prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 36 37
prose_classicХаллдорЛакснессСалка Валка

Роман «Салка Валка» впервые был опубликован в 1931-32 гг. Это был первый эпический роман Халлдора Лакснесса, в котором с беспощадным реализмом описывалась многотрудная жизнь исландских низших классов, первые шаги исландского рабочего движения.
RUisВалентинаМорозоваАлексейН.
FB Editor v2.2
07 April 20101336241.0
1.0 — создание файла
<br> Халлдор Лакснесс<br> <br> Салка Валка<br>

<br> ЧАСТЬ ПЕРВАЯ<br> <br> ТЫ ЧИСТАЯ ВИНОГРАДНАЯ ЛОЗА<br>
<br> КНИГА ПЕРВАЯ<br> <br> ЛЮБОВЬ<br>
<br> Глава 1<br>
Почтовое судно, прокладывая себе путь и в бурную погоду, и в тихую, проскальзывая в узком фьорде между горами, ориентируясь по звездам и вершинам гор, медленно приближалось к Осейри у Аксларфьорда. Протяжно выла сирена, падал снег. Несколько роскошно одетых путешественников с Юга, сидя в салоне первого класса, с любопытством смотрели на тусклые огоньки маленького поселка. Один из них заговорил:

— Когда проезжаешь зимней ночью мимо этих берегов, невольно задумываешься, есть ли на свете что-либо более жалкое и бессмысленное, чем такой вот городишко, затерявшийся в горах. Одному только богу известно, как живут люди в этом месте. Как они умирают? Что говорят друг другу, просыпаясь по утрам? Как смотрят друг на друга по воскресеньям? О чем может думать пастор, отправляя службу на рождество и пасху? Я имею в виду не то, что он говорит, а о чем он думает. О чем мечтают, к примеру, дочки торговца, ложась спать? В самом деле: какие радости и печали могут рождаться при тусклом свете керосиновых ламп? Люди в этих местах, должно быть, видят в глазах друг друга отражение всей суетности своего существования. Любому ясно, до чего бессмысленна жизнь в таком захолустье, где нет ни клочка нормальной земли, разве только вот небольшая долина, родившаяся из речного ила. Благосостояние и цивилизация создаются на равнинах. В местах же, откуда человек не может никуда уехать и где его никогда не ждет встреча с незнакомцем, не на что надеяться. Что делать, например, если сыну пастора надоест дочь торговца? Да, да, что делать в этом случае, я вас спрашиваю?


Но тут от берега отделилась лодка. На веслах сидело несколько здоровенных бородатых мужчин. Вскоре им удалось подойти к пароходу.

— Почта и пассажиры на берег! — протрубили они, будто извещая о начале кровавой бойни.

Столичный коммерсант натянул поглубже на уши выдровую шапку, застегнул на все пуговицы пальто и осторожно спустился в лодку по трапу. Затем парни в лодке подхватили наполовину пустой мешок с почтой.

— Еще что-нибудь будет?

— Минутку! — крикнул кто-то с палубы. — Тут в третьем классе женщина с девочкой. Они хотели сойти. Подождите, подождите, не отчаливайте. Сейчас они выйдут.

— Мы-то подождем, только Йохан Богесен не давал нам никаких указаний. Болтайся тут всю ночь из-за каких-то женщин, — проворчал один из гребцов, вероятно, главный в лодке. — Заранее надо готовиться.

С палубы ответили:

— Она не могла выйти раньше, еле жива, ее укачало.

— А нам какое дело, жива она или нет. Йохан Богесен не давал нам никаких распоряжений.

Но, несмотря на отсутствие распоряжений, на палубе через несколько минут показалась женщина с ребенком. Девочка была тепло укутана в платки, одежда же матери мало подходила для путешествия в зимнее время в этих северных широтах. На ней было серое поношенное пальто, такое узкое, что оно едва сходилось на ней, грубые простые чулки, стоптанные полусапожки, на одной ноге шнурок был оборван и голенище било по икрам. Голова была повязана старым платком. Одной рукой женщина держала за руку дочку, в другой несла маленький узелок, где помещались все ее земные сокровища.

Женщина с испугом взглянула на подпрыгивающую на волнах лодку.

— Ну, смелее спускайся, старуха! — закричал кто-то из лодки.

— Да поможет нам бог, дорогая Салка! Видно, нам суждено остановиться здесь.

— Ну что ты торчишь, как приманка для акулы? Спускайся живее! — снова раздался тот же голос.

Один из матросов перенес девочку через борт, а боцман помог ей спуститься по трапу в лодку.


— Мама, я уже здесь, — сказала девочка. — Как интересно!

Таким же способом мужчины переправили в лодку женщину. Поднять ее было делом нелегким. Широкие бедра, полная талия, большие ноги — одним словом, это была крепкая и здоровая женщина. Правда, лицо у нее было сейчас серое, отекшее после морской болезни. Казалось, весь румянец ушел с лица в руки — распухшие и красные, как вареная солонина.

Мать и девочку усадили на скамейку напротив гребцов. Женщина держала на коленях узелок, оберегая его от воды. Это был простой холщовый мешок, в котором, по-видимому, находилась небольшая коробка и какие-то мягкие вещи. Волны вздымались и падали. Лодка неприятно подпрыгивала, и женщина испуганно смотрела в темноту. Девочка рядом с ней была совершенно спокойна. В тот самый момент, когда лодка очутилась на гребне волны, она обратилась к матери:

— Мама, а почему мы не поехали дальше, на Юг? Почему мы решили сойти здесь?

Лодка погрузилась в очередное водяное ущелье, и женщина в страхе ухватилась за скамейку, отвернув лицо от морских брызг и снега. Наконец она ответила:

— Мы не застрянем здесь надолго. Как только наступит весна, уедем на Юг.

— А почему мы не поехали сейчас? Мы же собирались. Мне так хочется на Юг!

В девочке прежде всего поражал ее голос — низкий, глубокий, почти мужской. Разговаривала ли она или молчала, она то и дело щурилась, морщила нос, шевелила губами, встряхивала головой — словом, ни единой минуты не сидела спокойно. Все в ней говорило об избытке радости и сил.

— С тех пор как мы отправились в дорогу, я все ждала, когда мы наконец приедем на Юг и я увижу красивые дома, большие, светлые комнаты, где на стенах висят картины, увижу все, о чем ты мне рассказывала. Ты знаешь, мама, я хочу жить в таком доме. Я хочу жить там, где люди каждый день ходят в воскресных платьях. Но, может быть, все это неправда, мама?

Правда, Салка, дорогая. Только сейчас мы не можем ехать дальше. Я очень плохо себя чувствую. Мы проживем здесь зиму, перебьемся как-нибудь, а когда наступит весна, отправимся на Юг, туда, где хорошая погода.


— А там всегда хорошая погода, мама? Давай поедем сейчас. Ведь осталось ехать всего пять дней…

— Я так плохо себя чувствую! Ну какая разница? Поживем здесь до весны. Будем крепко держаться друг за друга, как и раньше, правда? Моя маленькая Салка не будет сердиться на маму из-за того, что она не может ехать с ней на Юг. Мы останемся с тобой друзьями?

— Да, мама, но все же жаль…

Гребец, сидящий против них, посмотрел на девочку и изрек:

— Мы должны поступать так, как велит нам всевышний.

Висящий на корме фонарь осветил на минуту его лицо. Девочка взглянула на мужчину, скорчила гримасу, но ничего не сказала. Эти слова, прозвучавшие как глас божий, положили конец беседе двух женщин о продолжении путешествия. Гребец, не получив ответа на свое замечание, решил, должно быть, как-то объяснить свое вмешательство в чужие дела.

— Не подумайте, что я хочу навязать вам наше бедное маленькое местечко. Это не я вам посоветовал, слово мудрости само сорвалось у меня с уст. Господь бог решает, где будет наш ночлег. Поселок наш, конечно, совсем маленький и ничем не примечателен. Я прожил в нем почти полвека — пятьдесят лет без трех годков. Мне пришлось жить и в долине, и в поселке — и представьте себе, за все это время не было ни одного происшествия. Но бог не забыл нас, он послал нам благословенную нашим Иисусом Армию спасения, чтобы мы могли славить нашего спасителя. Раньше у нас был только пастор, но сейчас он стар и хил. И какой бы незначительной и ничтожной ни казалась жизнь в таком местечке, все-таки там, где люди преклоняют колена перед распятием Христа, торжествует правда святая.

«Быть может, и я найду свое спасение», — раздумывала женщина, пока лодка прыгала на волнах, пробиваясь в фьорд. Собеседнику она ответила:

— Я надеюсь, господь поможет мне и будет так милостив, что пошлет мне работу и мы с моей маленькой дочкой как-нибудь перебьемся. Не знаете, можно ли здесь найти место прислуги?


— Зовут-то тебя как? — спросил мужчина.

— Сигурлина.

Мужчина помолчал, как бы соображая, какие существуют возможности для женщины с таким именем найти место прислуги.

— Ночью будет дурная погода, — сказал он.

— Эх, мама, если бы мы так не спешили, я успела бы поесть солонины с бобами.

— Шустрая девчушка, — заметил мужчина. — Простите за любопытство, вы вдова?

— Нет.

— Извините за вопрос, но почему же вы не поехали на Юг?

— Я считаю, что бог есть здесь так же, как и на Юге, — ответила женщина, сразив мужчину его собственным оружием.

— У вас есть родственники в наших краях?

— Нет, но я надеюсь найти ночлег. У меня есть чем заплатить.

— Попробуйте найти приют в Армии спасения. Вот только не знаю, принимают ли они женщин.

Когда до берега оставалось всего несколько взмахов весла, женщина спросила:

— Не будете ли вы так добры сказать мне, как нам пройти в этот приют?

— Я, пожалуй, вас провожу, как только мы кончим разгружать пароход.

Пассажир первого класса быстро сошел на берег и, бросив небрежно несколько фраз, направился к городу. Скоро он исчез из виду. Женщина стала на краю пристани с мешком в одной руке, держа девочку другой и дожидаясь, когда освободится гребец и проводит ее в Армию спасения. Вряд ли когда-либо на этот неказистый берег сходила более незначительная и непримечательная особа. Наконец мужчина освободился и подал матери и дочери знак следовать за ним.

Повсюду лежали огромные сугробы. Дорожек не было. Идти было трудно. Ветер и снег хлестали путникам в лицо. Что им церемониться с такими людьми? Путники прошли мимо рыбачьих бараков, свернули налево и направились к берегу. Замелькали слабые огоньки в крошечных окнах рыбачьих лачуг. Мужчине, сопровождавшему женщину, и в голову не пришло помочь ей нести узел. Наконец они подошли к низкому нескладному дому с множеством пристроек и флигелей. Кое-где пробивался свет.


— Вот мы и пришли, — сказал мужчина. — Если вам удастся остаться здесь и что-нибудь вам понадобится, спросите кадета Гудмундура Йоунссона. Мне самому не раз доводилось пользоваться милостью Йохана Богесена. На вашем месте, я непременно обратился бы к его жене. Очень почтенная женщина. Поклон от меня капитану Андерсену. Спокойной ночи. Если пойдете к фру Богесен, передайте поклон и ей. Она сразу поймет, о ком речь. Она меня хорошо знает.

Мать и дочь поднялись по ступенькам и, очутившись в прихожей, стали отряхивать с одежды снег. Женщина сняла платок с головы, пригладила бесцветные волосы. За дверью слышались резкие, нестройные голоса. Женщина набралась духу и постучала в дверь. Изнутри отозвались:

— Кто там, черт побери?! Входи!

Женщина нерешительно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Девочка тоже просунула голову в комнату. Там в облаках табачного дыма и винных паров за непокрытым столом сидело несколько мужчин. На столе стояли бутылки с безобидными наклейками. И хотя никто из присутствующих не был пьян, атмосфера, господствующая здесь, говорила о том, что в карманах скрывались бутылки с более крепкой влагой, чем стоявшие на столе у всех на виду.

Несколько человек бросили недовольные взгляды на женщину. Никто из них не испытывал ни малейшего желания оказать ей какую-нибудь услугу.

— Могу я поговорить с главным? — спросила женщина.

— Закрой дверь, здесь не так уж жарко, черт побери!

Мать и дочь переступили порог и закрыли за собой дверь. На одной из стен висел портрет генерала Бутса и картина, изображающая семью пропойцы. Мать в испуге прижала к себе детей, защищая их от пьяного разъяренного отца, перевернувшего все вокруг вверх дном. Вдоль другой стены были развешаны открытки с изречениями из библии на датском языке. Женщина вновь подняла руку к волосам, поправила их, так что уж никто не мог усомниться в ее женских достоинствах. Она не была дурнушкой, и хотя путешествие по морю измучило ее и губы ее были еще бледны, она, пожалуй, даже и сейчас могла бы соблазнить пьяных рыбаков, без дела болтающихся на суше в дурную погоду. Но она не имела такого намерения.


— Что ей нужно? — спросил один из мужчин.

— Спрашивает главного, — ответил другой.

— Дай-ка я выясню в чем дело, — вызвался третий.

Это был рослый мужчина лет тридцати, темноволосый, со следами оспы на медно-красном лице. Черты лица — правильные, резкие, карие глаза сверкают неукротимым огнем, голос глубокий, сильный, с внезапными теплыми нотками, так не вяжущимися с его бесшабашным, грубым обликом. На нем были синие брюки, серая шерстяная фуфайка, шея повязана красным платком.

— Добро пожаловать, подружка, — сказал он, потрепав женщину по подбородку и не обращая внимания на девочку. — Итак, ты только что прибыла? Садись, пожалуйста, я к твоим услугам. Приказывай все, что пожелаешь, запрещай все, что вздумаешь, я слушаю тебя.

— Что-то не похоже, чтобы вы были здесь хозяином. Мне не о чем с вами разговаривать, я попрошу вас оставить меня в покое. Мне нужно видеть главного.

— Главного? — переспросил он, весело подмигнув компании, как бы приглашая их поучиться, как надо беседовать с дамами. — Вам нужно главного, мадам? Что ж, главный здесь я. Трудно представить, как бы этот поселок жил без меня. Я болтался на грузовом судне по всему свету, был в самом Нью-Йорке, охотился на китов в Африке, но, сказать правду, меня всегда тянуло сюда. Родные места звали обратно. Им не вынести разлуку со мной, они не могут жить без меня, а я не могу без них. Так что, если у вас какое-нибудь дело в этих местах, пожалуйста, прошу, обращайтесь к вашему покорному слуге. Приезжий, кто бы он ни был, попадая в Осейри у Аксларфьорда, идет прямо ко мне. Я владею Осейри, Осейри владеет мной. Иностранцы пускают в ход ножи, я же никогда. Иностранцы подкрадываются к человеку исподтишка, я не делаю этого. Не подумай, красотка, что я прибежал домой, испугавшись их ножей. Я дрался без ножа с семью иностранцами из-за пары туфелек, да, да, пары туфелек на высоких каблучках, с острыми носочками и ремешком на подъеме. Но это другое дело. Хочешь стаканчик пива?


Сигурлина растерялась. Что он, пьяный или сумасшедший? А вдруг он действительно тот, за кого себя выдает, и ведает здесь всеми делами? Он говорил о своей власти таким тоном, что трудно было принять это за шутку. В то же время все это как-то не вязалось с красным платком на шее. Сигурлина заколебалась.

— Должно быть, это были прехорошенькие туфельки, — заметил один из мужчин. — А что в них было особенно ценного?

— Их хозяйка, ты, образина! Не женщина, а персик!

— Мне нужно поговорить с главным. Может быть, кто-нибудь будет так любезен помочь мне?

— Подожди! Туфельки были на мулатке. Сказать вам правду, она была скорее черная, чем белая. Иностранцам такие правятся. Но я сказал себе: тебя ждет Осейри у Аксларфьорда. И вот я вернулся в свой родной поселок и владею им безраздельно, как и он владеет мной.

— Ты хочешь сказать, что поселком владеет Йохан Богесен?

— А что мне Йохан Богесен? Я ловлю рыбу, он мне платит за нее, а что он знает обо мне? У него нет ни моего опыта, ни моей души, ни моих сил. На что мне сдались его хоромы, его дети, его женщины, его рыба! Эти горы здесь мои, долины мои, море, этот поселок, здешний народ, дом — все мое! Здесь, в моем сердце, в моей крови. А он кто? Выскочка! Чужак! Он нажился на крахе иностранных торговых фирм, дела которых вел. Все, что он имеет, это счета да квитанции в банке. А что ждет его? Кем он станет, если один из банков на Юге лопнет, а? Бродягой. А я таков, каков есть. Как этот фьорд, как горная вершина, как этот берег и все, что происходит на этом берегу. Ты, может быть, думаешь, что я один из тех жалких негодяев, которые завидуют ему потому, что у них нет настоящей жизни? Уж не думаешь ли ты, например, что фьорд завидует Йохану Богесену или ему завидует гора Акслар, способная выдерживать натиск пятидесяти ураганов за один рыболовный сезон? Я хозяин моря, хозяин этого поселка и неба над ним. Я владыка над всеми бурями и непогодами. Йохан Богесен тоже принадлежит мне, когда сидит в кресле с очками на носу и подсчитывает мои заработки.


После этого монолога женщина растерялась еще больше и совсем уж не знала, что и думать. Не видя иного выхода, она обратилась к его друзьям с просьбой помочь ей разыскать главного.

— Кончай болтать, — сказал мужчина тем же властным голосом, который, как это ни странно, оказывал на собеседников гипнотизирующее действие. Им и вправду начинало казаться, что они пребывают совсем в ином мире, в котором ему принадлежит все — и небо, и море. Глаза мужчины горели беспокойным, диким огнем, свойственным примитивным натурам, не ведающим угрызений совести, живущим сегодняшним днем, без сожалений о прошлом, без цели в будущем.

— Ну что ты надеешься выпросить у этой благочестивой образины? Моя мать всю жизнь читала проповеди, знала на память семьдесят молитв и «Отче наш». И ты думаешь, это ей помогло на старости лет? Я не знаю, откуда ты пришла и куда направляешься, но, поверь мне, гиблое дело уповать, как того требует писание, на всякий вздор. В евангелии сказано, что такого человека постигнет разочарование, и тебе это станет ясно рано или поздно, голубка моя. Ну, иди ко мне со своими печалями, преклони колена передо мной, а не перед датским крестом или датскими болванами. Если ты не поведаешь мне, чего ты хочешь, ты ничего не добьешься. Я — море, омывающее этот берег, я — ветер, играющий вокруг этих вершин, я — прилив и отлив на этом фьорде. Так приди же ко мне, моя возлюбленная, положи свою голову на мою сильную вероломную грудь. И я развею все твои печали и осуществлю твои мечты.

С этими словами он заключил женщину в объятия и поцеловал в губы. Но это было уж слишком. Терпение девочки лопнуло. Она не могла допустить, чтобы такое происходило у нее на глазах, и, прежде чем мать успела вырваться из объятий мужчины, принялась колотить и осыпать ругательствами этого мирно настроенного человека.

— Уродина, дурак, ты отпустишь мою маму?! Убери свои грязные лапы!

— О, маленькая пташка, — сказал мужчина и улыбнулся, показав крепкие и большие, — как у лошади, зубы. С этими словами он приподнял девочку с пола и поцеловал в щеку под дружный хохот своих друзей. — Сейчас в Марарбуде у моей тетки ужин, мне пора, — сказал он, явно уверенный, что его уход доставит всем огромное огорчение. — Запомни, красавица, если тебе что-нибудь понадобится, я всегда тут как тут.
<br> </section></section></section>


следующая страница >>