prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 4 5
Письма о. Сергия Булгакова Юлии Рейтлингер
http://www.alexandrmen.ru/books/nebo/bulgakov.htm
4/17 IX 1922 г.
Дорогая Юлия Николаевна!
Ваше письмо, писанное около года тому назад, дошло-таки до меня, хотя и с опозданием, но в нем не было адреса, теперь я его узнал и отвечаю. Все-таки хорошо, что Вы уехали согласно воле мамы (вспоминаю о ней с благодарностью и умилением) и теперь учитесь. Мне трудно представить тамошнюю жизнь из здешнего умирания — все-таки верится, не к смерти, но к славе Божией. Однако я все большее и большее значение в возрождении России отвожу той русской молодежи, которая там теперь учится для России — у нас ведь страдания есть единственная наука, и незавинченный гроб — единственная школа. Я знаю, что к этой-то науке и школе Вы и стремитесь, и точно не надо бояться и бежать, если Бог судил, но если не судил, как Вам, то надо благодарить Его за милость, как надо благодарить за спасение от чумы или холеры. То, что мы переживаем, настолько значительно и трудно, что только один Бог знает, куда, зачем и как, — не мы. И это неведение в сгустившейся тьме — и все сгущающейся, и притом непрестанно отравляемой испарениями тления, и создает колорит всей нашей горемычной, а вместе с тем как-то и трагически прекрасной жизни; разумеется, последняя открывается, только на мгновение, очам веры, а остальная составляет атмосферу 24 часов в сутки. И сидя в этом пекле, я давно уже перестал коситься на пребывающих вне его или же из него стремящихся, а для молодежи, не для нашаливших, а затем удирающих от собственных дел отцов, но для детей — я положительно радуюсь и желаю, чтобы они учились, тем более, что у Вас есть единственная школа для русской молодежи, если только впрочем тоже для русской. Кстати все-таки напишите мне (хотя спрашиваю и вполне платонически), нашлась ли бы возможность для Феди в Праге учиться рисованию или музыке, имея какой-нибудь паек или работу, справьтесь у моих друзей. Ему сейчас снова угрожает военщина, — пока же он жил с нами и служил. Сам я прожил в трудовом и трудном уединении, но очень значительно и важно для себя, так что не думаю, что я потерял сравнительно с теми, кто находится с Вами там. Ваша мысль, еле сказанная, но ранее почувствованная, о монастыре, меня не удивила, но это или рано, или совсем не то. Бесспорно для меня, Вы принадлежите Богу, и никто не может посягнуть на Вас, кольцо ревности божественной Вас окружает, но внешняя форма Вашего иночества еще творчески не найдена, и Вы не можете взять их извне как только формы, да это и не Ваши формы. Учитесь, проходите свой творческий путь, в нем творите себя, конечно, держась за ризу Христову, упорствуя и спеша в сердечных думах о Нем и в молитве Ему. Мне верится, что я еще встречу Вас в жизни, в важном и решительном. Впрочем, отнюдь не хочу пророчествовать, но и не хочу выпускать или отпускать Вас от себя, из своего попечения. Христос Вас благословит и умудрит. Привет сестре Вашей от меня и от моих, также как и Вам от них. Передайте привет моим московским и симферопольским друзьям, В-им, Н-ым и др.
Сердечно Ваш пр. С. Б.
Не забудьте нашего симферопольского храма, где мы молились с Вашей мамой.
======================================
9/22 VII 1929
Дорогой мой друг и дочь!
Спасибо тебе за письмо. Оно состоит, с одной стороны, из кратких замет о вдохновениях и планах, которые меня радуют, как новые почки, набухающие на дереве твоего творчества и общего чувства жизни (зеленая природа), с другой стороны, из суровой и скорбной исповеди об едином на потребу и хладности сердца. Спасибо тебе и за это, потому что это нужно и важно для тебя самой, но и для меня это всегда нужно и полезно, хотя мне бывает и трудно отвечать тебе на это. Я не знаю, могу ли я ответить на твой прямой, немножко религиозно наглый и вместе жуткий, как в упор поставленный вопрос: знаю ли я сам путь ко Христу, и, если да, научи меня (подобно спрашивала меня Евгения: имею ли я мир, а потом поспешила заверить, что не имею. Только она была права и неправа). Если Господь на Страшном Суде Своем меня так спросит, то я буду трепетно-безответен, хотя уста будут шептать: верую, Господи, помоги моему неверию; люблю, помоги моей жесткости и т.д. С одной стороны, здесь требуется дерзновение, но и ответственность: да, знаю, — иначе какой же я христианин. А вместе с тем, это да в окончательном ответе было бы таким тупым самопревозношением, что значило бы в сущности нет. И «научить» можно только заражая, а я уже писал тебе, что, значит, я не могу заразить тебя, такого близкого мне человека, но можно вместе искать этот пути, путь к пути, а это можно. Мое положение имеет ту особенность, что я служу, совершаю литургию, и здесь Господь столь дивно дает Себя знать, что нужна особая бесчувственность, чтобы Его не видеть и не ощущать. Гораздо труднее, хотя гораздо вернее, потому что более лично , в личной молитве. И для меня молитва есть труд, труднейший труд, усилие, причем различаются резко два образа этого труда: бесплодный, чтобы отбыть, — это когда вследствие торопливости, многозаботливости и, конечно, распущенности молитва отбывается так, как будто и не помолился. Это то, что ты описываешь, конечно, клевеща на себя, что это случай господствующий, Но в других условиях, когда нет помехи, труд начинается трудом (увы, почти всегда так, самодвижной молитвы у меня вообще нет, в особенности в начале), но уже в середине является молитва, тягость сменяется теплотою, и к «четке» она становится даже больше, разогревается. Замечал я также, что для меня, как не-делателя Иисусовой молитвы, простая Иисусова молитва труднее, чем, например, с моими прибавками (если их прочувствуешь, пропустишь сквозь призму сознания), поэтому я их и рекомендую. Или Иисусову молитву, кроме чистой, делаю о близких, затем сменяю молитвой Божией Матери, — ангелу хранителю (это как-то теперь светлее всего: «и полюбила я молиться ангелу хранителю»). Затем очень важна своя молитва, хотя бы о близких, но чтобы было, что помолился. В твоем описании прожитого года, когда ты всегда мчалась и изнемогала от работ (нас всех общий грех), ты, очевидно, утеряла возможность находить молитву, течение молитвы и употребляешь об этом гадкие, панические слова (горькое лекарство, неприятное удовольствие и пр.), это и для этой покаянной цели нехорошо, потому что диаволично. Но само по себе, что молитву приходится преодолевать трудом, усилием в начале, в этом нет ведь ничего особенного, так об этом ведь все книжки пишут. Но известных вещей, как операция над четкой, можно не позволять себе волей, которая разболтана (я думаю, что виноват и я тем, что иногда заходил к тебе прежде в час молитвы и тем разбивал настроение навсегда). Толцыте, и отверзется вам. Спасибо тебе, дорогой друг, за важность и серьезность этих вопросов, которые сверлят совесть о самом важном, и да поможет тебе Господь в твоем нынешнем уединении снова обрести молитву, а меня прости за мою безответность. «Ярое Око» подробно рассматривал в книге Жидкова.

======================================
11/24 VIII 1929 суббота вечер
Дорогая Юля!
С праздником наступающим. Эти дни от тебя писем не было. Прилагаю заграничную марку для письма <...> Там я пробуду до пятницы, и будет очень приятно иметь весть из <...>
Были мысли об иконах, догматические. Икону нельзя понять вне Софиологии, поэтому ее не поняли до конца и защитники, и догмат остается незавершенным. Не то говорят о портретах Христа, которые же невозможны, не то о схемах, и сами не понимают, почему и как возможна икона, а главное, путают икону и религиозную картину. Если Бог даст жизни и сил, одна из задач моего богословствования — разъяснить смысл иконопочитания, — он софиологический. «Образ» только потому возможен, прежде всего, что человеческий образ есть и Образ Божий, Первообраз, ибо человек и сотворен по Образу и подобию. Поэтому и Христос воплотился, воспринял человечество не как чуждую для Себя и низшую одежду, но как Свое собственное лицо, только абсолютное, ибо не тварное. В Его лике единство вечного и тварного человечества, софийность,

Обыкновенно говорят, что изобразимо, потому что воплотился, а надо наоборот: воплотился, потому что изобразим — единый Образ. Но до воплощения этот Образ был «невидим», ибо принадлежал божественной области Софии нетварной, и затем, воплотившись, стал явен в Софии Тварной, т.е. вочеловечившись; это не значит, что стал человеком, им не бывши, но показал истинного человека в человеке неистинном, тварно-греховном. И сила иконы не только Богочеловек, но и человекобог, здесь античное человекобожие (статуи) прямо встречается с христианством (иконой). Но это относится к «образу», т.е. естеству, а есть еще ипостась, которая «невидима» и неизобразима, но она вселяется, вернее, соединяется чрез освящение (которое совсем не введено в догматическое определение) и тем устанавливается различие между бездушным портретом и одушевленной иконой (последнее говорить боялись, потому что думали, что так получится идолопоклонство) А кроме того, с тобой и на тебе я с радостью постигаю, что изображение, софийную телесность Богочеловека как человека передают не только формы и черты, но и краски, свет и цвет. Символика красок не только символично-орнаментальна, но реальна. Краски суть свойства Христова человечества, софийны, и они не подбираются по красивости, но зрятся. Краски суть софиесловие, следовательно, богословие, суть идеи, жизнь откровения. Это я отвлеченно понимаю, но этому ты меня научаешь. Ты — богослов настоящий, софийный, — и я о тебе радуюсь, мой друг и товарищ. Господь тебя да сохранит и благословит! Вероятно, больше писем не будет, — может быть, из Швейцарии.

======================================
4 (27) июня 1930 г. воскресенье
Дорогая Юля!
Посылаю тебе эти мысли, конечно, неразвитые, но выношенные и существенные — мы их будем обсуждать. Еще к этому надо добавить об умном делании, о молитве Иисусовой. Насколько оно связано с нигилистическим аскетизмом, оно отпадает само собой, потому что теперь для нас могло бы оказаться духовным сластолюбием и эгоизмом. О достижениях этой молитвы, в частности о сведении ума в сердце и самодвижной молитве не могу судить за отсутствием опыта, и это отсутствие для меня, конечно, не только компрометирующе греховно, но и обессиливает. Однако не уверен, нужно ли за этим гнаться, потому что все-таки и это есть лишь частный случай, а не единый универсальный путь, и затем не знаешь, сколько здесь духовного, а сколько оккультного. Я только что прочитал «Рассказы странника» и нахожусь под их впечатлением, все обдумываю их. Но молитва Иисусова с ее краткостью и простотой и с обращенностью к Имени Иисусову — это могу свидетельствовать даже по крохам своего опыта — она разогревает душу, и она как-то естественна (так что — сказать ли? — пред Св. Дарами иногда, наряду с личными молитвами — и ею молишься, а также и перед причащением и после причащения). Этот пробел в моем опыте так обесценивает мою «аскетику», что я сам чувствую себя не свое на себя берущим. Но хотелось наметить грани (или главы) христианской жизни не по типу обычной (Феофановской) аскетики, хотя она и верна как стадия развития, первые шаги и пути, а также для монашествующих. Если хочешь, можешь эти листки оставить для себя, не рвать.
Благословляю. Пр. С. Б.
======================================
28 VI / 11 VII 1930
Дорогая Юля!

В ожидании от тебя письма начну писать тебе исподволь, что хочется и нужно сказать, хотя все это будет только повторением сказанного в разные времена. Лично для тебя боюсь развития истеричности, не только на почве личного подвига и перенапряжения, но и наследственно от папы: это есть «пакостник плоти», у каждого свой. Все-таки иногда ты бываешь отвратительно зла и как-то действительно наследственно специфически нервна. Злость есть всегда грех, сколько бы смягчающих обстоятельств она для себя ни имела, а специфическая нервность есть судьба, т.е. эмпирия, с которой надо считаться и бороться, у каждого своя. Сверх этого, тебе, как и всякому, угрожает холодное жесткое сердце, но этого я опасаюсь меньше, тем более, что ты живешь достойно, по-Божьему, на своем пути, то этого и не будет. Как я писал тебе и всегда говорил, к Богу мы обращены покаянием: блаженны нищие духом. Без покаяния нет богосыновства и истинного дерзновения, и без него самодовольство и самоутверждение, в котором также нет Бога. Быть может, в самом деле иметь явные, так сказать, греховные грехи для человека спасительнее, чем не иметь их явных, но, конечно, иметь их в глубине. Фарисейство хуже блуда и мытарства. В конце концов, грехи не существенны, если есть истинное видение себя в грехе, т.е. покаяние и смирение. Не грехи отлучают человека от Бога, если он кается, но самость. Надо иметь зрелый духовный возраст, чтобы каяться без явных грехов, видеть себя во грехе без этих вспомогательных средств, а жгучая боль и стыд греха нас иногда исцеляет от худшего. Покаяние есть елей души, оно дает ей слезы (которых мы не знаем), оно мягчит, и оно учит нас не судить и потому снисходить. Оно есть наша любовь к Господу, которого мы грехами оскорбляем. Оно дает нам непрестанное сознание тварности своей, которая изничтожается перед Творцом. Можно ли даже стремиться к безгреховности и праведности? Нет, только к борьбе с грехами, к очищению сердца от них, ради любви к Богу. Также и не надо никакой корысти духовной: ни знамений, ни чудес, ни даже спокойствия совести, а надо только любить Господа и в этой любви находить всю опору и награду. Покаяние открывает сердце наше и для любви к ближнему, потому что смиряющийся любит другого, потому что искренне может чтить его выше себя, и потому что видит в нем состраждущего сочеловека, создание Божие, — и Бога любит в человеке т любовь Божию к нам... И не надо искать особых путей духовной жизни, если есть покаяние, потому что оно и есть этот путь.

Но покаяние спасительно только тогда, когда оно соединяется с молитвой, с разговором души с Богом. Мы разучились или не научились разговаривать с Богом на молитве, и отчасти причина этому — наши молитвенники, содержащие в себе классические и боговдохновенные молитвы, но и заслоняющие нас от Бога. Поэтому надо отыскивать молитву от себя, приучать себя молиться Богу обо всех своих действительных нуждах, т.е. не «как язычники, которые думают, что в многоглаголании будут услышаны», (нечего молиться о готовке обеда, потому что Бог тебе это вверил, надо лишь благословиться, перекреститься перед этим), но о трудностях, о задачах, о неясностях и... о других — надо молитвой учиться любви. В конце концов имеет прикладное значение, где и как молиться: в храме или дома, долго или коротко, лишь бы был этот разговор с Богом и отрыв души, отвод ее из этого мира к Богу. Необходимо также св. Причащение. Господь дал нам Себя, и надо питаться хлебом жизни. Разумеется, необходимо и таинство покаяния, разрешение грехов, омытие от них, но необходимее св. Причащение, потому что оно уже само учит покаянию.
Эти три: 1) покаяние постоянное, 2) живая молитва, 3) причащение — суть путь духовной жизни. Имея это, нечего искать особливых путей или руководства, потому что здесь, в этом искании, есть и от лени, и от любопытства, и от суеверия, и от суетности. Пошлет Бог благодатную встречу, благодари Бога, нет — живи одна, потому что не одна, но с тобою Отец Небесный, с тобою Христос и Дух Святой.

И ко всему этому еще прибавлю — нечто антимонашеское: надо любить, и не вообще, но в частности... Вторая заповедь подобна ей (первой): люби ближнего своего, как самого себя. «Не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» И мы имеем от Него такую заповедь, чтоб любящий Бога любил и брата своего (1 Ин. 4,20-21). Это закон общечеловеческий: любить Бога, любя близкого своего, и нельзя любить Бога, возненавидев ближнего своего. Чье сердце не открывалось любовью и для любви к человеку, оно не открыто и для Бога. Какова бы ни была эта личная любовь: к матери, к сестре, другу, жениху, мужу, все равно (т.е. может стать все равно). Важен опыт любви, путь любви.* Любовь вообще, т.е. абстрактная («духовная») также не есть любовь, как ноты не суть пение. На путь любви общей человек вступает чрез любовь личную, каковы бы ни были ложно-монашеские инсинуации о ней. Господь, возлюбивший мир и человека, имел личную любовь к Матери, к Иоанну, к Марфе и Марии и Лазарю — зри! И любовь Предтечи к Другу была личная, как и Богоматери к Сыну.



следующая страница >>