prosdo.ru   1 ... 7 8 9 10 11 12 13
совершенно всё ».


От самого большого до самого маленького. Самое маленькое в самом большом.

Нечто вроде матрёшки с новинками, вложенными друг в друга.

Если бы я в самом деле загадывала желание каждый раз, когда делала что-то впервые в жизни, как советовала бабушка, то мне не хватило бы и века баобаба, чтобы дожить до их осуществления.

Настоящее оказывалось столь впечатляющим, что я ни на мгновение не могла отвлечься от него.

По этой причине – я даже ни разу не вспомнила о маме и о том, что с ней случилось.

По этой причине – или по другой, которую мне назвала Мария в аэропорту:

– С глаз долой – из сердца вон.
Если верно, что существует Дальний Восток, но нет Дальнего Запада, то мы жили, подобно Питеру Пэну, на Острове, Которого Нет.

В то время как внешний мир великолепно отвлекал меня от мира внутреннего, у Ноэми то же самое удивительным образом происходило наоборот: внутренний мир отвлекал её от внешнего.

Мы совершенно по-разному воспринимали одну и ту же реальность: я – с центробежной направленностью, а Ноэми – с центростремительной, – но обе одинаково напряжённо и взволнованно.

Насколько я целиком и полностью погружалась во всё происходящее, настолько же она относилась к окружа ющей действительности с полнейшим пренебрежением.

Она так глубоко уходила в какие-то свои мысли, что, когда я спрашивала её о чём-то, что происходило совсем недавно, минувшим днём или даже в настоящий момент, она совершенно не помнила ничего из того, что мы делали или видели.

Теперь, когда наше путешествие подходило к концу, перечень того, чего она не помнила, заставлял задуматься.

В хронологическом порядке она совершенно забыла о том, что: съела четыре огромные турецкие меренги в форме устрицы, пока мадам Лулу принимала чрезвычайные меры по спасению моей причёски; порылась в гардеробе одной настоящей королевы; поспала в ледяной квартире в ледяной гостинице; проехала в одном городе под землёй, а в другом – на белом слоне, украшенном попоной с золотой бахромой; споткнулась о джутовый мешок с шафраном; погуляла в саду из вековых дубов высотой не более пяти сантиметров; научилась ходить в высоченных деревянных башмаках; выпила тайком все остатки шампанского из бокалов, оставленных людьми, покинувшими столы в казино.


Конечно, она забыла и о том, что сейчас мы застряли в прозрачном лифте на девяностом этаже стеклянного небоскрёба.

Это я поняла по тому, как спокойно она смотрела себе под ноги.

Не умереть тут от страха можно было, только если твоё внимание полностью переключено на что-то совершенно другое.
Я знала, что она поехала с нами потому, что бабушка тысячу раз поклялась ей: в конце концов мы доберёмся и до Барселоны. Но я никак не ожидала, что она всю дорогу будет ожидать только этого события.

Не проходило дня, чтобы утром она не сообщила мне, сколько времени осталось до нашего прибытия в Барселону.

Она стала вести обратный отсчёт – от семидесяти семи – и не пропустила ни одного числа.

Как раз сегодня утром она заявила мне с особенным, фанатичным волнением:

– Остался один день!
Что же может быть в Барселоне интереснее, чем забираться босиком на тридцатиметровую статую золотого Будды, сидеть на деревянном мостике и любоваться, как опадают в воду цветы персика и как красиво они плавают, толкать вращающуюся дверь в холле гостиницы, пока не закружится голова и не упадёшь, ехать на велорикше или в белом лимузине длиной в двенадцать «Чинкуеченто» или покрыть всё своё тело рисовой пудрой?

Тем более что в Барселоне у бабушки не оказалось даже никаких друзей. А с ними как раз всегда бывало интереснее всего. Трудно сказать, кто из тех, кого мы навестили, понравился мне больше. Королева, конечно, произвела сильное впечатление, но ещё большее – офицер эскадры Северо-Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертон, который подарил мне точно такой же широкий пояс для кимоно, какой надевала бабушка, когда пела в Мадам Баттерфляй, и глаза которого походили на мои больше, чем мамины.

Короче, если спустя семьдесят семь дней, проведённых таким образом, Ноэми по-прежнему не думала ни о чём другом, кроме Барселоны, это означало, что в Барселоне должно быть нечто совершенно заоблачное.

Поскольку Ноэми ничего не захотела сказать мне, ситуация становилась ещё загадочней, так что теперь, уже в конце путешествия, я тоже невольно заразилась её нетерпением.

И тоже не могла дождаться, когда же наконец мы приедем туда.

Если бы я только догадалась в тот момент, что кроется за всем этим, то не стала бы так отчаянно желать, чтобы лифт тронулся поскорее и мы не опоздали на самолёт.

Но что тут скрывалось, я не могла вообразить и отдалённо. И даже на следующее утро в Барселоне, когда Ноэми закрылась в ванной из-за своей пресловутой боли в животе и настояла, чтобы мы с бабушкой отправились осматривать город без неё.

Не поняла даже тогда, когда, вернувшись в гостиницу, мы застали её белее полотна в холле, где она ожидала нас возле уже собранных чемоданов.

Короче, мне никогда никоим образом не догадаться было бы, что скрывается за всем этим.

И ей пришлось рассказать мне про всё. После того, как самолёт убрал шасси и Барселона осталась на асфальте взлётной дорожки. Но было уже слишком поздно.

Неправда, что Ноэми заболела. Она притворилась, будто у неё опять болит живот, чтобы остаться одной, надеть самое красивое платье, старательно причесаться, спуститься в холл, на прекрасном испанском языке попросить портье вызвать ей такси, отправиться в дом Йоланды Гомес, позвонить в колокольчик, попросить маленькую Манолу открыть ей дверь, на прекрасном испанском языке выяснить у неё, дома ли Аттилио Феруцци, войти, подождать его на диване, рассматривая с маленькой Манолитой каталонский вариант принцессы Хико, услышать, как открывается дверь, вскочить одновременно с Манолой с дивана, замереть в ожидании, увидеть, как он появляется в гостиной с большим плюшевым мишкой, украшенным бантом, под мышкой, роняет его при виде неё, подойти к нему, пока Манолита, подхватив мишку, кружит, приплясывая, вокруг них, посмотреть ему прямо в удивлённые глаза и спросить наконец, вернётся ли он когда-нибудь домой – о каком доме ты говоришь, девочка? – забраться со скоростью света в такси, которое со скоростью света увезёт её туда, откуда она приехала, прежде, чем появится и увидит её Йоланда, войти в гостиницу, подняться в номер, собрать все наши вещи, вызвать носильщика и на прекрасном испанском языке попросить его отнести вещи в холл, дождаться нашего возвращения и умолять бабушку немедленно, первым же рейсом, вернуться домой.

– Но почему ты не сказала мне, что хочешь спросить его, вернётся ли он домой?

– Потому что я загадала: если удержусь и не скажу тебе ничего до самого конца, он ответит мне «да»…

Мы взглянули друг на друга, натянуто улыбаясь. Потом она снова тихо-тихо заплакала, уткнувшись в иллюминатор.

Если Ноэми и умела делать что-то действительно хорошо, не считая владения испанской грамматикой, так это притворяться, будто у неё болит живот.

Если бы только я заметила обман, возможно, она не совершила бы этого единственного героического поступка в своей жизни.

Но если бы её мать объяснила ей однажды раз и навсегда, что её отец никогда не вернётся, может быть, она не стала бы совершать ради него этот единственный героический поступок.

Все пассажиры первого класса вышли в Париже. Кроме нас троих – бабушки, Ноэми и меня. А все, кто в Париже поднялся в самолёт, заняли места во втором классе. Все, кроме Людовики и её мамы.

Идеальное совпадение синхронных событий. Нарочно не придумаешь.

Непредвиденное происшествие с Ноэми в Барселоне заставило нас ускорить отъезд и лететь не прямым рейсом в Италию, а с остановкой в Париже, где Людовика с мамой поднялись на борт и где из-за этой остановки салон первого класса оказался совершенно пустым, отчего всё дальнейшее происходило так же стремительно, как в вестерне «Огненный полдень».
Ноэми ещё притворялась, будто спит, когда они вошли в салон самолёта, поэтому я пережила этот неожиданный удар в одиночку. И хотя двигалась Людовика очень медленно, её вид сразил меня с такой же силой, с какой движущаяся по встречной полосе большегрузная фура могла расплющить бампер бабушкиной «Чинкуеченто» на дороге к морю.

Поддерживаемая под руки двумя стюардами, Людовика следовала за своей мамой, еле касаясь недвижными ногами синего паласа в проходе между креслами. Гипс закрывал всю нижнюю половину её туловища, а гипсовый воротник, прикрытый шёлковым шейным платком, держал её голову неестественно высоко над плечами. Измученное, опухшее лицо полностью скрывало её прежнее великолепие.


От Людовики ничего не осталось.

Кроме золотистых волос, старательно собранных в очень высокий шиньон, и атласных туфелек цвета пудры, которые выглядывали из-под гипса.

Я вцепилась в руку Ноэми, и она, вытаращив глаза, пришла мне на помощь. Одной мне не выдержать было бы этого мучительного зрелища.

– О боже мой, Людо… – произнесла она в потрясении.

Людовика подняла длинные ресницы над синеватыми щеками.

И не произнесла ни слова.
Некоторое время все молчали.

Тысячи мыслей метались в это время в наших головах, словно муравьи в растревоженном муравейнике. Мама Людовики села сзади нас с Ноэми, рядом с бабушкой, и подождала, пока мы придём в себя от ужасного потрясения, а потом рассказала, что случилось.

Рассказала всё сразу, без остановок.

Точно так, как произошло.

Быстро.

Шёл последний отборочный тур конкурса.

Седьмой, по сути уже и не отборочный, а скорее прославляющий.

Людовику.

Все именно об этом и говорили, как вдруг оборвался трос, державший занавес.

Мелодия Щелкунчика перекрыла грохот, но не заглушила его полностью. Стальной трос, падая, закрутился в воздухе, подобно хлысту, и ударил Людовику по спине как раз в тот момент, когда она, подпрыгнув, находилась в воздухе, подбросил её ещё выше; на какое-то мгновение она даже исчезла из виду, а потом отлетела в кресла за третий ряд партера, словно птичка, подстреленная из ружья.

– Победительница потерпела поражение, – сказала Вивьен Ла Коикс.

Рассказывая о случившемся, мама Людовики повторила эти слова много раз – очевидно, они хоть как-то смягчали её отчаяние.

Людовика лежала в креслах впереди нас и слушала, не шелохнувшись, словно всё это не имело к ней никакого отношения.
Если бы я не знала хорошо Ноэми, то подумала бы, что она обрадовалась несчастью Людовики.

Однако Ноэми не радовалась. Просто ужасная история, которую мы только что узнали, приглушила её собственные страдания, она даже перестала хлюпать носом, тихо закрыла глаза и обрела дар речи.


Я не могла понять, как соединялись в голове Ноэми поражение Людовики и её переживания и по какой такой странной причине казалось, будто ей стало легче.

У меня же трагедия, которая обрушилась на Людовику, вызвала совершенно противоположные чувства. Даже в поражении она превзошла нас, опередив, уйдя вперёд на головокружительное расстояние, и от этого моё поражение выглядело ещё более удручающим. И я действительно не могла понять, какой механизм, за исключением садизма, действовал на Ноэми.

Когда я пыталась рассказать обо всём Марии, мне пришлось потратить на это почти час, и всё равно, похоже, я не сумела ничего объяснить, но ей почему-то всё стало ясно.

– На миру и смерть красна.

Солнечный луч, пробившись сквозь пластик иллюминатора, осветил профиль Людовики. Её красота – раненная – стала ещё более сияющей. Так искалеченная фея, изнасилованный ангел всё равно остаются феей и ангелом, даже ещё в большей мере.
Воздушная яма подбросила Людовику в креслах.

Толчок вызвал такую боль, что у неё пролилась слеза.

Одна-единственная. Жемчужина, единственная и драгоценная.

Ничего схожего ни с мокрым носом плачущей Ноэми, ни с моим потопом, застилавшим глаза.

Круглая и прозрачная, чистая, как бриллиант, она возникла на нижнем веке, пригнув ресницу, словно капля свежей росы – лепесток, и скользнула на щеку, где задержалась на мгновение, а потом изящным движением направилась к подбородку, испуская, прежде чем упасть, звёздные лучи, и наконец исчезла, оставив после себя след драгоценной боли.

– У нас тоже всё плохо кончилось, Людо, – сказала Ноэми, протянув руку между креслами и погладив её по голове.

Людовика отвернула голову.

Правильно.

Она не такая, как мы.

Она – стальной канат.

Лёгкий запах печенья на солоде, которое пекла Мария, окутал меня, когда я открыла калитку, и становился всё сильнее, сопровождая по дорожке к дверям дома.

В Колледже Верующих мы сходили с ума по стереоскопическим картинкам, создающим иллюзию объёмного изображения, в которых за основным, сказочно красивым рисунком скрывался другой, обычно какой-нибудь страшный.

Наша любимая – пряничный домик Гензеля и Гретель. Мы так часто смотрели эту картинку, что она почти стёрлась в конце концов в наших руках. Часами не могли мы оторваться от этой игрушки, смотрели, щурясь и соревнуясь, кто первый увидит череп. Не просто какое-то условное его изображение, а самый настоящий череп, видимый так же отчётливо, как и пряничный домик Гензеля и Гретель.

Нравилось жутко. И когда удавалось увидеть этот череп, пусть даже в сотый раз, впечатление он оставлял огромное: оно оказывалось сильнее нас. Какая-то мрачная сила завладевала нами и заставляла метаться в состоянии транса, подобно ведьмам на шабаше, и кричать: «Я увидела его! Я увидела его! Я увидела его!»

Я разгадала, как рассмотреть второе изображение, поэтому всегда побеждала. Достаточно пристально вглядываться не во всю картинку, а только в маленькую белую дверцу, пока глаза не начнут слезиться.

Если удавалось сделать так, чтобы она исчезала из поля зрения, всё получалось. В ту же секунду дверца превращалась в проваленный нос черепа и – хлоп! – всё прочее оставалось лишь фоном.

К сожалению, эта моя способность срабатывала только с картинками. Иначе я сразу догадалась бы, что меня ждёт, как только переступлю порог дома.
Целых две недели Мария только и делала, что засахаривала, глазировала, посыпала сахаром, заливала сиропом всё, что оказывалось хоть мало-мальски съедобным. Всё, что до сих пор мне отмерялось с занудной скупостью, теперь вдруг предлагалось с необыкновенной щедростью.

Как в самом прекрасном из моих повторяющихся снов, я целые дни ела, жевала, сосала что-нибудь необыкновенно вкусное, пока не уставал язык и я не валилась в постель, утомившись от сладостей.

Мария улыбалась. Я не отошла бы от неё даже под пытками.


Я поняла, что именно поэтому она продолжала изготовлять свои красочные лакомства, и это весьма льстило мне. Она позволила мне нарушить железные правила питания, которые сама же и установила, лишь бы я оставалась рядом. Должно быть, она и в самом деле очень соскучилась по мне за время каникул.

Вернувшись, я сразу же в первый вечер смогла принять ванну. Долго полоскалась в ней при запертой двери, и мама не возражала, ни разу даже не постучала.

Ну а уж в ванне, хоть и не в той, что принадлежала когда-то Грейс и Стенли, я устроила настоящее цунами.

И в следующие дни мне тоже ничто не мешало повторять это.

Работала система защиты от затопления. И это для меня в моём возрасте – во власти полнейшего эгоцентризма – означало, что всё в порядке.

Не было повода волноваться, кто идёт. Я могла наслаждаться попустительством Марии совершенно спокойно, ни о чём не беспокоясь.

Даже отдалённо не могла я догадаться, почему Мария удерживает меня на кухне: чтобы я не заметила, что мама всё время проводит в Розовом Домике. Иначе, клянусь, я никогда не сказала бы Марии, что всё равно подметила это, удовлетворив таким образом одновременно и любопытство, и желание полакомиться. Говоря словами Марии, сумела достичь невозможного.

– Мария… – начала было я, отдирая от зубов розовый желатин.

– Ну…

– А что мама целыми днями делает в Розовом Домике?

Пачка сахарной пудры, которую Мария, привстав на цыпочки, хотела положить на последнюю полку шкафа, камнем полетела вниз и, взорвавшись на полу, подняла огромное белое облако. На несколько секунд мы с Марией исчезли в нём. А когда появились вновь, то оказались совершенно белыми и походили на трубочистов, только наоборот.

– А ты что об этом знаешь? – недовольно спросила она.

Судя по её тону, лучше бы я не спешила доедать свою сладость.

– Я видела её, – ответила я, раз уж она подумала, будто я побывала там.

Мария задышала, раздувая ноздри. Она очень рассердилась. Схватила швабру и принялась мести пудру в мою сторону, поднимая тучу пыли.

– Как ты могла видеть её, если всё время торчишь тут! – сердито упрекнула она меня.

Похоже, она разозлилась не столько из-за того, что я видела то, что ей не хотелось, чтобы я видела, сколько из-за того, что напрасно позволила мне съесть так много сладостей.

Она с такой силой орудовала метлой, что походила на синьора Паоло, когда тот косит траву. Не похоже, будто она и в самом деле хочет знать, как мне удалось увидеть маму.

Мария не подметала сахарную пудру, а энергично развеивала её. Облако, которое она подняла, оказалось больше того, что образовалось после падения пакета. Мне казалось, будто меня заключили в огромный ватный шар.

Вскоре метла Марии оказалась возле моих босых ног.

– Ну, ты ещё здесь? Можно узнать, что тебе нужно? – сердито спросила она, глядя мне прямо в лицо.

– Я хочу знать, что там, в Розовом Домике, – сказала я, выдерживая её взгляд, отчего он стал ещё строже.

Офицер эскадры Северо-Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертон находил, что у меня удивительные глаза. Чёрные зрачки казались на моём лице двумя огромными дьявольскими кругами. По его мнению, те, кто попадёт в них, сделают всё, что я только пожелаю.

Все, кроме Марии.

– Трава желания не растёт даже в саду короля! – вот всё, что я услышала от неё, прежде чем она вымела меня из кухни.

– Кто служит подлецу, тот бьёт себя по лицу! – заключила она в завершение разговора и хлопнула дверью прямо перед моим носом.

Даже отдалённо не могла я представить себе, будто в Розовом Домике что-то может быть. Иначе я давно спросила бы, а что же там.

Просто я думала, что Розовый Домик – это Розовый Домик.

Точно так же, как Плохой Момент, который пережила в прошлом мама, – это Плохой Момент.

Оба определения я находила вполне исчерпывающими.

А что мама то и дело становилась какой-то ненормальной, не казалось мне особенно странным. Честно говоря, куда больше удивляло, что Джек превратился в рыбу.
С тех пор как придумала себе аллергию на сложные углеводы, я стала интересоваться аллергиями. Поначалу как бы между прочим, что вполне естественно для моих шести лет, а потом, подрастая, всё серьёзнее. Когда у меня хватило сил достать с пятой полки нашего книжного шкафа том

<< предыдущая страница   следующая страница >>