prosdo.ru 1 2 ... 62 63
ГРАД ОБРЕЧЕННЫЙ

-- Как живете, караси?

-- Ничего себе, мерси.
В. Катаев. "Радиожираф"

...Знаю дела твои, и труд твой,

и терпение твое, и то, что ты не

можешь сносить развратных, и испытал

тех, которые называют себя апостола-

ми, а они не таковы, и нашел, что

они лжецы...
О т к р о в е н и е И о а н н а

Б о г о с л о в а (Апокалипсис)

Часть первая

МУСОРЩИК
ГЛАВА ПЕРВАЯ

Баки были ржавые, помятые, с отставшими крышками. Из-под крышек

торчали обрывки газет, свешивалась картофельная шелуха. Это было похоже

на пасть неопрятного, неразборчивого в еде пеликана. На вид они казались

неподъемно тяжелыми, но на самом деле вдвоем с Ваном ничего не стоило

рывком вздернуть такой бак к протянутым рукам Дональда и утвердить на

краю откинутого борта. Нужно было только беречь пальцы. После этого

можно было поправить рукавицы и немного подышать носом, пока Дональд

ворочает бак, устанавливая его в глубине кузова.

Из распахнутых ворот тянуло сырым ночным холодом, под сводом

подворотни покачивалась на обросшем грязью шнуре голая желтая лампочка.

В ее свете лицо Вана было как у человека, замученного желтухой, а лица

Дональда не было видно в тени его широкополой техасской шляпы. Серые

облупленные стены, исполосованные горизонтальными бороздами; темные

клочья пыльной паутины под сводами; непристойные женские изображения в

натуральную величину; а около дверей в дворницкую -- беспорядочная толпа


пустых бутылок и банок из-под компота, которые Ван собирал, аккуратно

рассортировывал и сдавал в утиль...

Когда остался последний бак, Ван взял совок и метлу и принялся

собирать мусор, оставшийся на асфальте.

-- Да бросьте вы копаться, Ван, -- раздраженно произнес Дональд. --

Каждый раз вы копаетесь. Все равно ведь чище не будет.

-- Дворник должен быть метущий, -- наставительно заметил Андрей,

крутя кистью правой руки и прислушиваясь к своим ощущениям: ему

показалось, что он немного растянул сухожилие.

-- Ведь все равно же опять навалят, -- сказал Дональд с ненавистью.

-- Мы и обернуться не успеем, а уже навалят больше прежнего.

Ван ссыпал мусор в последний бак, утрамбовал совком и захлопнул

крышку.

-- Можно, -- сказал он, оглядывая подворотню. В подворотне теперь

было чисто. Ван посмотрел на Андрея и улыбнулся. Потом он поднял лицо к

Дональду и проговорил: -- Я только хотел бы напомнить вам...

-- Давайте, давайте! -- нетерпеливо прикрикнул Дональд.

Раз-два. Андрей и Ван рывком подняли бак. Три-четыре. Дональд

подхватил бак, крякнул, ахнул и не удержал. Бак накренился и боком

грохнулся на асфальт. Содержимое вылетело из него метров на десять, как

из пушки. Активно опорожняясь на ходу, он с громом покатился во двор.

Гулкое эхо спиралью ушло к черному небу между стенами.

-- Мать вашу в бога, в душу и святаго духа, -- сказал Андрей, едва

успевший отскочить. -- Руки ваши дырявые!..

-- Я только хотел напомнить, -- кротко проговорил Ван, -- что у


этого бака отломана ручка.

Он взял метлу и совок и принялся за дело, а Дональд присел на

корточки на краю кузова и опустил руки между колен.

-- Проклятье... -- пробормотал он глухо. -- Проклятая подлость.

С ним было явно что-то не в порядке в последние дни, а в эту ночь

-- в особенности. Поэтому Андрей не стал ему говорить, что он думает о

профессорах и об их способности заниматься настоящим делом. Он сходил за

баком, а потом, вернувшись к грузовику, снял рукавицы и вытащил

сигареты. Из пустого бака смердело нестерпимо, и он торопливо закурил и

только после этого предложил сигарету Дональду. Дональд молча покачал

головой. Надо было поднимать настроение. Андрей кинул горелую спичку в

бак и сказал:

-- Жили-были в одном городишке два ассенизатора -- отец и сын.

Канализации у них там не было, а просто ямы с жижицей. И они это дерьмо

вычерпывали ведром и заливали в свою бочку, причем отец, как более

опытный специалист, спускался в яму, а сын сверху подавал ему ведро. И

вот однажды сын это ведро не удержал и обрушил обратно на батю. Ну, батя

утерся, посмотрел на него снизу вверх и сказал ему с горечью: "Чучело

ты, -- говорит, -- огородное, тундра! Никакого толку в тебе не видно.

Так всю жизнь наверху и проторчишь".

Он ожидал, что Дональд хотя бы улыбнется. Дональд вообще-то был

человек веселый, общительный, никогда не унывал. Было в нем что-то от

студента-фронтовика. Однако сейчас Дональд только покашлял и глухо

сказал: "Всех ям не выгребешь". А Ван, возившийся возле бака, реагировал


и вовсе странно. Он вдруг с интересом спросил:

-- А почем оно у вас?

-- Что -- почем? -- не понял Андрей.

-- Дерьмо. Дорого?

Андрей неуверенно хохотнул.

-- Да как тебе сказать... Смотря чье...

-- Разве оно у вас разное? -- удивился Ван. -- У нас -- одинаковое.

А чье у вас самое дорогое?

-- Профессорское, -- немедленно сказал Андрей. Просто невозможно

было удержаться.

-- А! -- Ван высыпал в бак очередной совок и покивал. -- Понятно.

Но у нас в сельской местности не было профессоров, поэтому цена была

одна -- пять юаней за ведро. Это -- в Сычуани. А в Цзянси, например,

цены доходили до семи и даже до восьми юаней.

Андрей наконец понял. Ему вдруг захотелось спросить, правда ли, что

китаец, пришедший в гости на обед, обязан потом опорожниться на огороде

хозяина, однако спрашивать это было, конечно, неловко.

-- А как у нас сейчас, я не знаю, -- продолжал Ван. -- Последнее

время я не жил в деревне... А почему профессорское ценится у вас дороже?

-- Это я пошутил, -- сказал Андрей виновато. -- У нас этим делом

вообще не торгуют.

-- Торгуют, -- сказал Дональд. -- Вы даже этого не знаете, Андрей.

-- А вы даже это знаете, -- огрызнулся Андрей.

Еще месяц назад он ввязался бы с Дональдом в яростный спор. Его

ужасно раздражало, что американец то и дело рассказывает о России такие

вещи, о которых он, Андрей, и понятия не имеет. Андрей был тогда

искренне уверен, что Дональд просто берет его на пушку или повторяет


злопыхательскую болтовню Херста. "Да шли бы вы с вашей херстовиной!" --

отмахивался он. Но потом появился этот недоносок Изя Кацман, и Андрей

спорить перестал, огрызался только. Черт их знает, откуда они всего

этого набрались. И бессилие свое он объяснял тем обстоятельством, что

он-то пришел сюда из пятьдесят первого года, а эти двое -- из шестьдесят

седьмого.

-- Счастливый вы человек, -- сказал вдруг Дональд, поднялся и пошел

к бакам у кабины.

Андрей пожал плечами и, стараясь избавиться от неприятного осадка,

вызванного этим разговором, надел рукавицы и принялся сгребать вонючий

мусор, помогая Вану. Ну, и не знаю, думал он. Подумаешь, дерьма-то. А

что ты знаешь об интегралах? Или, скажем, о постоянной Хаббла? Мало ли

кто чего не знает...

Ван запихивал в бак последние остатки мусора, когда в воротах с

улицы появилась ладная фигура полицейского Кэнси Убукаты.

-- Сюда, пожалуйста, -- сказал он кому-то через плечо и двумя

пальцами откозырял Андрею. -- Привет, мусорщики!

Из уличной тьмы в круг желтоватого света вступила девушка и

остановилась рядом с Кэнси. Была она совсем молоденькая, лет двадцати,

не больше, и совсем маленькая, едва по плечо маленькому полицейскому. На

ней был грубый свитер с широченным воротом и узкая короткая юбка, на

бледном мальчишеском личике ярко выделялись густо намазанные губы,

длинные светлые волосы падали на плечи.

-- Не пугайтесь, -- вежливо улыбаясь, сказал ей Кэнси. -- Это всего

лишь наши мусорщики. В трезвом состоянии совершенно безопасны... Ван, --

позвал он. -- Это Сельма Нагель, новенькая. Приказано поселить у тебя в

восемнадцатом номере. Восемнадцатый свободен?

Ван, снимая на ходу рукавицы, подошел к ним.

-- Свободен, -- сказал он. -- Давно уже свободен. Здравствуйте,

Сельма Нагель. Я -- дворник, меня зовут Ван. Если что-нибудь понадобится,

вот -- дверь в дворницкую, приходите сюда.

-- Давай ключ, -- сказал Кэнси. -- Пойдемте, я вас провожу, --

сказал он девушке.

-- Не надо, -- проговорила она устало. -- Сама найду.

-- Как угодно, -- сказал Кэнси и снова откозырял. -- Вот ваш

чемодан.

Девушка взяла у Кэнси чемодан, а у Вана -- ключ, мотнула головой,

отбрасывая упавшие на глаза волосы, и спросила:

-- Который подъезд?

-- Прямо, -- сказал Ван. -- Вон тот, под освещенным окном. Пятый

этаж. Может быть, вы хотите есть? Чаю?

-- Нет, не хочу, -- сказала девушка, снова тряхнула головой и,

цокая каблуками по асфальту, пошла прямо на Андрея.

Он отступил, пропуская ее. Когда она проходила, он ощутил крепкий

запах духов и еще какой-то парфюмерии. И он все смотрел ей вслед, пока

она шла по желтому освещенному кругу, юбка у нее была совсем короткая,

чуть длиннее свитера, а ноги были голые, белые, и Андрею показалось, что

они светятся, когда она вышла из-под арки в темноту двора, и в этой

темноте был виден только ее белый свитер и белые мелькающие ноги.

Потом заныла, завизжала и грохнула дверь, и тогда Андрей снова


машинально достал сигареты и закурил, представляя, как эти нежные белые

ноги ступают по лестнице, ступенька за ступенькой... гладкие икры,

ямочки под коленями, обалдеть можно... Как она поднимается выше и выше,

этаж за этажом, и останавливается перед дверью восемнадцатой квартиры --

как раз напротив шестнадцатой квартиры... ч-черт, надо хоть белье

постельное переменить, три недели уже не менял, наволочка серая сдела-

лась, как портянка... А какое у нее лицо? Надо же -- совсем не помню,

какое у нее лицо. Только ноги и запомнил.

Он вдруг осознал, что молчат все, даже женатый Ван, и в ту же

секунду заговорил Кэнси:

-- У меня есть двоюродный дядя, полковник Маки. Бывший полковник

бывшей императорской армии. Сначала он был адъютантом господина Осимы и

два года просидел в Берлине. Потом его назначили исполняющим обязанности

нашего военного атташе в Чехословакии, и он присутствовал при вступлении

немцев в Прагу...

Ван кивнул Андрею, они рывком подняли бак и благополучно переправи-

ли его в кузов.

-- ...Потом, -- продолжал Кэнси неторопливо, закуривая сигаретку,

-- он немного повоевал в Китае, по-моему, где-то на юге, на Кантонском

направлении. Потом он командовал дивизией, высадившейся на Филиппинах, и

был одним из организаторов знаменитого "марша смерти" пяти тысяч

американских военнопленных -- извините меня, Дональд... Потом его

направили в Маньчжурию и назначили начальником Сахалянского укрепрайона,

где он, между прочим, в целях сохранения секретности загнал в шахту и


взорвал восемь тысяч китайских рабочих... извини меня, Ван... Потом он

попал к русским в плен, и они, вместо того чтобы повесить его или, что

то же самое, передать его Китаю, всего-навсего упрятали его на десяток

лет в концлагерь...

Пока Кэнси все это рассказывал, Андрей успел слазить в кузов, помог

там Дональду расставить баки, поднял и закрепил борт грузовика, снова

спрыгнул на землю, угостил Дональда сигаретой, и теперь они втроем

стояли перед Кэнси и слушали его. Дональд Купер, длинный, сутулый, в

выцветшем комбинезоне, длинное лицо со складками возле рта, острый

подбородок, поросший редкой седой щетиной; и Ван, широкий, приземистый,

почти без шеи, в стареньком, аккуратно заштопанном ватнике, широкое

бурое лицо, курносый носик, благожелательная улыбка, темные глаза в

щелках припухших век; и Андрея вдруг пронизала острая радость при мысли,

что все эти люди из разных стран и даже из разных времен собрались здесь

вместе и делают одно, очень нужное дело, каждый на своем посту.

-- ...Теперь он уже старый человек, -- закончил Кэнси. -- И он

утверждает, что самые лучшие женщины, каких он когда-либо знал, -- это

русские женщины. Эмигрантки в Харбине.

Он замолчал, уронил окурок и старательно растер его подошвой

блестящего штиблета.

Андрей сказал:

-- Какая же она русская? Сельма, да еще Нагель.

-- Да, она шведка, -- сказал Кэнси. -- Но все равно. Это был

рассказ по ассоциации.

следующая страница >>