как суть,

но прежде – трижды сердце расколоть,

к коленям одиночества прильнуть.
Пора немые камни разбросать

(прошедшее безмолвно помянуть),

чтоб на пути грядущем вновь поднять

на тихую, безропотную грудь.



* * *

Ты меня молишь лелеять, беречь и любить –

тихо растает твой голос в незвучной мольбе.

Видишь: младенец и мать, его бремя – убить.

Видишь, он плачет! И как я поверю тебе?


* * *

Как же сладко дышать под небом, извечно правым

этой высокой тоской, вещим гвоздем в запястьях,

ждать кругов на воде – означенной переправы

или броска в ничто с болью обид в объятьях...
Значит, забыть, забыть, до боли смежая веки,

болезненный застить слух, а не познать соблазна

невозвратно ступить в ее ледяные реки

и не избыть тоски – бессильно, бесслезно, безгласно.


Молчание

Are you dumb because you know me not,

Or dumb because you know?

R. Frost

Не будем говорить: сердец холодный трепет

нам эхо повторит, не будем говорить.

Не волен возродить опустошенья лепет

помолвленности душ, не волен возродить.
Мы будем избегать немых прикосновений,

дыханья на губах мы будем избегать,

мы будем понимать молчанье отражений,

безмолвие свое мы будем понимать.
Нам будет все равно: на глади зазеркальной

не выступит двойник, нам будет все равно.

Безмолвие одно в мелодии прощальной,

в заломленности рук – безмолвие одно.


Самое нежное
«Поговори со мной о самом нежном», –

склоняясь, ты мне тихо говоришь.

Тебе ли не понять, что неизбежно

все то, чем ты пленяешь и горишь?
Не для меня ли светлое – мгновенно:

той радостью непознанной дышу.

Но и с тоскою необыкновенной

в покорности склоняться не спешу.
И мне легко, что с нашей этой встречи,

о неизбежном говоря с тобой,

я милые не обнимаю плечи

и не теряюсь в дымке голубой.

И непривычно в том себе признаться,


что в этой отзвеневшей немоте

глаза твои не станут улыбаться,

любимые, но все-таки – не те.
Нам не найти всевышнего участья

и не познать все таинства пути;

мгновением непрожитого счастья –

нежнейшее: прощай и отпусти.


Осенний этюд
И последнею лаской пройдя по дрожащей спине,

беззаботно сорвал, над землей пронеся неумело.

Синева отрыдала, давно отрыдала по мне,

втихомолку оплакав мое безымянное тело.

Потускневшей чертою едва ли я стал грубоват,

но остался желанным в объятьях остывшего праха.

И, быть может, в одном, отпылавший, я был виноват –

что сорвался с небес, не изведав ни боли, ни страха.


* * *

Как сладко в ожидании не ждать,

безмолвием чуть слышно разрешаться,

понять, что можно мыслить и дышать,

и с каждым вдохом заново рождаться.
Как странно мимолетно сознавать,

что, безымянность в бич не обращая,

ты обречен планету сотрясать,

стопой вокруг оси ее вращая.
Что, уходя во мрак небытия,

дыша прозренья озаренным мигом,

внезапно грудь стесняется твоя

младенческим, едва знакомым криком.
Что, легкое дыханье затая,

проститься жизнь подходит к изголовью,

и согревает холод бытия

последний вздох, исполненный любовью.


Меланхолия
Холодный, облетевший и немой,

сквер помнит наши долгие свиданья;

и в тишине осенней желтизной

туманные встают воспоминанья.
Ты во хмелю – от талой синевы,

от городского въедливого шума,

от блеклой истлевающей листвы,

что так неузнаваемо угрюма.
Тебя влечет безликая толпа

неутомимой суетой незрячей;

твоя, быть может, рядом шла судьба,

лицо родное в теплый ворот пряча…
В бреду неисцеляемых обид

растравит душу стынущая слякоть,

да ветер втихомолку загрустит,

сорвав капель… И так легко заплакать.


***


следующая страница >>