prosdo.ru   1 ... 16 17 18 19 20
ними? — спросила потрясенная Марта.


— А с кем же еще? Ты разве не знаешь, как наш Дугги может разойтись?

Марта повесила трубку и увидела, что рядом стоит мистер Робинсон и хочет поздравить ее. После него подошел мистер Макс Коэн. Оба пожали ей руку, как-то особенно многозначительно улыбаясь и словно приветствуя нового члена их сообщества. Только какого? Но Марта все же поняла, что, по их мнению, она «хорошо устроилась». Это чувствовалось в каждой улыбке, в каждом жесте, даже в тоне, каким они поздравляли ее. С лица мистера Робинсона не сходила улыбка — широкая, любезная, немного грустная улыбка, которую Марте предстояло видеть на всех лицах в течение ближайших недель. Он сказал:

— Ваш жених только что звонил мне. Можете быть свободны и веселитесь как следует. Замуж выходят ведь только раз — по крайней мере, так я полагаю, — добавил он, взглянув на своих конторщиц, и они угодливо рассмеялись.

Марта задержалась у вешалки, пудря нос и стараясь понять, почему, собственно, все считают, что она хорошо устроилась. Ей это вовсе не казалось. Да и вообще — не это же главное. Она спустилась вниз — на улице ее ждал Дуглас. Его точно подменили. При первом же взгляде на него Марта почувствовала неприязнь, но постаралась побороть ее. Глаза у него были красные, пухлые щеки заросли темной щетиной, костюм измят.

— Пошли! — воскликнул он. — Дернем как следует, чтоб чертям тошно стало. — И он испустил такой победный клич, что прохожие оборачивались и с улыбкой смотрели на них. Казалось, весь город знал, в чем дело. — Я еще не ложился сегодня, — хвастливо заявил он, и Марта рассмеялась, хотя ее и раздражал его самодовольный вид.

Внезапно Марта поняла, что он ведет ее на квартиру к Мэтьюзам. Она остановилась и заявила, что ни за что туда не пойдет. Но оказалось, что Стелла и Дугги знакомы много лет, очень дружны и Стелла сегодня в девять утра позвонила Дугги и пригласила счастливую пару к себе завтракать.


Когда они пришли, Стелла крепко обняла Марту — в глазах ее светились самые теплые чувства и даже блеснули слезы. Она прошептала:

— Я так рада, Мэтти, дорогая. Теперь все в порядке, правда?

Стелла чуть крепче прижала к себе Марту, и это было единственным напоминанием о случае с Адольфом, хотя всякий раз, когда разговор мог коснуться этой истории, Стелла незаметно и многозначительно улыбалась Марте. Но Марта не отвечала на эти улыбки — ей казалось, что только так она может остаться верной себе. Они пили все утро. Задолго до второго завтрака Марта была уже «навеселе». Ею овладело необычайное возбуждение. За вторым завтраком они долго сидели у Макграта и предавались возлияниям. То и дело к ним подходил кто-нибудь с поздравлениями, а как только завтрак был окончен, они отправились в Спортивный клуб, куда уже начал стекаться народ, так как было около четырех. В клубе Марту и Дугласа целовали, обнимали и хлопали по спине десятки людей — их чуть не утопили в шампанском под дружный припев: «А у нас никто не думал, что можно Дугги подцепить».

Бинки несколько раз танцевал с Мартой — он был удивлен и зол, но тем не менее твердил, что она премилая детка, а потом вдруг заявил, что в воздухе, видно, носятся микробы женитьбы, все женятся, придется и ему пристроиться, пока его насильно не пристроили, — правда, теперь, когда Марта выбыла из игры, это уже неинтересно. И он горестно вздохнул — притом вполне искренне: он уже не был главою своего клуба и сознавал это.

В четыре часа утра вся компания отправилась в «Король клубов», а на заре вернулась к Мэтьюзам, и Марта с Дугласом, повалившись на диван, тут же заснули. Когда они проснулись, перед ними стояла Стелла с двумя чашками чая, прелестная в своей неряшливости: на ней был довольно засаленный красный шелковый халатик, темные блестящие полураспустившиеся косы рассыпались по плечам, точно у нерадивой школьницы. Она принялась подшучивать над любящей парой — ведь Дуглас и Марта спали друг к другу спиной и притом на расстоянии нескольких дюймов.


Дуглас заявил Стелле, что у нее грязный умишко. «Совсем как Донаван», — подумала Марта, замкнулась и стала задумчивой. Дуглас последовал за Стеллой на кухню, где они занялись приготовлением завтрака и флиртовали, пока Эндрю не разозлился. И Стелла тут же, точно по мановению волшебника, преобразилась в скромную, преданную жену, прислуживающую мужу и гостям. Она вышла к завтраку в белом полотняном платье — простеньком, как одежда медицинской сестры. Волосы ее были уложены вокруг хорошенькой головки. Она была так прелестна, что ни муж, ни Дуглас не могли глаз от нее отвести. Но Марта ничего этого не замечала, она была погружена в мрачные размышления. К счастью, завтракали поздно, и не успели они покончить с ним, как снова начались возлияния и Марта снова развеселилась.

Так продолжалось целую неделю. В конторе к Марте относились как к королеве: ей разрешалось приходить позже остальных, тратить по три часа на завтрак и даже не приходить совсем. Обе пары не расставались: Стелла с самым невозмутимым видом сразу взяла на себя роль покровительницы молодой четы, направляя их первые шаги по усыпанной цветами дороге к супружеству; а Дуглас с Мартой отнеслись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. И Марту закружил вихрь. Только по временам она приходила в себя и думала, что еще не поздно и надо, необходимо остановиться, а не скатываться безвольно по наклонной плоскости к браку; где-то в глубине души она была убеждена, что никогда не выйдет замуж, что еще успеет передумать. Но при одной мысли о том, что произойдет, если она возьмет свое слово назад, Марта вся холодела. Казалось, добрая половина города празднует ее свадьбу — она даже и не представляла себе, какой широкой известностью пользуется Дуглас. Спортивный клуб торжественно женил его, веселясь от души, но не без ехидства. «Волки» устраивали в честь его празднества и произносили тосты; не раз в течение вечера они толпой подбегали к нему и, несмотря на все его протесты, со смехом принимались качать, а Марта стояла рядом и смущенно улыбалась, говоря себе, что она, должно быть, какой-то урод, раз ей не нравится то, что все остальные считают таким занимательным и естественным. Смущал ее и сам Дуглас. Тот спокойный, серьезный, уравновешенный молодой человек, за которого Марта собиралась замуж, вдруг исчез — на какое-то время, во всяком случае. Дуглас кривлялся, как и все, с лица его не сходила победоносная улыбка, которая становилась еще шире, когда он входил куда-нибудь с Мартой, а к концу вечера он исчезал в толпе топочущих и орущих молодых людей, которые издавали нечленораздельное мычание, не зная, на что бы еще израсходовать свои силы.


— Бей, ломай, чтоб чертям стало тошно! — орали они.

А Марта думала о том, что уж очень все это странно: если эти оргии имели целью подстегнуть чувственность, а так оно и было, судя по многозначительным улыбкам, шуточкам и тем смущенным, горделивым и виноватым взглядам, какие Дуглас то и дело бросал на Марту, когда кто-нибудь из молодых людей отводил его в сторону и принимался поддразнивать, и за которые Марта старалась не возненавидеть его, — если целью всего этого было подстегнуть чувственность как таковую, то, очевидно, не следовало делать ее предметом общего внимания, ибо результат получался прямо противоположный. Когда будущие новобрачные возвращались после танцев полупьяные на квартиру к Мэтьюзам, им уже ни до чего не было дела; к тому же Дуглас вызывал у Марты такую неприязнь своими шуточками и видом победителя, что она, едва сдерживаясь, уверяла, будто устала, и он сразу засыпал, точно ему было все равно. Марта и в самом деле чувствовала все растущее отвращение к нему. Но, конечно, это утрясется после свадьбы. И странное дело: Марта, считавшая брачную церемонию чем-то совершенно ненужным, через что надо пройти лишь потому, что этого требует общество, сейчас мечтала о ней как о двери, которая, захлопнувшись за ними обоими, позволит им безмятежно наслаждаться романтической любовью; лежа из ночи в ночь рядом с Дугласом, она желала этой никому не нужной брачной церемонии так, как желала бы миссис Квест, окажись она на месте Марты. Но мысль эта, естественно, не могла прийти в голову Марте. Она думала о замужестве просто как о чем-то, что навсегда отделит ее от прежнего существования, причем так называемая «городская жизнь» останется позади, а жизнь эту, как ни странно, Марта уже начинала ненавидеть. И она с нетерпением ждала той минуты, когда «все это уже будет далеко позади».

Когда наступила пятница этой сумасшедшей недели, Марта уже окончательно вымоталась, все раздражало ее. На нее то и дело находили порывы тоски, хотя лицо продолжало улыбаться. И когда вечером Дуглас предложил проведать Стеллу, она заявила, что хочет побыть дома.


— Да ну, пойдем же, ведь замуж-то выходят один-единственный раз, — принялся он ее уговаривать.

И они отправились; у Мэтьюзов снова начались возлияния, но, когда Стелла выразила желание пойти куда-нибудь потанцевать, Марта заявила, что она устала и ей хочется спать.

— Фу-у-у, противная-противная Мэтти, — сказала нараспев Стелла, грозя молодоженам пальчиком с наманикюренным ноготком и глядя на них многозначительно и с любопытством.

— Ну дай ты нам, пожалуйста, немножечко, хоть немножечко передохнуть, Стелла, — с горделивой улыбкой произнес Дуглас.

Они вернулись домой. Тут Дуглас вытащил какую-то книжонку и сказал:

— С этим мы уж не наделаем ошибок, верно?

Это был трактат о браке Ван дер Вельде. Известно, что редкая молодая пара, принадлежащая к средней буржуазии, решится сочетаться браком без этого замечательного пособия, и, поскольку Дуглас видел эту книгу на полках своих друзей-молодоженов, он и купил ее.

Но вид этой ученой ультрасовременной книги оказал двоякое действие на Марту. Она, конечно, ее читала. Книга эта придала Марте уверенность, она почувствовала себя женщиной, искушенной в любви; однако то, что Дуглас именно сейчас прибег к этому руководству, почему-то рассердило Марту; «точно это поваренная книга», — заметила она про себя. Вскоре усилием воли она заставила умолкнуть неприятный голос, то и дело напоминавший ей об этом. Правда, блеск в глазах Дугласа побуждал ее сделать пробу… но тут снова заговорил раздражающий голос: «Положение С, подраздел а» — и все было убито. Марта покорно подчинилась желанию Дугласа и приняла соответствующую позу (раскрытая книга лежала перед ними), но вдруг на нее нахлынула волна отчаяния, и она буркнула, что устала, выдохлась, что «все надоело ей до смерти», села и разрыдалась.


Дуглас был поражен. Однако мысль, что все женщины таковы… и так далее, пришла ему на помощь; он ласково спросил Марту, что с ней, и стал, точно старший брат, уговаривать ее не плакать. А Марта продолжала безутешно рыдать, хотя его доброта возродила в ней любовь к нему, и они все-таки сблизились — без помощи книжных рецептов, и впервые оба остались довольны.

Он рано ушел домой, сказав, что ей надо выспаться. Он обещал не ходить в Спортивный клуб — почему-то Марте этого очень не хотелось, хотя он и не понимал почему. Проснулась Марта с таким чувством, какое бывает у заключенного перед казнью, и решила позвонить Дугласу и сказать, что не может выйти за него замуж.

Когда она встала, ей принесли письмо от матери — десять страниц, полных всевозможных упреков, где такие выражения, как «вы, молодежь», «молодое поколение», «вольнодумцы», «сентиментальные фабианцы» и «безнравственные люди», встречались в каждой фразе. Марта прочла первую страницу, бросилась к телефону, вызвала Дугласа и стала умолять его немедленно приехать к ней. Он явился через четверть часа и застал Марту в состоянии, близком к истерике. Внешне она была уж слишком спокойна, но какая-то колючая: так и сыпала остротами насчет добродетели и условностей. Потом вдруг разрыдалась и воскликнула, одновременно смеясь и плача:

— Да как они смеют? Как она смеет? Точно это не… Да если бы они только… А вообще-то им же ровным счетом наплевать, как все произошло, и…

Дуглас успокоил ее, но не стал добиваться близости, решив, что минута для этого неподходящая. Бедненькая Марта! Марта вскоре успокоилась, и Дугласа теперь уже тревожило то, что она как будто охладела не только к нему, но и ко всему на свете. Но он повторил про себя древнюю истину: «Когда мы поженимся, все образуется», — и напомнил Марте, что как раз сегодня они собирались поехать к ее родителям на ферму.

Ей, видно, не понравилось, что он счел необходимым напомнить об этом. Дуглас пошел за машиной Бинки, которую тот согласился одолжить ему, они уложили веши и отправились в путь. Марта была покорна и молчалива, а Дуглас снова стал тем серьезным и разумным молодым человеком, которого так легко было полюбить.

Муаровый асфальт отсвечивал на солнце, дорога убегала вдаль — она то поднималась на откос, то спускалась вниз, то тянулась между низкими стенами желтеющей травы, вылезавшей из спутанных зарослей прошлогодней растительности; а там, где степными пожарами была уничтожена вся зелень, из голой черной земли (пыльной и потрескавшейся, несмотря на ливни) торчали новые, шелковистые побеги, словно только что вынутые из воды. Небо было ясное, глубокое и синее, как море, и по нему плыли белые облака. А вдали густо поросший травою вельд — однообразие его нарушалось лишь бугорочками копье, поблескивавшими на солнце гранитными глыбами, — отважно сливался с небесной синевой. Оголенная земля как бы обнималась с небом, над головой ярко пылает жгучее солнце, высасывая влагу из листвы, из почвы и превращая ее в блестящее, струящееся, ласкающее марево; и вот эти-то безбрежные просторы, обозримые на многие десятки лиг, так что кружащий в небе ястреб, сверкая на солнце крыльями, кажется, висит между солнцем и огромной каменной глыбой, это открытое взору объятие вздымающейся земной груди и синего теплого неба и вспоминают те, кто жил когда-либо в Африке; об этом они тоскуют, тщетно стараясь выбросить из памяти незабываемый пейзаж. Так неужели тот, кто живет в Африке и все же тоскует по всему этому, предпочтет остаться в городе? А живя среди стен, Марта совсем забыла про это слияние неба с землей и сейчас увидела его опять глазами человека, словно вернувшегося с севера, где над землей висят туманы, испарения, мгла, где мутный холодный рассвет как будто встает в другой вселенной, а небо существует само по себе и далеко там, за дымкой, вынашивает свои радости и горести — то посветит солнцем, то покрапает дождичком, но полусонно, равнодушно, а люди на земле приемлют все, что им ниспосылается свыше, даже не взглянув вверх, на своего холодного партнера. И Марта, очутившись после города в вельде, дивилась всему точно чужестранец, а ведь ее отделяло от жизни на лоне природы лишь несколько недель, проведенных среди скорлуп и перегородок из кирпича и цемента. Она словно приехала из другой страны.

Машина мчала ее по прямой, как стрела, дороге, и ей казалось, что автомобиля словно не существует: она летела на крыльях движения, над самой ее головой висело нагое могучее солнце с грудью и чреслами, сотканными из яркого света, а навстречу ему от земли поднимались испарения и буйные, властные ароматы прорастающих влажных трав. Машина, казалось, несла Марту по воздуху, и другие машины, проносясь мимо, приветствовали путешественников вспышками солнечных отблесков на раскаленном металле. Все вперед и вперед; город остался далеко позади, а фермы еще не было видно, и между этими двумя магнитными полюсами лежали беспредельные вольные просторы нагретого голубого воздуха. Как ужасно, что надо выбирать между городом и фермой; как ужасно, что надо решать в пользу того или другого, а этот дивный полет между ними так краток и неизбежно должен кончиться. Еще задолго до того, как они подъехали к станции, восторг Марты увял и сложил свои крылья. Марта готовилась к встрече с родителями. Она должна вступить в борьбу и выйти из нее победительницей. Они промчались через станционный поселок. Марта успела заметить, что не только над лавкой Коэнов было написано «Сократ», но и вывеска валлийца исчезла. Теперь на месте ее красовалось: «Первоклассный гараж Сока». Лужа у железнодорожного полотна была полна до краев. Небо голубело в ней, а по этому миниатюрному морю плавало несколько жирных белых уток, и за каждой тянулся бурый след взбаламученной грязи.

<< предыдущая страница   следующая страница >>