prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 25 26 27 28


— Что-то случилось, Мегуми? — сочувственно спрашивает Миёко.

— Нет, а что могло случиться?

Я крошу в руках рожок. Поскольку с виду они все одинаковые, я вместо рожка из кислого теста по ошибке взяла тот, что из непросеянной муки. Придется его выкинуть.

Неожиданно включается школьное радио. Слышно, как кто-то дышит в микрофон, наверное, один из наших педагогов. Некоторые девушки преувеличенно пугаются, точно слабый треск в динамике — это ящерный взрыв. Наконец звучит голос госпожи Фукусима:

— Передаем важное сообщение.

В кафетерии полная тишина. Все замерли, положив ложки и вилки.

— Профессор Гото из Университета Кобе только что сообщил по телефону о результатах предварительного этапа конкурса на лучшее сочинение. Как вы знаете, мы отправили профессору работы наших десяти финалисток.

Пока госпожа Фукусима зачитывает имена финалисток, тишина в кафетерии становится все напряженней. Норико побледнела — явно волнуется за меня, Миёко заметно посерьезнела — сидит не шелохнувшись, сузив глаза. «Да не волнуйтесь вы, — хочется мне сказать подругам. — Я с самого начала ни на что не рассчитывала. Мое сочинение — о сугубо личных проблемах, которые касаются только меня». И все же неплохо было бы получить хотя бы почетный диплом.

— Рассмотрев десять представленных работ, господин Гото награждает почетными дипломами Эйко Сакамото и Сумире Курода, — объявляет госпожа Фукусима.

Надо радоваться тому, что я среди финалисток, уговариваю я себя.

— Второе место, — продолжает госпожа Фукусима, — заняла Хидеко Шибата.


Все головы повернулись в одну сторону, и я тут же разглядела Хидеко. Она сидит у противоположной стены. Сначала лицо у нее побледнело, потом на нем появилось выражение растерянности. Наверное, не может понять, то ли радоваться то ли печалиться. Я бы, заняв второе место, тоже растерялась. Уж лучше не знать, что ты находилась всего лишь в одном шаге от победы. По-моему, педагогам следовало раздать нам короткие анкеты с одним-единственным вопросом: «Если вам присудят второе место, а не первое, хотели бы вы узнать свой результат или нет? Поставьте галочку в нужном квадрате».

— Как вы знаете, сочинение, удостоенное первого приза, будет помещено в памятную капсулу вместе с лучшими работами, отобранными в других средних школах Асии, а также в Кобе, Осаки, Амагасаки и Нисиномии. Эти эссе — наши послания людям будущего. Капсулу торжественно вскроют в двухтысячном году. — Госпож Фукусима делает эффектную паузу.

Я перевожу взгляд с Хидеко на Миёко и Норико Мои подруги от волнения сжали кулаки.

— Рада сообщить вам, — продолжает госпожа Фукусима, — что чести быть признанной автором лучшего сочинения удостоилась единственная десятиклассница, попавшая в число финалисток.

Мое сердце остановилось. Через пару секунд госпожа Фукусима называет мое имя, и Норико, вскочив со стула, издает радостный вопль.

— Примите мои поздравления, — заканчивает свое обращение госпожа Фукусима. — Все вы написали достойные работы.

Радио выключили. Короткая тишина, и снова гул голосов. Норико и Миёко, наклонившись через стол, душат меня в объятиях. Я сижу как окаменевшая. Встаю, обнимаю подруг и снова плюхаюсь на стул.

— Я так счастлива! — говорит Миёко. Ее глаза блестят от слез.


— Молодец, — добавляет Норико. — Я знала, что ты выиграешь.

Подошли две сидевшие неподалеку девушки из двенадцатого класса. Пожали мне руку и сказали:

— Здорово! Поздравляем тебя.

Обеденный перерыв подходит к концу. Кафетерий пустеет. Девочки, проходящие мимо нашей троицы, на пару секунд останавливаются.

«Поздравляем, Мегуми!»

Они напоминают мне старших сестер Кейко, которые относились ко мне и моей бывшей подружке с некоторым снисхождением, но все же, если мы бывало ушибемся или разревемся, всегда приходили на помощь. На какой-то момент мне стало неловко, что я столь критически оцениваю двенадцатиклассниц, однако я понимаю, что вскоре забуду об их поздравлениях и останусь при своем, не слишком лестном для них, мнении.

Уголком глаза я заметила Хидеко, обладательницу второго приза. Встав из-за стола, она направилась в мою сторону. Подойдя шагов на десять, она улыбнулась и протянула мне руку. Ее рука тоньше и меньше моей. И тут я попыталась представить, как мое сочинение будет читаться в 2000 году. К тому времени многое изменится. И я сама буду смотреть на некоторые вещи совсем по-другому. Наверное, и почерк у меня будет другой. Например, почерк матери сейчас заметно отличается от того, каким был в юности. А может, в 2000 году, если мне удастся перечитать свое сочинение, я почувствую стыд и смущение.

— Ты должна гордиться своим успехом, — сказала Хидеко на прощанье. Высоко подняв голову, она идет легкой походкой, лавируя между стульями, и исчезает в дверном проеме. Ей тоже есть чем гордиться: написала хорошую работу и, уступив мне первое место, нашла в себе силы поздравить меня. А ведь могла бы повести себя как обиженный судьбой неудачник. Я, кстати, в детстве иногда разыгрывала из себя несчастную. Кто знает, может, еще раз когда-нибудь разыграю?


Скоро звонок на урок, а я все сижу, вспоминая свое эссе. Описав отъезд матери и прибытие бабушки Шимидзу, я попыталась объяснить, в чем мое отличие от друзей. «Во всем надо видеть хорошую сторону — такой совет часто приходится слышать, — писала я в заключительной части своего опуса. — Но дело в том, что никаких позитивных сторон в отъезде моей матери нет. Впрочем, мне немного полегчало. По крайней мере, теперь я знаю, что все худшее позади. Что бы ни случилось в дальнейшем, подобного горя мне испытать не придется. И как бы я ни пыталась, мне уже никогда не стать такой, как мои друзья и сверстники.

Еще в седьмом классе я поняла, что в моей душе борются два чувства. С одной стороны, я понимала, что в чем-то выгодно отличаюсь от моих подруг. Например, вместо того чтобы сидеть перед телевизором, читаю интересные книги. Не веду себя, как глупая кокетка, в присутствии мальчишек. Но, с другой стороны, действительно хочу быть как все. Хотя мне нравятся кофты и юбки, сшитые матерью, я все же настояла на синих джинсах и футболках, потому что так одеваются все школьницы. Когда подружки жалобно вздыхают по поводу того, что нам задали написать очередное сочинение, мне приходится скрывать от них свою радость: на самом деле я люблю писать сочинения на самые разные темы. Мои подруги часто раздражают меня или я завидую им. Дело в том, что мне одновременно хочется и походить на них, и все-таки от них отличаться.

Когда уехала моя мать, я окончательно поняла, что стать такой, как мои подруги, мне не суждено. Ведь моя семья совершенно не такая, как их семьи. Когда я рассказываю им о том, что происходит у нас дома, многого они просто не понимают. Впрочем, это непонимание не мешает им любить меня и беспокоиться обо мне. Конечно, мне обидно, что я не способна объяснить им ситуацию, но их забота приносит мне некоторое утешение.

Может быть, со временем кто-нибудь из моих близких подруг столкнется с трудностями, которые изменят ее сознание, и она тоже будет отличаться от других девчонок. Если такое произойдет, я проявлю участие. Я считаю главной характеристикой старшеклассника 1975 года его смешанное желание сохранять свою индивидуальность и в то же время не отстраняться от коллектива и не терять хороших друзей. Такое желание вполне осуществимо, хотя на этом пути есть немало трудностей.


Вот, что я хотела сказать всем, кто в 2000 году прочтет мое сочинение. Насколько точно мне удалось составить портрет старшеклассника 1970-х, не мне судить. Если бы я написала письмо самой себе, с условием, что смогла бы открыть его только в 2000 году, я бы напомнила себе, что никогда не нужно стыдиться или бояться того, что ты в чем-то отличаешься от сверстников — настоящие друзья тебя всегда поймут!»

Вот такой у меня получился финал. Могу претендовать на собирательный образ японской школьницы, переживающей трудности переходного возраста.

Норико встала, взяла мой поднос и отнесла на стойку. Миёко подала знак — пора на урок. Норико и Миёко понимают мое ошарашенное состояние и торопят меня как можно тактичней.

Едва успев написать сочинение, я сразу подумала, что заключительная часть отдает наигранным оптимизмом и в ней есть что-то фальшивое, лживое. Но сейчас, следуя за подругами на пятый урок, я поняла, что написала правду. Ложь лжи — рознь, и правда правде — рознь. Ложь в основном непростительна, когда мы идем на обман, чтобы нечестным путем добиться какого-либо преимущества или чтобы избежать наказания — сюда можно причислить и все мои уловки. Нехорошо было морочить голову отцу и бабушке. Однако бывает ложь во спасение, которую мы говорим и друзьям, и самим себе. Она способна даже принести пользу, и в конечном итоге эта ложь оборачивается иногда правдой. В сочинении я написала о том, что подруги поддержали меня, когда я страдала от одиночества. И это чистая правда. Просто в тот момент, когда мне было очень плохо, я не смогла по достоинству оценить их любовь. Другой пример: когда мать уверяла меня, что весной мы увидимся, она, строго говоря, лгала, но она верила, что произойдет чудо, и ложь действительно превратилась в правду.

По дороге в класс я твердо осознала одну вещь: что бы ни изменилось во мне, меня не смутит ни единое слово из моего сочинения. Если я его перечитаю в 2000 году, то вспомню свиристеля, под аккомпанемент которого писала свой опус. Свиристель пел, призывая стаю своих сородичей, летевших где-то далеко. Я представила себе, что слова моего эссе, запертые в ящик, будут порхать в темном замкнутом пространстве вместе со словами, сочиненными другими школьниками, а эти ребята, как и я, будут вне себя от счастья. Хорошо бы всем нам встретиться. Мы выстроились бы у моря, на полосе прибоя, и наши слова, шумя тысячами крыльев, полетели бы в далекое будущее.








Глава 12. Крыло лебедя



Из всех сказок, что рассказывала мне мать, больше всего мне нравилась история о девушке, братьев которой злая мачеха превратила в лебедей. Чтобы расколдовать их, девушка должна была собирать листья крапивы и вязать из них волшебные рубашки. Пока она не закончит работу, ей было запрещено разговаривать и смеяться. По ходу сказки девушку хотели сжечь на костре, как ведьму, но тут налетели лебеди. Девушка накинула на них рубашки, и птицы снова стали ее братьями, которые ее, разумеется, спасли. Однако вышла промашка: девушка, не закончив работу вовремя, не успела связать у последней рубашки левый рукав, и самый младший из братьев остался без левой руки. Вместо нее у него осталось лебединое крыло.

Потом все обошлось: не бывает сказок без хеппи-энда. Но меня всегда интересовало, как же этот парень выкручивался? Вот он живет во дворце, вместе с братьями и сестрами, по вечерам танцует, развлекает других принцев и принцесс. Танцевать не очень удобно — всего одна рука, а крыло требуется аккуратно сложить и спрятать в карман парчовой куртки. А когда он остается один, поздно вечером в дворцовом саду, то может наконец снять спокойно куртку и расправить при свете луны свое белоснежное крыло.

Я не понимала, радовался он или печалился из-за того, что не похож на остальных братьев. Какие чувства он испытывал, разглядывая свое крыло? Напоминало ли оно ему о горестях, которые он испытал вместе с братьями? Или он жалел, что никогда больше не взлетит? Возможно, он и не хотел, чтобы сестра ценой таких усилий, рискуя жизнью, вернула ему человеческий облик. Может, хотел остаться лебедем. Собственно говоря, сказка не нуждалась в моих измышлениях, но я не переставала думать на эту тему. Меня чаще интересует недосказанное и на первый взгляд маловажное.




Я снова вспомнила эту сказку. Сегодня вторник, пять утра. Я зашла в клетку, стоящую на открытом воздухе. Взобравшись на складной стул, принесенный из клиники, дотянулась до самой высокой ветки, где спят три воробышка. Они напоминают три яблока или три персика. Их легко схватить: в предрассветных сумерках они меня не видят. Одного за другим я пересаживаю их в переносной контейнер. Когда они проснутся, дверца сумки будет закрыта. Чтобы они зря не волновались, я накинула на контейнер подушку.

Соловей, спящий на жердочке рядом с дверью клетки, немного почирикал, но опять заснул. Японский дубонос переменил позу, но хранит молчание. Во дворе — абсолютная тишина. Ни в клинике доктора Мидзутани, ни в доме ее родителей ни одно окно еще не светится.

Я села на стул и закрыла глаза, жду восхода солнца. Предполагается, что до конца недели сохранится хорошая погода. В субботу мы с доктором Мидзутани принесем соловья и дубоноса на горную тропу, где весной выпустили на волю свиристеля. Но до этого им нужно еще немного потренироваться. Я привязываю различные ягоды к веткам, а семена высыпаю не в блюдца, а в траву, растущую в клетке. Полная имитация дикой природы.

— Можете выпустить воробьев завтра утром, — объявила накануне доктор Мидзутани. — Достаньте их из клетки, и пусть себе летят. Руководить операцией будете вы, а я, пожалуй, посплю подольше.

Я решила пригласить на это торжественное мероприятие Тору и вчера вечером зашла к нему домой. В воскресенье наша традиционная встреча не состоялась, поскольку я вернулась от матери слишком поздно. Тору оказался дома, как и Такаши. Мы посидели втроем во дворе, пытаясь вспомнить названия звезд и созвездий, о которых нам рассказывали в школе. Но вспомнили немного — лишь Большую Медведицу, Полярную звезду и Кассиопею. Потом Такаши ушел делать уроки, а мы с Тору еще долго беседовали: по понедельникам он не работает. Он сказал, что собирается ехать в Токио в начале июня, примерно за неделю до моего отъезда из Асии. В одиннадцать часов он отвез меня домой. Я чуть не спросила его, не хочет ли он присоединиться ко мне рано утром, посмотреть, как обретают свободу воробьи. Уверена, он бы с радостью принял мое предложение.


Но вот что мне пришло в голову. Сидеть вдвоем в птичьей клетке и молча ждать рассвета — в этом есть нечто искусственное. Тору, конечно, будет думать о Йосими, которую он увидит менее чем через месяц, а я буду сидеть в метре от него, с неровно бьющимся сердцем. Оно всегда так бьется, когда мы с Тору сидим молча. Другое дело, если бы мы разговаривали. Тогда я спокойно сказала бы ему, что без всякого притворства рада за него. Я ему друг и действительно хочу, чтобы он был счастлив, даже если не увижу его все лето. Но сидеть молча — это совсем другое дело. Я догадаюсь, что он думает о Йосими, и от этого почувствую себя страшно одинокой. Нет уж, не нужно. В день, когда улетят воробьи, я должна быть счастливой, а не несчастной.

Кроме того, если уж подыскивать компанию, то лучшего спутника, чем доктор Мидзутани, не найти. Какое отношение Тору имеет к моим воробьям? Он не знает, как ранним утром я зажигала свет в своей комнате и приступала к первой кормежке. С упавшим сердцем я разглядывала птенцов, спящих вповалку, опасаясь, что кто-то из них ночью умрет. Понять мое состояние могла только доктор Мидзутани.

Может быть, осенью, если Тору, конечно, вернется, мы с ним побродим по лесам и понаблюдаем за птицами. Доктор Мидзутани, кстати, обещала приезжать на выходные в дедушкину деревню. Мы с ней и дедушкой пойдем гулять в лес. Может, узнаем о птицах что-то новое. Кроме того, она будет привозить мне всех птенцов, попавших в ее клинику, а я за ними стану ухаживать. «Там водятся те же птицы, что и здесь, — сказала доктор, — но есть и другие породы. И, конечно, птиц там больше. Я помогу вашему дедушке соорудить большие клетки».

Если Тору вернется осенью, я ему дам несколько уроков орнитологии. А если не вернется, ну что ж… Ладно, не буду гадать. Буду к Такаши иногда заходить, узнавать, как идут дела у его старшего брата.




Солнце взошло в половине седьмого. Серое небо сначала побелело, а потом стало светло-голубым. Дубонос отряхнул перышки и подлетел к восточной стенке клетки, под солнечные лучи. Устроившись на ветке, он начал чистить перья. У меня над головой пролетела стая ворон, спустившихся с гор. Скоро проснется ворона, ночующая во дворе клиники, слетит с клена и будет искать корм, оставленный на блюдце.

Встав со стула, я сняла подушку с сумки. Воробьи оживленно зачирикали. Соловей, сидящий на жердочке около дверцы клетки, внимательно следит за мной. Я его отпугнула, чтобы он отлетел подальше, и быстро вышла из клетки, закрыв за собой дверь. Солнечные лучи падают на полоску травы, разделяющую двор клиники и участок дома Мидзутани. Я направилась туда и открыла дверцу сумки.

Из нее тут же вылетел воробей и устроился на ветке клена, через несколько секунд к нему присоединились и два других. Поставив сумку, я прикрыла глаза ладонью. Вот они, все трое. Перескакивают с ветки на ветку, затем пикируют к земле, но на полпути резко взмывают вверх. Как и все воробьи, они летают не ровно и плавно, а словно ныряют в воду, а потом выскакивают из нее.

Я машу им левой рукой, и птицы скрываются за крышами соседних домов. Глаза мои заболели: слишком долго смотрела на небо. Я знаю, что наши воробьи непременно будут возвращаться во двор доктора Мидзутани и приведут с собой целые стаи сородичей. Будут клевать семена, насыпанные в кормушки, шумно плескаться в ванночках для купания. Но я уже не сумею отличить своих пациентов от других птенцов. А раз так, значит, буду приветственно махать всем пролетающим воробьям. Если они обернутся и заметят движение моей руки, то, может быть, подумают, что я птица, машущая им крылом.





Примечания







1



Японский национальный трехструнный инструмент. — Здесь и далее прим. перев.







2



Пусть читатель не удивляется: учебный год в Японии строится иначе, чем в России.


See more books in http://www.e-reading-lib.com


<< предыдущая страница