prosdo.ru 1
биполярный рассказ о музыке

Музыка не знает пола, возраста, поколения.

Музыка хвалит души, и они расцветают.
― Значит всё в силе, да? Отлично. Тогда до вечера.

― Погоди, встречаемся где? В фойе? Или у входа?

― Давай у входа. Будет ведь много народу. Зайти всё равно успеем. Встань, наверное, справа, рядом с афишей. Чтобы нам не разминуться.

― Получается, ближе к дороге?

― Ну, да.
Четыре часа: два часа на сборы.

Человек отложил телефон в сторону и откинулся на спину, закрыв глаза. Не застеленная с утра постель встретила его уютным холодком и сонным, млеющим запахом. Тело, счастливое, мгновенно расслабилось, и пять минут исчезли из жизни.
Тревоги первой половины дня обмелели и утекли в ящик с надписью «До завтра», просочились, растаявшие. Их место постепенно стало занимать новое чувство, сначала неясное, капающее откуда-то сверху, но аккумулирующее, дробящееся. Быстро растущее чувство. Не напряжение, но предчувствие. Нагреваясь, оно застывало, обнаруживая острые края. И росло ещё быстрее, превращаясь в раскалённый камень. Не знакомое Человеку чувство, сильное. Трепет, страх, ожидание. Человек прислушивался к своим внутренностям: они ждали, уверенно, чего-то грандиозного, великолепного. Откуда такое волнение, если Человек ни разу не бывал даже в детском театре? Можно ли знать, не зная?

Сухой свет в ванной комнате, вечно ледяная плитка. Но никто в этой семье не боится холода. И правда, неестественно требовать тепла, когда не прикасался к огню. Все привыкают: мёрзнут, не чувствуя холода.

Человек шагнул к раковине, открыл кран и начал умываться. Вода коснулась волос, обежала продолговатое лицо; сговорчивые струйки соскальзывали на острых скулах, падали, почти не касаясь волосков на подбородке, или, разогнавшись на длинном носу, прыгали с его кончика вниз.

Человек вздохнул, но как-то коротко, не глубоко, мокрые руки погрузились в полотенце.

Проходя мимо большого, настенного зеркала, он нервно улыбнулся своему отражению и подумал, что надо одеться по случаю. «Этикет, знаете ли». Тихо скрипнула дверца шкафа в комнате, отведённой Человеку родителями. Поиски затянулись: классической одежды в семье не понимали, поэтому последний костюм был куплен для выпускного вечера, два года назад. Подойдёт ли?


Суконный пиджачок оказался немного мал в плечах, а вот чёрная рубашка с золотыми узорами села идеально. Штаны от костюма пришлось заменить тёмными джинсами без лишних карманов и молний, более-менее классическими. Человек вернулся к большому зеркалу, посмотреть на себя.

Непривычная одежда. Человек прищурился, оценивая свой внешний вид. Выглядит чуть-чуть смешно: ткань натянута, и плечи не расправить. Пуговица на самой середине не застёгивается. Придётся идти нараспашку: всё остальное не подходит. Человек растерянно погладил атласную ткань рубашки. Приятная на ощупь, прохладная, чёрная, блестящая, скользит. «Выглядит красиво», подумал он и вдруг смутился. Предчувствие. Человек вздрогнул и, неожиданно для самого себя, разозлился: он учится в престижном институте, а в приличное место ему одеть нечего! Почему никто не научил его носить и покупать классику? Куда это годится? «И, вообще, что с нервами? Никогда у меня не было истерик, а тут…»

Что-то изменилось.

Человек задумался и отвернулся от зеркала. Совсем рядом, через два шага, начиналась его комната, его личное пространство. Машинально, Человек вошёл и, задержавшись на секунду, заглянув в пустой объектив телевизора, сел в любимое кресло. Мягкий пиджак он бросил на высокую спинку. Тёмно-коричневые, лакированные подлокотники контрастировали с жёлтым цветом обивки. Человек уставился на них с глупым выражением лица: даже с ними, привычными, всегда послушными и удобными, было что-то не так. Диковинка. Он смотрел на них некоторое время, потом понял, что ему хочется их погладить. Скользкие, блестящие, практически идеально ровные, только на левом подлокотнике две глубоких полосы – что могло их оставить?– раньше они не привлекали к себе столь пристальное внимание. Мизинец левой руки, ласкающей блестящее дерево, сдвинулся к краю и дотронулся до шершавой, жёлтой ткани. Человек отдёрнул руку и спрятал пальцы в кулак: липкий воздух дёрнулся вверх, потянулся за мокрой кожей, на зеркальной поверхности остались дорожки пота. Неприятно.


Что-то взволновало и почти напугало его.

Пульт разрядил обстановку на минуту-две. Квадратненькие кнопочки легко находили своё место на подушечках пальцев, мелькали чужие, враждебные на первый взгляд лица – как за окном. Сначала Человек непозволительно сильно убавил звук, потом, через пять минут, и вовсе нажал красную кнопку. Человек сидел в своём любимом кресле, смотрел, косоглазо, поверх экрана и ничего не видел. Каждый вечер, каждый день он, приходя домой, обязательно садился в это кресло и смотрел телевизор. Ел, смотря телевизор, говорил с родителями, звонил друзьям, спал, смотря телевизор. Разноцветные блёстки реклам и голоса ведущих – как хорошо, что они были в его жизни.

Человек сидел в своём единственном кресле и, впервые за 17 лет, прислушивался к себе. Не думал, не оценивал, а наблюдал, заткнувшись, искал, по-звериному, оглядывался, останавливался, сосредоточенно, аккуратно, искал причину. Всё его тело напряглось вслед за разумом, работающим сейчас инстинктивно, на автомате, – не теориями, а наошупь. Человек пребывал в таком состоянии минут тридцать, но не смог ничего решить. Время пролетело незаметно.

Очнувшись, как после сна на закате, Человек почувствовал слабость. Медленно выплывавшая из-за экрана телевизора мысль о том, что придётся идти на концерт, показалась ему тошнотворной.

Человек поднял голову: посмотреть на часы. Пять десять. Однако надо выходить.

Пока он вставал с кресла и убирал на место (специальная, как раз подходившая для этой цели выемка в спинке) пульт, его посетила жуткая мысль: «А вдруг в здании бомба? Мы придём туда, и всё». Затылок похолодел, по спине побежали мурашки.

«Может, не пойти? Позвонить, рассказать, отменить?» Человек нахмурился: умирать не хотелось, но и позориться тоже. Доверять сиюминутным предчувствиям? Нет, это несерьёзно. Друг подумает, что у него появились другие планы. Нехорошо. И так совсем недавно познакомились, а тут ещё и беспричинный отказ идти вместе в театр. Будут последствия.


«Может, извиниться и сказать, что у меня понос? Ведь не ходят же люди по улицам с поносом!» – безнадёжно предложил себе Человек.

Выйти надо было пять минут назад. Сесть в маршрутку, проехать полгорода, рассматривая серый асфальт, серые спицечные колёса и серые мысли людей, отражающиеся на бледно-серых лицах. Знакомо, такое случается каждый день: на учёбу – домой, в гости – домой, на пьянку – домой. Серый мир, который все проклинают, забывая, что в другом мире жить сложней.

Но сейчас Человеку предстояло нечто большее: ехать в театр.

Быстро, быстрее – торопится Человек. Пиджак, носки – где носки?- нужны белые, простые носки – где носки? Ах, носки нашлись, теперь – ключи, обувь, деньги. На тумбочке перед входной дверью. Стоп, где обувь?

Рыться в старых ящиках времени нет, да и вряд ли детские, поношенные ботинки ему понравятся. Нужно искать что-то новое. Чёрное. Как можно чернее! Человек повернулся к полочкам, где аккуратно стояли мамины сапожки, валялись две-три пары папиных носков и – стояли, рядочком, разноцветные и ослепительно белые кроссовки. На платформе, без. Потрёпанные тяжёлой студенческой жизнью и совсем новые, не больше месяца как на ходу. Коллекция известных брендов с соседнего базара.

Человек прикусил нижнюю губу и сделал несчастное лицо. Осечка. Собираясь, он забыл самое главное – обувь.

Через десять минут Человек, тяжело дыша и нервно хихикая, гремел ключами, закрывая серую дверь. В квартире остался хаос.
Вечерние тучи, по-осеннему мрачные и серьёзные, упали на солнце и надолго к нему прилипли. Грязь плодилась, дождливыми ночами, никем не замеченная, ходила по тротуарам, заглядывала в плоские лужи. Шептала, проклятая, заговаривала жёсткие листья – ей очень хотелось летнего, водородистого солнца, яркого, пёстрого, как юбка цыганки перед водопадом – и они краснели, желтели и падали.

На автобусной остановке толпились люди, они ждали, всем хотелось быстрее добраться до дома. Преимущественно среднего возраста, женщины, с накрашенными бровями и губами, бледные, уставшие. Молодёжь держалась кучками, разговаривала, хохотала, толкалась; чуть меньше усталости, пока. Человек выбрался на сухое местечко, постоял, переминаясь с ноги на ногу несколько секунд, потом уверенно двинулся по направлению к театру.


«Без двадцати! Ещё повезло: быстро доехали». Человек шагал по площади, чувствуя, как стучит сердце. Ему не нравилось это место. Когда утром или в жару попадаешь сюда, в центр огромного, пустого пространства, стоишь, ждёшь кого-нибудь, наедине с памятником вождю пролетариата, то поневоле начинает казаться, что площадь засасывает и не хочет отпускать. Часто кружится голова, и возникает желание уйти за деревья, к лавочкам.

Сегодня на площади было много народа. Очень разные, почти противоположные друг другу люди заполняли пространство, вот только одних замечали все, а другие сливались с воробьями и лужами. Человек сразу же поделил горожан на две группы: обыватели, монотонно бегущие, боящиеся не так наступить на асфальт, поборники программы «Работа – Дом, Дом – Работа» – одноразовые пластинки не для слабонервных, и отдыхающие. Отдыхающие выглядели свежо, наступали на землю смело, смеялись в глаза лужам и смотрели по сторонам. Степенные дамы в накидках и платьях, серьёзные девушки с надменными улыбками, мужчины в черно-белых костюмах – они веселились, шумно говорили, кружили по площади и парку, что-то рассматривали. У зелёной оградки, на газоне, стояла пара молодых людей: черноглазая девушка в длинном не по годам платье и невысокого роста парень. Девушка говорила быстро и громко, отчаянно жестикулируя, парировала любые попытки молодого человека доказать ей что-то. Она краснела и злилась, картинно закатывала глаза:

― Ты не понимаешь: Бах – это, не спорю, грандиозно и великолепно, но не было никого, кроме Моцарта. Ни одному из них не удалось так выразить человеческую…

Наш герой испуганно ускорил шаг и сглотнул. Ретивые молодые девушки в высшем свете в наши дни. «Куда меня занесло?» – чуть не плача, вопросил Человек.

Театр Оперы и Балета, расположенный справа, по центру, как камин в старой английской гостиной – местная достопримечательность. Компактное белое здание с колоннами и мини балкончиками для любителей укромных мест, сверху – главное украшение – две девушки и лира на постаменте. Одна девушка символизирует оперу: роскошь, постоянство и гордая фундаментальность чудесным образом проглядывают сквозь длинное, увесистое платье; по другую сторону лиры – тонкорукая танцовщица в невесомой балетной пачке, по привычке вытягивая стопу, упирается пальцами в импровизированный пол – изящество марионетки.


«Без десяти». Человек остановился на второй ступеньке: яркий луч солнца, уже готового спрятаться за крышу белого здания, ослепил его. Золотое сияние вспыхнуло на лицах людей.

– Без десяти, – сказал бледный человек в сером пальто.

– Всё, уже пора. Пойдём, – отозвалась кудрявая блондинка и, улыбнувшись белейшими зубами, прилипая к молодому человеку как рыба, потащила его наверх.

Отдыхающие начали быстро собираться вокруг театра. Шум усилился. Скоро станет тесно.

Человек преодолел ступеньки, и только тут увидел своего Нового Друга.

– Привет. Долго ты…?

– Наблюдаю, как ты пялишься на солнышко? – Зелёные насмешливые глаза сощурились от удовольствия. – Привет-привет. Вижу, ты не в кроссах – благое дело. Только посмотрите, – Улыбка не сходила с тонких, красноватых губ, – как идёт костюм!

– Да, может быть. Пойдём займём места, – Человеку совершенно не хотелось, чтобы его разглядывали. Он улыбнулся как можно дружелюбнее, выдохнул и, распахнув высокую белую дверь, просочился внутрь. Друг последовал его примеру: «Смешно, конечно, но мы и так опаздываем!»

Узкий коридорчик, напичканный дверьми. Нескончаемый поток людей, шумов: открываются, закрываются белые тугие двери, медленно, на доводчиках, внутренние, коричневые, как в школах или при аудиториях, разводят в стороны пустеющий воздух. Человек шагнул к ближней двери, торопясь – и удивился своим ощущениям: полы в коридорчике, по замысловатой выдумке архитектора ли, или благодаря творящей истинно художническое полотно случайности, заметно поднимались от первых дверей ко вторым. Поэтому, заходя в помещение театра через главный вход, зритель всегда преодолевал маленькую, не всем заметную преграду. Небольшая горка или ступенька, которую ты не ожидаешь, а своды помещения ровные – мимолётное давление, хитроумный трюк: ты пришёл в мир музыки, поклонись, недостойный Её Величества.

«Ох ты!» – поёжился Человек. Его внимание привлекло главное украшение зала – вереница кричащих масок, соединённых между собой венками. Подойдя ближе, Человек заметил, что они не только кричат, но и смеются – хоровод театральных крайностей: вот, у одной маски надуты щёки, широко открыт рот – нервный, чувствительный человек слышит громкий, неудержимый смех; а вот совсем другая: у неё на лице страдание, уголки глаз опущены, но из пустоты вырывается не плач, а густой, тронообразный крик. Посередине, анфиладой настежь открыты двери, на овальной стене висят большие цветные портреты, лица ярко освещены.


Все шли мимо, спускались куда-то вниз. В гардероб. Друг, скрывая улыбку, и тоже с интересом поглядывая на давно знакомые маски, стоял рядом. Человек опасливо, напряжённо вглядывался, стараясь понять, куда идут люди. Во рту у него пересохло, мысли гудели, роились, неподвластные. Тревога разрасталась, даже дыхание перехватило. Человек закашлялся, заметив, что друг смотрит на него.

― Пошли, там всего лишь гардероб – не Геенна огненная. Можно снять верхнюю одежду. – Друг хлопнул нашего героя по плечу, искренне улыбаясь. – В театре сейчас тепло, поэтому твой пиджак тебе не понадобится.

― Ага, – тихонько выдохнул Человек, не пытаясь задуматься, причём тут гиена. Он задыхался от волнообразного, раскатистого, щемящего чувства, сердце тараторило, путая трепет с влюблённостью. Голова слегка кружилась от недостатка воздуха.

Степенные дамы и накрахмаленные седовласые мужчины сидели на скамеечках, переговаривались. Стояли, облокотившись на красную ткань, изящные и роскошные женщины, приторно изогнувшись в самых лучших своих местах, приковывая взгляды серьёзных молодых мужчин в очках, они сдавали лёгкие, шёлковые накидки (а кто-то – даже премилые, белые шляпки) и брали железные номерки.

― Ты, как всегда, будешь недоволен. Тебе до сих пор не терпится играть, – рассуждала женщина лет пятидесяти, аккуратно, с помощью простой мужской расчёски убирая со лба непослушный завиток белоснежных волос.

― Ещё как буду! Играть давно никто не умеет! – нарочито громко возмущался стоящий рядом с ней дедушка, тщательно протирая толстые очки. – Играют классику, как будто в земле копаются. Жару бы им поддать – тогда ничего. А так…

― Но ты же это несерьёзно? Венский оркестр, лучшие мастера нашего времени! А ты – глухой, слепой, помешанный старик. Ну, куда ты лезешь, папа? – шёпотом, очень быстро отвечала женщина, смотрясь в зеркало.

― Ты не можешь судить, Надя. Ты никогда не играла на сцене, на публику!

― Играть, играть! Ты всегда такой перед концертом. – Дедушка воодушевлённо улыбался, искорки былого азарта тлели в самой глубине немых зрачков. Никто уже давно их не замечал.


Друг наклонился и шёпотом, с нескрываемой гордостью, сообщил:

― Этот старикашка учил моего отца, когда тот только поступил в музыкальную школу. Он уже тогда был седой. Но играл – отец рассказывал – как дьявол: женщины рыдали после его музыки и сами прыгали к нему в постель, ну, я имею в виду, когда он был моложе, – Друг прикусил нижнюю губу. – Повернись-ка вот так, – Он опустил голову, закрылся правой рукой и принялся очень задумчиво перебирать волосы. – Он, может, и слепой, но меня заметит.

― Я знаю его с рождения: любимый учитель отца, – подытожил друг, пока старый музыкант с дочерью возвращались к лестнице.

Ступеньки, люди, шёпот, всеобщее возбуждение, чьи-то рукопожатия, пышные волосы, кудри, улыбки, женские каблуки, считающие шаги до зрительного зала. Нежный, успокаивающий свет, большие белые плафоны на потолках. Старые люстры. Друг говорит что-то, объясняет, видимо, в подробностях, увлечённо – Человек кивает, глупо улыбается, смотрит вокруг.

Большая дверь. Они останавливаются, впереди несколько человек. Последняя формальность – проверка билетов.
Очередь кончается незаметно. Они в самом сердце театра.

Ряды красных кресел, пространство, которому нет конца.

Человек сначала удивился, почему кресла такого яркого, агрессивного цвета. Стены тоже красные. Он прошёл несколько шагов и поднял глаза, и увидел балконы, белые, с крупными золотыми узорами и алыми ободками. Длинные, массивные, освещаемые ярко, набитые рядами красных стульев; и маленькие, изящные, пустые балкончики. Между ними колонны, белые, гладкие, блестящие, упираются в потолок. На потолке цветистые замысловатые узоры, изображения людей, круги, лепнина. На самом верху – огромное, кругами, расшитое золотым, ослепительно белое солнце. Важнейшая деталь залы, где творится немыслимая, классическая красота, большого помещения, где выключается свет – это главная, центральная люстра.

Человек завертелся с поднятой головой, теряя равновесие, забыв о людях, роящихся в проходах и на местах. Он вспомнил: в детстве, вместе с отцом он случайно попал в планетарий. Большое, старое здание; главное помещение с высокими потолками, украшенное кругами и загадочными сферами. Было что-то общее между этой люстрой, овалами этих красных балконов, россыпью красных стульев и предметами, и ёмкими пространствами, и бесконечными сказками о далёких звёздах. Человек мучился, стараясь подобрать слово.


Что же мы, поколение за поколением – прилежные слушатели и восторженные критики – находим в таких местах? В театрах, галереях, музеях, домах, где жили и творили писатели, в их кабинетах – и даже в старых, пожёванных слюнявыми пальцами книгах? Почему мы заглядываем в каждую щелку стола Булгакова или утверждаем, после смерти наших идолов, что рукопись и душа Гения одинаково нетленны и навсегда останутся с нами? Что ищем, видим, находим в пыли старых, часто разрушенных зал, что уносим с собой и не отпускаем? Есть одно слово, простое, известное; в нём ритм, барабаны, вздохи, падение со скалы и холодное рукопожатие смерти в гаснущей темноте. Оно – это жизнь человечества, именно благодаря древней, неуловимой романтике, стоящей за ним, история продолжается, и деревья толпами идут в камины городов, а не стоят под солнцем, украшенные гроздьями одичавших обезьян. В нём причудливо и немного насмешливо, отражая все человеческие крайности – страсть, аскетизм, убеждённость, похоть, искусство, религия, сдержанность, вера, любовь – вращается небывалая химера. Безликая, бесполая, живая, как вода, искрящаяся, как летящая из вулкана лава на закате мира; она бывает спокойным летним днём и приятной беседой с молоденькой девушкой, и бывает красным знаменем и громом расстрелов. Устали, наверное? Догадались, как звать химеру? Вы это слово обязательно скажете, если спросить: «Кто Вы?»

А в Вас и во всём, что принадлежит Вам – в первой сказке на ночь, в первом признании, заблуждении, разочаровании, в первой картине, в первой потере, слезах, молитве, надежде, в двух палках на 90 °, повисших над свежей землёй – одухотворенность. Самая большая тайна, самое сильное желание, самый опасный свет.

Одухотворенность.

Друг тронул за руку, Человек услышал музыкантов. И не только. В зале шумели: разговаривали, искали свои места, по временам воздух резала громкая современная музыка: кому-то звонили в неподходящий момент. А дальше, за занавесом, музыканты настраивали инструменты. Звуки странные, неприятные. Не громкие, но слышно на весь зал.


Друг помахал перед лицом билетами, сказал, что самое интересное начнётся меньше чем через десять минут, и потянул вниз, к нужному ряду.

Ткань на креслах мягкая, тёплая. Откинули сидения, сели. Стало спокойнее. Человек заговорил. Широко улыбаясь, он произносил, мешая друг с другом и повторяя, все известные ему слова, связанные с красотой. Друг молчал, внимательно слушал, смотрел на занавеску впереди и о чём-то думал.

Слова кончились. Человек принялся рассматривать занавес. Огромный, во всю стену, неспокойный. За ним будто что-то двигали или ходили. Бронзово-красные переливы ткани шевелились, волна тянулась вверх, постепенно иссякая. Ни на что не похожий приглушённый рой не сочетаемых звуков доносился со сцены: скрежет, повизгивание, вибрация материальной струны, овеществленной, пока не ставшей цельной, законченной нотой в хороводе гармонии. Диссонанс, хаос.

Человек прислушивался, молча, наблюдал за людьми на первых рядах, за струйкой мужчин и женщин, втекающей в зал через боковую дверь.

Звуки противные, но как-то по-особенному волнуют, влекут к сцене. Не дело зрителя и слушателя, но – кто знает, в чём здесь дело? – растёт и множится, раздражается зрительское любопытство. Дробящиеся камешки, песчинки на берегу, за которыми – ровное, бескрайнее море. Планеты, лишённые орбит, летящие, сталкивающиеся, космическая пыль до Большого Взрыва – и гениальный математик, отец земной физики, Вселенная.

«Вот бы открыли занавес: посмотреть хоть, что они там делают».

Второй звонок. Публика удивлённо вздрогнула; заговорили ещё громче, телефоны заголосили настойчивей. Человек сидел и смотрел, и слушал – поначалу жадно впитывая звуки, отдаваясь любопытству; через минуту он расслабился. Реальный мир покачивался, немел, как поревёрнутая поверхность экрана. Волнение исчезло: магический туман капал на воспалённые нервы, успокаивал, приковывал к креслу.


Третий звонок. Внезапную, вполне себе торжественную, тишину прерывают отдельные реплики и громкий, взволнованный шёпот. Гаснут плафоны на балконах и маленькие люстры в углах зала.

Остаётся главная люстра. Она гаснет медленно, постепенно, ярус за ярусом – амфитеатр теней ползёт вниз, заполняет пространство. Во все глаза смотрят на люстру: она сейчас королева бала и главная волшебница. Вот и погасла…

Мужской голос нарочито серьёзно объявляет: «Уважаемые Дамы и Господа! Убедительная просьба: отключите сотовые телефоны… Спасибо».

Темнота усмирила публику. Возня с выключением телефонов закончена – можно начинать.

Занавес, свет. На сцене музыканты и музыкальные инструменты. Кремовых оттенков фраки с белыми манишками, парики эпохи барокко, сосредоточенные лица, белые, узорчатые подставки с партитурами; улыбаются холёным деревом скрипки и виолончели.

Через мгновение на площадку выходит дирижёр в синем костюме. Кланяется зрителям, поворачивается к музыкантам.

Венский Моцарт Оркестр*. Впервые в Саратове. Публика в предвкушении, замерла и, улыбаясь раскрытыми настежь ушами, впилась глазами и ладонями, уже вибрирующими от аплодисментов, в сцену.

Начали с 31 Парижской симфонии. Острые смычки поклонились, взмыли вверх – звуковая волна двинулась на зрителей, смачная, с яркими перекатами, горным, перехватывающим дыхание, воздухом. Очень торжественно, громко, мощно. Звук взлетел на вершину, скользнул вниз и растворился. Через секунду, маленьким ручейком он трепетал на порогах, считал миниатюрные водопады; а через три – низвергался лавинообразной массой, снова торжественно, жёстко. Не было острых, рваных краёв – переходы происходили естественно, как летний дождь сменяется мраморным солнцем. Музыка источала гармонию, каждый будущий звук уже содержался в предыдущем, в виде идеального дополнения.


Человек забыл, где находится. Биологические часы спутались, им на смену пришло время другое: нервное, гармонично подвижное. Вступило в силу, как древний, мозговой закон, то неприкаянное в обычных условиях, не приживающееся в головах пролетариев – не носителей поэзии – свободно вращающееся время, не терпящее минут, не прожившее и дня. То время, благодаря которому художник, неизлечимо больной или мечтатель (но только смелый мечтатель, учтите, не пессимист), или наблюдающий за чудесным насекомым ребёнок, проживают неповторимую жизнь. Это время доступно всем, даже пышногрудому обывателю с планом «Дом + скучная работа = сытая жизнь». Доступно, но тысячи ежесекундно проходят мимо, не вдохнув, не глотнув вечно свежего времени, не замечая настоящего, бескрайнего наслаждения. Которое ждёт.

Турецкий марш, Диверсимент, бесконечные рондо, увертюры, финалы. Сцена вспыхивала и тлела, звенела хрусталём, лилась в зал синим, густым небом. Перерывы между произведениями отводились аплодисментам, зрители благодарили, прося больше, больше. Классика оживала, рыдая от счастья на смычках, врезаясь в струны.

Душа стонала, смеялась, карабкалась на кручи, падала в бездну, стесняясь, неуверенно, несмело, прячась от всей толпы, смотрела, бежала, хватала, корчилась от обилия чувств.

Музыка остановилась, поползли две части занавеса. Человек сощурился и закрыл лицо холодными, сухими пальцами. Голова горела, как при переутомлении, привыкшие к темноте глаза щипало от яркого света. Зрители оглушительно зашумели, завозились на местах, готовясь атаковать буфет.

Антракт Человеку не запомнился.

После перерыва играли снова, с ещё большим вдохновением, аплодировали громче и чаще. Симфония № 30, симфония № 17, Рондо в Си мажор, и, наконец, сороковая симфония.

Зал захлебнулся аплодисментами. Зрители стояли, разноцветной, счастливой, получившей удовлетворение, толпой и улыбались, кричали «Браво». Два-три человека, сияя, направились к сцене с охапками белых и красных роз.


Выходили тише, чем заходили. Торопились, но смирённые и успокоенные. Друг аплодировал долго, говорил, что сейчас лучше подождать, пока основная масса выйдет.

Человек стоял, безвольно опустив дрожащие руки на спинку кресла. Он закрывал глаза, тёр их, отворачивался от сцены, смотрел вверх, на прекрасную люстру. Всё бесполезно: воспалившиеся нервы требовали слёз. Пришлось вытирать глаза рукавом и смеяться без причины.
За нетерпеливой толкотней гардероба, за ступеньками и рыжими люстрами, за странными, с железными шапочками фонарями всех ждал ночной воздух, томный чёрной листвой и облегающе-чистый после духоты.
* * *

«Хорошо, что родители на даче. Одному как-то лучше разбираться с такими… делами», – вздохнул Человек, зажигая конфорку и набирая воды в металлический чайник. Хотелось курить, но сигареты безжалостно кончились, как и деньги.

Окна во всей квартире открыты настежь – смертельно хотелось ночного откровения – воздуха и простора.

Нервное оцепенение. Ни ветерка. Человек подошёл к окну, высунулся, оглядел урбанистический пейзаж. Дорога, фонари, проехала машина, вдалеке, за стройкой, тявкнула дворняжья мелочь. Пустота. В душе что-то булькнуло, свистнул ультрабыстрый чайник. Надо выключать.

Человек пошёл в зал, выхватил из горки белую, изящную чашечку, припасённую для гостей, и белое блюдце. Вернувшись в кухню, глухо пнул мусорное ведро: наверху лежали остатки старых постеров, вперемежку с обоями – глянцевые фото Бьянки, Бритни, Мадонны, Леди Гаги, русских и зарубежных поп-групп. Зайдя в квартиру двадцать минут назад, Человек содрал их, вздрагивая от злости, чуть не шипя.

Две ложки сахара – не приторно, а сладко. Чёрный чай. Коричнево-золотистое сияние. Запах цветов, белых, свежих, больших, как ночь-откровение. Человек сидел за стеклянным столом, аккуратно качая в руках беленькую чашку, вдыхая аромат утра, играющий в воздухе тёплым, обжигающим паром.


Руки ледяные, ещё не прошёл озноб.

Наклонившись, Человек грел ладони, закрывал глаза, подставляя лицо под струи витого пара. Поглощая сладкий напиток, он согревался и успокаивался. Чай, через носоглотку и кожу, теплом, запахом и вкусом, проникал в тело, обволакивал подмученную за день душу. «Непростой напиток этот чай. Не зря его пьют китайцы».

Наконец удалось расслабиться. Человек упал на спинку стула, сбросив со стола руки, запрокинул голову. Напротив – окно. Снова зияющая пустота. Он посмотрел на створку, потом заметил яркую звезду. Что ты за зверь? Человек сузил глаза, звезда превратилась в пучок лучей. Они двигались, удлинялись, сокращались, исчезали, появлялись – будто звезда состояла из смычков, играющих без остановки в абсолютной темноте.

Авторское примечание* – в тексте использован воображаемый образ известного Моцарт Оркестра, поэтому на правдоподобие описание количества музыкальных инструментов и исполняемых произведений не претендует.