prosdo.ru   1 ... 17 18 19 20


Машина, подскочив, свернула на проселочную дорогу. Во время засухи на ней толстым слоем лежала бурая пыль. А в период дождей она представляла собою полосу маслянистой красной грязи. Сейчас, после нескольких сухих дней, грязь подсохла и затвердела, образовав глубокие рытвины и колеи там, где проезжали фургоны. Городская машина начала фыркать и дребезжать.

— По этой дороге нельзя ехать так быстро, — сказала Марта, и это были ее первые слова за целых полчаса. Потом, волнуясь, добавила: — Знаешь, мне кажется, я должна была сказать тебе… — и умолкла: ведь это же предательство по отношению к родителям. У нее вдруг мелькнула мысль, что Дугласа может оттолкнуть их бедность, но, поскольку она теперь связана с ним, она стала бы презирать себя, если бы ее оттолкнула его бедность; да к тому же ее очень смущало это предательство, которое она собиралась совершить. Тем не менее, решив предоставить фактам говорить самим за себя, Марта докончила начатую мысль: —…о моем отце. Он, собственно говоря, не был ранен — вернее, был, но легко: пуля задела лишь кожные покровы — и все же… словом, война всецело завладела его воображением. Он ни о чем другом не думает, кроме войны и своих болезней, — пренебрежительно закончила она.

— Ну, Мэтти, я ведь женюсь на тебе, а не на твоем отце, — любезно заметил Дуглас, как и следовало ожидать от благовоспитанного молодого человека.

Марта взяла его руку. И, сжимая ее, попыталась почерпнуть в этом пожатии уверенность. Тут они добрались до поворота, откуда дорога шла дальше по краю большого поля.

— Ого, вот это — это уже неплохо, — одобрительно заметил Дуглас, сбавляя скорость.

Маис стоял высокий, зеленый, точно теплое зеленое море, по которому скользили золотистые блики, и, когда стебли сгибались под ветром, из медленно ползшей машины была видна просвечивающая между ними земля. Но Марта со страхом смотрела вперед — туда, где был дом. Однако деревья вздымались сейчас во всей своей пышной красе, они скрывали низенький домишко — видна была одна только соломенная крыша. «Главное — не давай себя запугать, не уступай», — подумала она. В таком воинственном настроении прибыли они на место.


Мистер и миссис Квест поджидали их перед домом. Мистер Квест улыбался как-то неопределенно. На лице миссис Квест застыла насильственная радушная улыбка, и при виде ее Марте сразу стало не по себе. В течение всего ее детства, училась ли она в школе или гостила у друзей, следом летели письма, ужасные письма, читая которые Марта восклицала: «Она сумасшедшая; нет, она положительно сумасшедшая». И сейчас она приехала домой, исполненная решимости противостоять одержимой женщине, писавшей ей эти письма, а увидела свою мать, смущенно улыбавшуюся ей, — и это была просто уставшая от жизни англичанка с печальными голубыми глазами. Марта, еще не успев выйти из машины, почувствовала знакомую беспомощность. Дуглас взглянул на нее, как бы говоря: «Ты явно преувеличивала», — но она лишь повела плечами и отвернулась.

Дуглас пожал руку мистеру Квесту и назвал его «сэром»; он хотел было пожать руку и миссис Квест, но она опередила его, нагнулась и поцеловала в щеку, приветливо улыбаясь застенчивой улыбкой.

— Наконец-то вы явились, сумасшедшие юнцы, — шутливо заметила она. — Рада вас видеть.

Мать поцеловала Марту, на которую, как всегда в таких случаях, точно столбняк нашел, а отец любезно осведомился у нее:

— Ну, как дела, дружок? — И тут же добавил: — Надеюсь, вы меня извините: сейчас как раз передают известия, я пойду на минутку в дом, послушаю.

— Ах, боже мой, — сказала миссис Квест. — Разве это можно пропустить!

Они прошли в гостиную и включили радио. Мистер и миссис Квест, наклонившись вперед, внимательно слушали слова диктора, повторявшего заверения Гитлера, что ни к каким завоеваниям в Европе он больше не стремится. Когда диктор перешел на крикет, миссис Квест выключила радио и с удовлетворением заявила, что теперь уж до войны недолго. Мистер Квест заметил, что если Чемберлен не послушается Черчилля, то война опять застанет Англию врасплох; впрочем, это не имеет значения, так как Англия в конечном счете всегда выигрывает.


Марта только что хотела раскрыть рот и вступить в ожесточенный спор, как вдруг заметила, что Дуглас вежливо соглашается со всем, что говорят ее родители. И она, укротив свой пыл, снова села на место и стала слушать: мистер Квест как раз говорил Дугласу о том, что, согласно предсказаниям, война должна начаться со дня на день, семь миллионов сложат свои кости под Иерусалимом, Масличная гора расколется надвое (взорванная, по всей вероятности, бомбой), и Господь явится народу, чтобы отделить верующих от неверующих. Тут его голос дрогнул, и, сердито глядя на Марту, он сообщил Дугласу — ведь тот может этого и не знать, — что Марта не только социалистка (это еще полбеды, поскольку социализм — болезнь возраста), но еще и атеистка.

Марта ждала, что Дуглас скажет — он-де тоже атеист, но он лишь поблагодарил мистера Квеста за интересную беседу и попросил разрешения как-нибудь взять у него несколько брошюрок почитать.

Немного успокоившись, Марта решила предоставить Дугласу самому налаживать отношения с ее родителями, хотя что-то в ней возмущалось тем, что он обращается с ее отцом как с малым ребенком. Потом она сказала себе, что отец действительно ребенок и Дуглас абсолютно прав. Эта мысль навела Марту на горькие размышления, и она с грустью посмотрела на отца, у которого был еще более отсутствующий вид, чем обычно. Он похудел и сильно поседел. Красивые черные глаза смотрели сердито и отчужденно из-под нависших седых бровей. «Неужели он мог так измениться за такой короткий срок?» — с удивлением подумала Марта. Или, живя с ним рядом, она просто не замечала, что он становится стариком? При этой мысли сердце ее болезненно сжалось. «Пустяки, — подумала она, — почти все его болезни — воображаемые. Люди живут многие годы с диабетом». Но именно потому, что она не могла примириться с тем, что отца ее скоро может не стать, она принялась убеждать себя, что ничем он не болен. И все-таки ей хотелось приласкать его, успокоить, однако мешало то, что приходилось все время быть настороже: в любую минуту могла начаться сцена. Волнуясь, следила она за матерью, но миссис Квест вскоре поднялась и заявила, что ей надо распорядиться насчет завтрака: новый бой такой болван, что даже стол накрыть не умеет, и она принуждена все делать сама. Мистер Квест, кончив длинное рассуждение о том, что Россия — это антихрист, а потому война не начнется до тех пор, пока не произойдет новой перегруппировки сил, вдруг заметил:


— Я хотел вам кое-что сказать. — Он опасливо поглядел через плечо, не идет ли жена. — Я не мог говорить в присутствии твоей матери, она… ну, словом, она неспособна это понять. — Он смолк, глядя в землю, затем продолжал, точно и не было паузы: — Я надеюсь, вы женитесь не потому, что вынуждены это сделать? Мэтти не попала в беду? — И он смущенно посмотрел на молчавшую пару, а его болезненно-нежное белое лицо залила краска.

«Он в самом деле очень постарел», — с жалостью подумала Марта, стараясь привыкнуть к мысли, что он стал другим, — ведь она до сих пор считала его еще молодым мужчиной.

— Нет, сэр, — ответил Дуглас, — мы женимся вовсе не поэтому.

Мистер Квест недоверчиво уставился на него.

— Тогда зачем же так спешить? Это, знаете ли, может вызвать ненужные разговоры, люди болтать начнут.

— Люди! — презрительно повторила Марта.

— Да, люди, — в сердцах повторил ее отец. — Мне-то все равно, дело ваше, но людская молва порождает иной раз такие беды, что ты себе и не представляешь. — Он опять помолчал и прочувствованно заговорил вновь: — Мне бы очень не хотелось, Мэтти, чтобы ты выходила замуж, если тебе не очень хочется… Конечно, я ничего не имею против вас, Дуглас, и говорю вообще. — Дуглас успокоительно кивнул. — А если ты, Мэтти, на пути к тому, чтобы обзавестись потомством, так мы можем что-нибудь придумать при условии, что мама ничего не узнает, — сердито добавил он и снова покосился на дверь.

Слова «на пути к тому, чтобы обзавестись потомством» глубоко обидели Марту, и мистер Квест, взглянув на лицо дочери, поспешно сказал:

— Ну, если я не прав, тогда все в порядке, рад это слышать. — И он принялся рассказывать Дугласу про войну, а Марта, чьи нервы были напряжены до крайности, ждала, что он вот-вот скажет: «Это было великое событие. Теперь, правда, не принято говорить о нем, и вам, конечно, неинтересно слушать — вы только и думаете что о развлечениях».


— Да, сейчас опять начинается заваруха, но я в ней уже не буду принимать участия, меня не возьмут, я слишком стар.

Больше Марта не могла этого вынести. Она вдруг встала и выбежала из комнаты. Ей встретилась миссис Квест, выходившая из кухни. Марта приготовилась к атаке, но мать пробежала мимо нее, бросив на ходу:

— Мне же надо сделать ему укол, а я никак не вспомню, где новое лекарство. О господи, куда я могла его сунуть?

Но тут она спохватилась и, подойдя к Марте, посмотрела на ее живот и торопливо проговорила:

— Надеюсь, ты не… то есть у тебя не…

В глазах ее светился затаенный интерес, но Марта с тем отвращением, какое сама миссис Квест сочла бы нужным выказать в подобном случае, холодно отрезала:

— Нет, я не беременна.

Миссис Квест была явно разочарована и, опешив, смотрела на дочь.

— Ну, раз так… — отозвалась она. — Но если ты все-таки… Только смотри, чтобы отец не узнал, это убьет его. — И она поспешно вышла из комнаты.

За завтраком миссис Квест спросила, где они собираются венчаться и не хотят ли они сделать это в местной церкви. Однако Марта возмущенно заявила, что оба они атеисты и венчаться в церкви было бы просто лицемерием. Она ожидала возражений, но миссис Квест только посмотрела на Дугласа, вздохнула и, повесив голову, пробормотала:

— Как-то все это получается не очень красиво, а?

Вечером у себя в спальне Марта присела на край постели и стала подводить итоги: ее родители не только примирились с ее замужеством, но мать, скорее всего, даже возьмет на себя все хлопоты по устройству свадьбы. Марте уже казалось, что все это имеет большее отношение к ее матери, чем к ней самой. Дверь открылась, вошла миссис Квест и заявила, что в понедельник они с Мартой поедут в город покупать приданое. Марта решительно ответила, что не желает никакого приданого. Они попрепирались несколько минут, затем миссис Квест сказала:


— Хоть ночную рубашку-то тебе нужно иметь. — И вся залилась краской.

— А что мне прикажешь делать с твоей ночной рубашкой? — спросила Марта.

— Ну как же, моя родная, — сказала мать, — ведь это необходимо, ты даже толком не знаешь своего жениха. — И снова покраснела, а Марта покатилась со смеху. Вдруг подобрев, она поцеловала мать и заявила, что будет счастлива иметь ночную рубашку: как мило, что миссис Квест подумала об этом.

Немного замявшись, миссис Квест нерешительно спросила:

— А какое обручальное кольцо он тебе покупает?

Ни Марта, ни Дуглас не подумали об обручальном кольце, и Марта ответила:

— К чему оно мне? Да у Дугласа и денег на это нет.

Миссис Квест сняла с пальца кольцо с бриллиантиками и смущенно проговорила:

— Будь умницей… подумай, что скажут люди. Носи его на здоровье. Пусть люди считают, что… у Марни было такое прелестное колечко и…

В Марте, как обычно, вспыхнул гнев, тотчас сменившийся какой-то апатией. Она взяла кольцо и надела его на соответствующий палец. Кольцо было добротное, с пятью камнями, как того требовала традиция, но неизящное; всем своим видом оно словно говорило: «На мне пять дорогих камней — смотрите и любуйтесь». Марте оно не понравилось, к тому же холодный металл врезался ей в кожу, точно тяжелая цепь. Она поспешно сняла его и, кисло улыбнувшись, вернула матери.

— Нет, не нужно мне кольца, — сказала она.

— Мэтти, я прошу тебя, — чуть не плача, настаивала миссис Квест.

Марта в изумлении посмотрела на мать. Пожав плечами, она снова надела кольцо, а миссис Квест обняла и поцеловала дочь — и опять у нее был виноватый вид.


Когда мать вышла, Марта сняла кольцо и положила его на туалетный столик. Ей казалось, что она погибла, и ее охватил страх. Ночь, необъятная властная ночь подступала, как прилив; казалось, она вот-вот ворвется в комнату и хлынет сквозь низко нависшую над головой крышу, сквозь хрупкие глиняные стены. У Марты было такое ощущение, что дом, созданный как бы из плоти и крови самого вельда, стал ее врагом. Под крышей ютились мириады живых существ — пауки, трудолюбивые муравьи, жуки; однажды между крышей и верхушкой стены была обнаружена свернувшаяся в клубок змея, которую тут же убили. Под тонким потрескавшимся линолеумом, которым был прикрыт утрамбованный глиняный пол, шла непрерывная борьба между побегами деревьев, срубленных двадцать лет назад: мертвенно-белые, они тщетно пытались пробиться к свету. Иной раз им удавалось сдвинуть линолеум, и тогда их рубили под самый корень. Комната внушала Марте отвращение, и она подошла к окну. Звезды ярко сияли, заливая окрестность серебристым светом, над маисовыми полями стояла легкая светлая дымка. И Марте стало еще страшнее. Она взглянула на дверь в спальню родителей. Дверь была открыта. С тех пор как Марта себя помнила, эта дверь по ночам всегда стояла открытой. И Марта представила себе с чуть иронической усмешкой, как часто отец просил: «Послушай, Мэй, нельзя ли закрыть дверь? Ведь дети уже большие, не задохнутся же они во сне». Но миссис Квест никак не могла примириться с мыслью, что дверь следует закрывать. И другая дверь, ведущая в заднюю комнату, тоже всегда была открыта. Собственно говоря, ее и нельзя было закрыть, так как рама разбухла и дверь уже не входила в нее. Однако теперь эту дверь закрыли и даже заперли тяжелым болтом, каким обычно запирают кладовую от покушений туземных слуг. Марта молча обследовала дверь: разбухшая рама была просто сплющена и белела, словно только что обструганная.

Марта выскользнула в сад — в лицо ей ударил мерцающий свет звезд и слабый аромат герани. Она смотрела на темные, таинственные поля и холмы, где протекало ее детство, на огромный бугор Джейкобс-Бурга, надеясь, что сейчас в памяти оживут воспоминания. Но воспоминания не оживали, душа ее была пуста. Между нею и всем этим выросла стена, и стеной этой (она чувствовала) был Дуглас. Не успела она подумать о нем, как услышала шаги и, быстро обернувшись, увидела самого Дугласа; с улыбкой шел он к ней из спальни в дальней части дома. Он обвил ее рукой и сказал:


— Не надо быть такой колючей с родителями, Мэтти. Мы ведь, в конце концов, действительно их огорошили, а смотри, как хорошо они держатся.

Она согласилась с ним, чувствуя, однако, что даже эта небольшая уступка, эта снисходительность уже является своего рода предательством по отношению к ним.

— Вот увидишь, — успокаивая ее, сказал Дуглас, — у нас будет такая чудесная-расчудесная свадьба, тебе она очень понравится.

И Марта снова согласилась с ним. Он договорился с мистером Мейнардом, отцом Бинки, что тот сочетает их браком на квартире, которую Дуглас уже подыскал «у одного приятеля». Мистер Мейнард в виде исключения совершит церемонию на дому. А потом они отправятся в свадебное путешествие вместе со Стеллой и Эндрю — к водопадам. Марта едва слушала его, ибо считала, что вся формальная сторона не имеет никакого значения.

— Должен сказать, здесь такая дичь и глушь, что мороз по коже подирает, — заметил Дуглас.

Марта с грустью согласилась, ибо ей и в самом деле сейчас казалось, что здесь глухо и одиноко, а прежде она в вельде никогда не чувствовала одиночества. Дуглас крепче сжал ее плечи, и, поняв, что она должна последовать за ним, Марта с радостью пошла в его комнату, повинуясь обнимавшей ее горячей руке.

— Ох, скорей бы уж все кончилось! — с жаром воскликнула она. И в отчаянии повторяла это все снова, точно речь шла о неприятной и даже опасной операции.

Но, очутившись в дальней комнате, где раньше была спальня ее брата, она показалась себе ужасно смешной. Комната эта была обособлена от остального дома маленькая, тихая, с выбеленными стенами и поблескивающей соломенной крышей, низко нависшей над маленьким окошком. Легкое шипение керосиновой лампы действовало успокаивающе, и Марта даже с облегчением вздохнула, услышав крик совы, сидевшей на ближайшем дереве.


Дуглас казался ей могучим великаном, и она прильнула к нему; он успокоил ее, приласкал, и они заснули в объятиях друг друга. «Акт любви» — как это принято называть — был на этот раз вовсе не актом, ибо под этим словом подразумевается преднамеренное действие. А эти двое — хотели они этого или нет — являлись наследниками английских пуританских традиций, когда с зовом пола либо мирятся (сколько устрашенных этим зовом женщин завещали своим дочерям терпение), либо его не хотят слышать, либо слышат и начинают с ним борьбу; но, по крайней мере, два поколения бунтарей уже вступали в схватку с этими традициями, вооружившись трактатами о браке, чтобы придать себе недостающей уверенности, и то, что Марта и Дуглас занимались любовью где и когда им вздумается, было равносильно провозглашению своей независимости, как если бы они дерзко выбросили красный флаг и помахали им перед носом старшего поколения.

Утром Марта проснулась первой и увидела, что она лежит, уютно свернувшись калачиком, подле неподвижного, отяжелевшего тела Дугласа. Все тревоги и заботы, терзавшие ее вчера, казалось, исчезли. Марта про себя добродушно посмеялась над матерью, поглощенной приготовлениями к свадьбе, и весело — над отцом, который, наверно, и не заметит, что присутствует на брачной церемонии собственной дочери, если ему об этом не напомнят. Марта лежала неподвижно, чувствуя, как медленно опускается и вздымается, дыша, теплое тело рядом, и прислушивалась к ударам топора, доносившимся снаружи, — это слуга колол дрова; внимание ее привлекло пятно света, падавшее из окна на стену, — вот, отражаясь от нагретой земли, оно из белого постепенно стало желтым. Потом желтый блик закачался и запрыгал — солнце стояло сейчас вровень с росшим у дома деревом, и на фоне светло-оранжевого диска медленно заколыхались темные листья, — казалось, через комнату пронесся бриз.

Дуглас пошевелился, дружелюбно приветствуя ее:


— Здравствуй, Мэтти. — Затем он повернулся, и Марта напряженно стала ждать. — Давай попробуем вот так, — решительно сказал он, и перед Мартой мелькнуло его сосредоточенное лицо, потом она закрыла глаза и вытянулась, готовая выполнять его желания.

А сама думала с непонятной злостью: «И зачем понадобилось портить вчерашний вечер?» Она напряженно следила за малейшим его движением, боясь, что не сможет ему соответствовать, и даже не заметила, как все кончилось, но тотчас спохватилась и, по обыкновению, принялась уверять его, что было чудесно. Она нежно и ласково поглаживала его по волосам, а сама думала: «По крайней мере, вчера вечером все было чудесно». А впрочем, ей трудно было определить, что именно произошло вчера вечером, — она только пыталась вознаградить себя за сегодняшнее поражение воспоминанием о тех загадочных стихийных силах, которые владели ею вчера. Кроме того, она с тревогой думала о матери. Ей уже не казалось смешным и неважным то, что родители ее такие, а не иные. Она боялась будущего. Вернувшись к себе в комнату, Марта посмотрела на открытую дверь в спальню родителей, у которых были теперь основания упрекать ее, и решила подождать Дугласа, чтобы, чувствуя его поддержку, вместе с ним сесть за стол.

По пристальному, полному любопытства взгляду, каким мать посмотрела на нее, Марта сразу поняла, что миссис Квест заходила к ней ночью в комнату. Но ее реакция превзошла все ожидания Марты — разве такого следовало ожидать от буржуазной мещанки, заботящейся прежде всего о том, чтобы дочь ее пошла к алтарю, или, вернее, подошла к регистрационному столу, девственницей? Ее широкое, сильное, упрямое лицо с маленькими голубыми глазками под вечно насупленными бровями было сейчас обращено к Дугласу. Миссис Квест глаз не могла оторвать от суженого своей дочери. Она говорила с ним так, точно хотела ему понравиться и в то же время пристыдить его: улыбалась лукавой, слегка виноватой, но любезной улыбкой, а сама в упор разглядывала его. «У нее такой вид, точно ее лишили чего-то», — с неприязнью подумала Марта. Она была уверена, что, как только кончится завтрак, мать под тем или иным предлогом явится к ней, не в силах совладать с настоятельной потребностью обсудить то, что произошло. При одной мысли об этом Марта почувствовала такую усталость и упадок сил, что, как только они встали из-за стола, вцепилась в мистера Квеста, и миссис Квест вынуждена была удалиться с Дугласом, поняв наконец, что Марту не проймешь никакими предложениями побеседовать о свадьбе.


Мистер Квест поставил шезлонг перед домом, закурил и, откинувшись в нем, устремил взор на видневшийся за вельдом Джейкобс-Бург. Огромная синяя гора была сегодня как-то особенно отчетливо видна; она вздымалась в синее небо, разрывая в клочья облака. Марта села подле него с приятным ощущением, что она уже тысячу раз делала это. Ее кожа медленно впитывала в себя тепло солнечных лучей; она чувствовала, как нагрелись волосы у висков, и вздохнула от удовольствия, решив провести так все утро, неторопливо размышляя — не о свадьбе, этом скучном событии, которое надо пережить, а о том, что будет после. Они поедут в Англию или на юг Франции; Марта представляла себе, как они будут кататься по Средиземному морю, а отец ее думал о… О чем он мог думать сегодня утром? Немного погодя, окликнув ее по своему обыкновению: «Ну, дружок», — он заговорил, а она рассеянно слушала, отмечая про себя лишь вехи, указывавшие путь, по которому текла его мысль. А он говорил о ее брате, который (вот счастливец!) будет воевать в этой новой войне. От этих мыслей он перескочил к воспоминаниям о днях, проведенных в окопах, о неделях, предшествовавших сражению под Пасчендейлом, из которого ему удалось вырваться благодаря легкому ранению, — ведь ни один человек из его роты не выжил, все были убиты. Потом перешел на международное положение; Марта же, закурив новую сигарету, приподняла юбку, чтобы лучше загорали ноги, и вдруг спросила:

— А тебе нравится Дуглас?

Она могла бы спросить таким же тоном о каком-нибудь обычном знакомом, и ей сразу стало стыдно своего тона: видно, между нею и отцом существует более глубокое, чем ей хотелось бы, взаимопонимание, «оно лежит за пределами всей этой ерунды насчет английских евреев и войны», единство взглядов, допускающее, чтобы Дугласа рассматривали как иностранца, о котором можно высказывать любое мнение.

— Что такое? — спросил он, недовольный тем, что его прервали. Потом собрался с мыслями и заметил безразличным тоном: — О, да, он, по-моему, вполне приличный маши. — И после небольшой паузы продолжал — Так вот, значит, я говорил…


Через несколько минут Марта спросила:

— А ты доволен, что я выхожу замуж?

— Что такое? — Мистер Квест, нахмурившись, посмотрел на дочь, но, увидев ее иронически приподнятую бровь, виновато заметил: — Да, нет, ах, да… но ведь тебе совершенно все равно, как я к этому отношусь.

Эти слова были сказаны уже с раздражением, характерным для более молодого поколения, и Марта фыркнула от удовольствия. Улыбнулся и он.

— Мне кажется, ты даже не осознал, что я через пять дней выхожу замуж, — с укором сказала она.

— Что же мне прикажешь по этому поводу делать? Что-то я хотел тебе сказать. Да, не заводи себе детей — это, безусловно, только мое личное мнение, меня все это не касается, но ведь у тебя еще столько времени впереди.

— Конечно нет, — пробормотала Марта. — Само собой разумеется.

— Что это значит: «Конечно нет»? — сердито спросил он. — Вы думаете, что вы умнее своих родителей. Мы вот тоже не собирались иметь тебя, и доктор говорил, что у нас не может быть детей, а все-таки ты появилась на свет ровно через девять месяцев, день в день. И мы не спешили со свадьбой. Мы оба были в тяжелом нервном состоянии — следствие того, о чем не принято сейчас говорить, — войны, — рявкнул он, но без всякой злости, так что она лишь улыбнулась, — а ведь мы принимали все меры предосторожности — вернее, твоя мать, она же была сестрой милосердия, так что это по ее части. Вот я и решил, что надо предупредить тебя: когда люди женятся, дети имеют обыкновение появляться на свет без предупреждения.

Итак, Марта узнала, во-первых, что была нежеланным ребенком, во-вторых, что она унаследовала от обоих родителей довольно-таки расстроенную нервную систему, так что нынешнее ее состояние в сравнении с этим казалось сущим пустяком; и она лишь рассеянно повторила, что «еще много-много лет не намерена иметь детей».


Мистер Квест с облегчением заметил, что, значит, беспокоиться не о чем, и, выполнив свой отеческий долг, принялся рассказывать Марте, что он собирается делать, когда они продадут ферму. Если бы Марта слушала его, она бы заметила, что эти планы куда разумнее и конкретнее, чем обычно, но она не слушала.

Вскоре солнце стало припекать, и они перешли в тень золотистого вьюнка; теперь перед ними возвышались вершины Дамфризовых холмов. Сегодня горы казались ниже и вырисовывались более отчетливо, а скалы и деревья на расстоянии семи миль были видны так ясно, словно к ним неприложимы обычные пространственные измерения. И Марте чудилось, что достаточно перегнуться через холмы, отделяющие ее от гор, где жили африкандеры, и она сможет провести рукой по синеватым контурам этих хмурых гор, которые были сейчас озарены солнцем.

Слуга принес чай и сообщил, что Большая миссис просила передать, чтобы Маленькая миссис и Большой баас пили чай без нее, потому что она с Новым баасом ушла на огород.

— Он невероятно тактичный, правда? — с легкой иронией заметил мистер Квест. — И так мило себя держит. Ну что ж, это самый верный способ преуспеть в нашем мире. — Кажется, ее отец за всю свою жизнь не высказывал столь обобщающего и критического суждения, и Марта взглядом и почтительным молчанием как бы просила его продолжать. — Интимные отношения чрезвычайно важны в браке, — сказал он. — Надеюсь, у вас тут все в порядке. Твоя мать, конечно… и все-таки… — Он умолк, виновато взглянув на Марту, но ее почему-то охватило чувство торжества. — Ваше поколение (и в голосе его послышалось обычное раздражение) легко справляется с подобными трудностями — так мне, во всяком случае, кажется. — И он против воли взглянул на нее вопросительно. Как ей хотелось именно в эту минуту поговорить с ним по душам! Она даже наклонилась к нему и уже открыла было рот, чтобы начать, хотя еще сама не знала, о чем пойдет речь, но он поспешно заключил: — Так, значит, у тебя все в порядке… — И протянул чашку, чтобы она налила ему еще чаю.


Воцарилось молчание. Мистер Квест несколько раз повторил: «молодежь», «ваше поколение», и это парализовало Марту. Что поделаешь, если ее современники относятся с такой беспечностью к этой проблеме. Затем мистер Квест принялся рассказывать о девушке, в которую был влюблен до того, как встретил миссис Квест.

— Боже мой, как я был влюблен! — задумчиво произнес он, пытаясь придать своему тону шутливость. — Боже мой, боже мой, до чего же было чудесное время! Но ведь это случилось до моей женитьбы и до войны, так что тебе едва ли будет интересно. — Он умолк, глядя на Дамфризовы холмы; на лице его играла мечтательная улыбка, седые брови поднялись, словно подчеркивая то удовольствие, с каким он смаковал свои воспоминания; время от времени он поглядывал на Марту и тотчас отводил глаза, точно взор его мог выдать мысли, в которых он не хотел признаться.

А Марта чувствовала себя несчастной и с нетерпением ждала, чтобы Дуглас поскорее вернулся с огорода.

Вскоре после второго завтрака они стали собираться в город. Всю дорогу Марта твердила себе, что последнее препятствие преодолено: она «добилась» разрешения родителей. Она сказала это с усмешкой и в то же время с досадой: у нее возникло такое чувство — весьма непонятное для девушки, упорно отрицающей формальности, — что в ее посещении отчего дома что-то было не совсем так, как надо. Она должна была вступить в борьбу (во всяком случае, так ей казалось), столкнуться с настоящим сопротивлением и выйти из этой схватки победительницей, которую наконец благословляют рыдающие родители. И уж конечно, должен был наступить критический момент, перелом. Горе романтическим натурам, которые вечно жаждут этих «решающих моментов», этих чудесных поворотов, когда вдруг все проясняется, прошлое отходит в тень, остается позади, а впереди открывается ясное, безоблачное будущее! И Марта, оглядываясь на эти дни, проведенные у родителей, чувствовала лишь одно — ее одурачили: и отношение матери к ее браку, и отношение отца было в равной мере неправильным и порочным.


Она, по обыкновению, пожала плечами и перестала об этом думать: скоро дверь захлопнется, и прошлое останется позади, а вместе с ним и все ошибки и беды, относящиеся к ее жизни в городе. До свадьбы осталось всего каких-нибудь пять дней. Она спросила Дугласа, на чем же они с миссис Квест порешили, нарочно придав своему вопросу саркастический оттенок, но он не заметил этого. Он, наоборот, принялся уверять ее, что все будет чудесно и превосходно. Он продолжал расписывать ей все в подробностях, а Марта слушала и удивлялась: значит, Спортивный клуб не примет никакого участия в их свадьбе, а она-то рассчитывала, что все они, конечно, будут присутствовать — и «волки», и их девственные подруги. Дуглас же тем временем говорил — точно и не был одним из заправил клуба, — что «все надо делать втихую, чтобы эти сумасшедшие не испортили нам праздника». И добавил с гордостью и стыдом, что, если Бинки узнает, где и когда будет свадьба, он устроит такую свалку — чертям станет тошно. Мистер Мейнард обещал держать все в тайне даже от собственного сына.

Когда они въехали в город, было уже довольно поздно, ибо Дуглас заезжал навестить приятеля-фермера, занимающегося разведением табака. Марта случайно взглянула в сторону клуба и увидела толпу, собравшуюся под ярко освещенными деревьями.

— Давай проедем мимо, — предложила она. Они так и сделали. — Что там происходит? — На тротуаре стояли боком три ящика, на них — трое мужчин. — Митинг под открытом небом? — заметила Марта.

— Банда психопатов, — иронически отозвался Дуглас.

Марта холодно спросила, что он видит плохого в митинге под открытым небом, но он нахмурился и ничего не ответил — вид у него был встревоженный. Проехав немного дальше, он остановил машину, и они высунулись в окно — луна светила ярко, и все было отлично видно. Толпа состояла сплошь из белых, и всего пять-шесть кафров стояли позади, чтобы можно было в любую минуту улизнуть, если к ним начнут приставать. А рядом выстроились полисмены — белые полисмены — и с интересом взирали на это, по их мнению, скандальное происшествие — так же, впрочем, как и большинство слушателей. Оратор был коренастый и плотный парень с растрепанной рыжей гривой; отдельные слова — он говорил с ирландским акцентом — долетали до Марты и ее спутника; Марта расслышала: «человечество», «втягивают в войну», «фашизм» — и взглянула на Дугласа, убежденная, что он взволнован не меньше ее. Но он напоминал чиновника, не знающего, как реагировать на совершенно новое для него явление. Митинг на открытом воздухе — это что-то необычное, не вполне законное и, следовательно, заслуживающее осуждения. Все очень просто. У Марты упало сердце при виде его хмурого, надутого лица. И она поспешила отвернуться от него. Уж очень красиво было зрелище: деревья блестели яркой зеленью, и казалось, будто смотришь на них сквозь толщу воды; они слегка шелестели в легком ветерке. А над головой тихо плыли озаренные луною облака. Свет падал на рыжую голову оратора, его глаза блестели. Марте трудно было разобрать, о чем он говорит. А говорил он о необходимости объединиться с Россией, чтобы разгромить Гитлера; слушатели молча, настороженно внимали ему: что ж, общественное мнение допускает такую возможность, но не одобряет ее. Тут Марта, вглядевшись в темноту позади трех людей, стоявших на ящиках, увидела Джосса, Солли и Джесмайн Коэн, а с ними были те, с кем Марта познакомилась, когда ездила к школьному директору пить чай. Среди них она увидела высокую стройную молодую женщину со светлыми косами, уложенными вокруг головы, как носят учительницы, и страстно позавидовала. Ей захотелось выйти из машины, подойти к Коэнам и остаться с ними. Желание это пробудилось в ней и тут же погасло — она устало пожала плечами: ведь пришлось бы все ломать, перестраивать всю свою жизнь. И Марта торопливо отвернулась, опасаясь, как бы Джосс и Солли не увидели ее, боясь, что они осудят Дугласа; а она хорошо представляла себе, каким тот им покажется. Тут она заметила, что Дуглас с холодной враждебностью смотрит на нее.


— Ну что, хватит? — спросил Дуглас, точно остановил машину только ради того, чтобы Марта могла послушать. И включил мотор.

— Как ты привык к условностям, — язвительно заметила Марта, когда машина покатила по улице.

— Из кожи вон лезут, только бы привлечь к себе внимание, — бросил он, почему-то покраснев от злости и выкатив глаза.

Никогда еще Марта не видела его таким. Сдержанно, однако не скрывая своей неприязни, она заметила, что митинги для того и устраиваются, чтобы привлечь внимание публики. Дуглас нажал изо всей силы на акселератор — мотор захлебнулся, застрекотал и замер. Они молча катились по инерции; Дуглас тщетно старался завести мотор. Наконец это ему удалось; тогда он повернулся к Марте и сказал тоном капризного ребенка:

— Если ты передумала, Мэтти, то сейчас самое время сказать об этом.

— Насчет чего? — спросила Марта, хотя отлично знала, что он имеет в виду.

Он покраснел еще больше и надулся, глаза его сверкали. Марта никак не могла понять, почему он так взбеленился. Она спокойно спросила: неужели стоит возмущаться митингом, которому не сочувствуешь? Дуглас не ответил. Он тяжело дышал. Марта удивлялась все больше, и одновременно в ней росло отвращение: какой он противный, страшный — покраснел и надулся, как индюк, шея так и выпирает из воротничка. Она сказала себе, что сейчас самое время от него избавиться, сейчас она сможет это сделать, ей незачем выходить за него замуж; и вместе с тем Марта знала, что замуж за него она выйдет, — не может она иначе, все идет к этому, хочет она или нет. И в то же время внутренний голос спокойно говорил ей, что этот брак будет недолгим, но голос этот не успел дойти до ее сознания; Дуглас повернулся и, сдержанно и мягко, ибо ярость его уже прошла, спросил, не передумала ли она. Марта ответила, что нет.


Они проехали прямо на квартиру к Мэтьюзам, где их посадили за стол и накормили, а главное — напоили.

На следующий день Марта с Дугласом переехали на новую квартиру, где Бинки и его дружки не могли их найти, — они жили там, точно в осажденной крепости. Продукты им приносили Мэтьюзы. Все четверо провели это время в бурном веселье, точно это был непрерывный пикник. Но помимо развлечений были и дела: надо было повесить портьеры, расставить мебель, и Стелла, конечно, взялась за это. Марта только удивлялась тому количеству вещей, которые Дуглас накупал без разбору — лишь бы это нравилось ему или ей: фургоны поставщиков подъезжали к дому по нескольку раз в день с коврами, буфетами, тюками.

— Послушай, дорогой мой, — наконец сказала Марта с тревогой, — если у тебя нет денег, зачем же приобретать все это?

Но он издал победный клич и заявил, что человек женится только раз в жизни.

— Ты же говорил, что едва сводишь концы с концами, — стояла она на своем; вместе с тем спросить его напрямик и выяснить, каково состояние его финансов, ей казалось непростительной бестактностью. Кроме того, он же заплатил за нее долг в сорок фунтов, образовавшийся оттого, что она не могла прожить на свое жалованье, и поэтому ей было теперь особенно неловко приставать к нему с расспросами.

Дуглас сказал ей, что у него есть сбережения — около сотни фунтов, да он еще застрахован на крупную сумму и может кое-что оттуда взять. Это противоречило тому, что он говорил прежде, но Марта, как обычно, только пожала плечами. Квесты никогда не отличались особой практичностью.

Накануне свадьбы будущие молодожены получили от мистера Квеста следующее письмо:

«Дорогой Дуглас!

Жена говорит, что я должен был выяснить, каково Ваше финансовое положение, а я забыл это сделать, но у нее, как видно, есть вполне точные сведения, которые дают основание считать, что с этим вопросом все обстоит благополучно».


Тут раздражение, вечно таившееся в душе мистера Квеста, точно отравленный родник, прорвалось наружу и дало себя знать:

«Тем не менее, выполняя поручение моей жены, я решил официально выяснить, в состоянии ли Вы должным образом содержать мою дочь, — этот вопрос может, естественно, возмутить Вас, поскольку сам я не был в состоянии создать ей подобающую жизнь. Видимо, моя жена в свое время подробно обсудит все это с Вами. Она сказала мне, что мы должны дать белье и одеяла, но, поскольку мне предстоит вносить в Земельный банк проценты по моему долгу, я надеюсь, Вы отговорите мою жену от излишней щедрости.

Искренне Ваш.

Альфред Квест.

Надеюсь, что приготовления к свадьбе идут полным ходом. Уговариваю жену приехать в город только в самый день торжества; думаю, что Вы это одобрите».

Это письмо развеселило Дугласа и вызвало на его лице улыбку; Марта же думала только о том, чтобы отцу удалось подольше задержать мать на ферме, хотя она и сомневалась, что его попытки увенчаются успехом. Но Дуглас, испустив победный клич, вдруг начал исполнять в комнате военный танец: он кружился среди бутылок, свиных рулетов и яиц, подражая военной пляске, и все твердил:

— Порядок, у нас порядок, да?

Уж очень он был всем доволен: свадьба должна получиться на славу, ибо готовились к ней самым серьезным образом.

Все приглашенные были «старыми» друзьями Дугласа, Марта о них до сих пор даже не слыхала. Например, мистер Мейнард, всеми уважаемый судья; когда Дуглас упоминал о нем, в его голосе звучало удовлетворение. Или какая-то миссис Тальбот; Марта слышала, что это всеми уважаемая и очень богатая дама, которая, оказывается, знала Дугласа «чуть ли не с пеленок». В качестве свадебного подарка она подарила им чек на солидную сумму. На свадьбе должен был присутствовать также член парламента, некий полковник Бродшоу, друг отца Дугласа. Попозже, чтобы выпить бокал шампанского, обещал заехать начальник департамента с женой: в тот день в саду Дома правительства предполагался пикник, который они, бесспорно, не могли пропустить даже ради свадьбы.


Дуглас постарался также внушить Марте, что «волки» — хотя Дуглас как бы и не причислял себя к ним — тоже молодые люди с будущим, они — опора и надежда города. Марта смутилась, но поспешила успокоить себя мыслью, что они с Дугласом все равно отсюда уедут — ведь они собираются в Европу.

Когда Дуглас спросил Марту, кого она хотела бы пригласить, Марта удивленно взглянула на него и сказала, что ей все равно. Она по-прежнему считала, что все это не имеет никакого значения, — важно лишь как можно быстрее пройти через неприятную процедуру. А поскольку это чувство не покидало ее до самого конца, не станем его описывать словами Марты. Что же до миссис Квест, то она слишком была расстроена, чтобы можно было описать ее чувства: когда она в десять часов утра прибыла, чтобы «одеть невесту», спальня уже была полна гостей, а Марта наспех укладывала вещи, разбросанные по кровати, наваленные на туалетном столике и даже на полу.

Марта «себя не помнила от счастья». Таковы были, во всяком случае, впечатления Стеллы и миссис Квест, которыми они поделились, с ледяной вежливостью оспаривая друг у друга право расставить закуски на буфете. Обе женщины с первого взгляда возненавидели одна другую и поэтому не расставались весь день. Марта и Дуглас смеялись и подшучивали друг над другом и над этой свадьбой, нарушавшей все традиции, ибо молодые продолжали укладываться, хотя их непрерывно осыпали конфетти и заставляли то и дело пить шампанское. Подошло время второго завтрака: человек двадцать подвыпивших гостей уже шумели в крошечной квартирке, ели сэндвичи и пили вино, а в уголке, с покорным, но несколько раздраженным видом сидел мистер Квест; когда Стелла оказывалась поблизости, он флиртовал с ней, но это случалось не часто, ибо этой молодой особе приходилось не спускать глаз с миссис Квест.

Итак, можно сказать, что торжество началось примерно в десять часов утра — такой «торжественной минуты», когда бы миссис Квест прочувствованно благословила покидающую ее дочь, просто не было. Вскоре после второго завтрака прибыл мистер Мейнард, подтянутый и корректный. Он пожал Дугласу руку и назвал его «сынок», был очень мил с Мартой, только просил не слишком тянуть: ведь ему еще предстоит сегодня сочетать четыре счастливые пары, и если церемония затянется, то «он никогда не кончит». Миссис Квест бросилась за мужем: должен же он благословить Марту, — она не поняла, что в этом нет необходимости, это же не венчание.


Наступила долгая пауза, во время которой все невольно расчувствовались: Марте пришлось подписать около девяти различных документов.

— Да тут по три экземпляра! — воскликнула она в отчаянии.

Миссис Квест зашикала на нее, а Дуглас примирительно сказал:

— Ничего, Мэтти, уж лучше сразу со всем покончить.

А что она подписала, Марта понятия не имела.

Мистер Квест, видя, что в его присутствии нет надобности, отошел к Стелле, которая могла теперь уделить ему внимание и окончательно пленила его. Она была сегодня необычайно привлекательна. На ней было узкое черное платье, на голове — шляпка с ниспадающими ярко-зелеными перьями — словом, настоящая столичная модница, попавшая на сборище безвкусно одетых жителей колонии. Марта была одета ужасно — она знала это, но решила, что это неважно.

Миссис Квест, волнуясь, стояла позади Марты, у ее левого плеча, и, когда наступила критическая минута и на палец невесты должны были надеть кольцо, она схватила Марту за локоть и вытолкнула вперед ее руку — причем все видели, как Марта обернулась и сердито прошипела:

— Кто все-таки выходит замуж, ты или я?

У женщин на глазах заблестели слезы, все кинулись целовать и поздравлять новобрачных, зазвенели бокалы. Так Марта Квест вышла замуж в теплый мартовский день 1939 года, в столице английской колонии, расположенной в центре огромного африканского континента. Она, правда, очень мало из всего этого запомнила. Помнила только, что была страшно рада, а вместе с тем на душе ее точно гиря лежало гнетущее ощущение горя. Припомнила (когда со временем важное отделилось от неважного), что кто-то сказал, будто Гитлер аннексировал Австрию, и все закричали, что этого не может быть. Марта же сказала себе, что надо спешить, спешить во что бы то ни стало, терять времени нельзя.


Она припомнила также, как миссис Квест пожимала руку мистеру Мейнарду, когда они с Дугласом и Стелла с Эндрю уже выходили из дому, отправляясь в свое совместное свадебное путешествие (Стелла объясняла всем и каждому, что у нее до сих пор так и не было свадебного путешествия), и на широком мужеподобном лице миссис Квест играла любезная и робкая улыбка, а мистер Мейнард, относившийся к жизни и к людям с удивительной терпимостью, улыбался ей в ответ.

— Нет, вы должны согласиться со мной, мистер Мейнард: это такое облегчение, когда знаешь, что твоя дочь хорошо пристроена!

— К сожалению, у меня нет дочери, — ответил мистер Мейнард, — но если бы она у меня была, я прежде всего позаботился бы об этом. — Он посмотрел на часы, невольно нахмурился и добавил: — Прошу извинить, но мне надо торопиться: меня уже ждет следующая пара. Просто не понимаю, что это нашло на нашу золотую молодежь: не помню ни одного года, чтобы было столько свадеб.

И, наскоро бросив вслед удаляющейся машине горсть конфетти, он зашагал к зданию суда, до которого было совсем близко.

На полпути он снова увидел свадебную машину, которая пыталась свернуть в переулок и таким образом уйти от шести преследовавших ее машин.

— Стая напала на след, — пробормотал он, заметив Бинки, высунувшегося из передней машины; рот его был широко раскрыт — он что-то кричал беглецам, его глаза горели. Затем его машина промчалась, срезая угол тротуара. И забуксовала. На нее налетела та, что мчалась следом. Взвизгнули тормоза, посыпались стекла, раздались возгласы, крики. А машина Мэтьюзов, точно в насмешку, покачиваясь, мчалась все вперед по шоссе, ведущему на юг.

Мистер Мейнард быстро отвел глаза, чтобы не видеть происшествия: ведь ему, по всей вероятности, придется разбирать это дело в суде — если, конечно, дело дойдет до суда: надо думать, у этих юнцов хватит здравого смысла избежать огласки. Право же, дальше идти некуда: неужели ему придется судить Бинки по обвинению в… А в чем, собственно? Он оглянулся. Столкнувшиеся машины были окружены толпой девушек и юношей, но никто не спорил и не препирался, а все смотрели на лежащего негра, которого, видимо, они сбили. «Вот проклятый мальчишка», — сердито подумал мистер Мейнард, разумея своего сына. Мистер Мейнард зашел за угол и осторожно выглянул. Нет, негр поднялся и стал отряхиваться. И вдруг словно разверзлись небеса и полил серебряный дождь — это «волки» забрасывали негра серебряными монетами, хлопали его по плечу, уверяли, что он вполне здоров: ни одной косточки не сломано. И затем кинулись к машинам, которые не были повреждены, чтобы снова гнаться за автомобилем Мэтьюзов.


А мистер Мейнард, потрясенный и глубоко несчастный, пошел дальше. Никакого чувства ответственности, сплошная пустота, думал он о молодежи. Считают, что им все позволено, раз они могут потом откупиться… Мысли его перескочили на события в Европе. Он был либералом старого, добропорядочного толка: надеялся, что войны не будет, и знал, что она все-таки будет. И вдруг сказал про себя: «Бедные ребята, пусть веселятся, пока можно!..» Да что это с ним? Откуда у него эта примитивная чувствительность, отравляющая всех нас во время войны? Он узнал это чувство и, стараясь поскорее прогнать его, уже медленнее пошел дальше. Еще целых четыре свадьбы. «Ну что ж, — цинично подумал он, — будет работа и суду — разводить эти четыре пары, когда настанет время». А с теми, кого он только что связал узами брака, это составит пять. «Женился на скорую руку да на долгую муку» — в эту истину он твердо верил, хотя до женитьбы ухаживал за своей будущей женой больше года и знал, что разлюбил ее лишь пятнадцать лет назад.

«Ну вот Дугги и женился, — думал он, — это правильный шаг; от Бинки я, пожалуй, не могу этого ждать». И одинокий, стареющий человек с грустью стал мечтать о том, как было бы хорошо, если бы у него были внучата: ведь для такого человека, как мистер Мейнард, иметь сына вроде Бинки — все равно что не иметь его совсем.


1 Южноафриканская степь, перемежающаяся с низкорослыми деревьями и кустарником. — Прим. перев.

2 Потомки голландских колонистов в Африке. — Прим. ред.

3 Презрительная кличка. — Прим. ред.

4 Копье — небольшие холмы в Южной Африке. — Прим. ред.


5 Положение обязывает (фр.).

6 По Фаренгейту. — Прим. ред.

7 Всезнайка (англ.).



<< предыдущая страница