prosdo.ru 1 2 ... 40 41
Часть 1


О всех созданиях – больших и малых

Джеймс Хэрриот

От редакции

Научно-художественная книга английского писателя, содержащая отдельные главы из его книг "О всех созданиях – больших и малых" и "О всём разумном и удивительном". С любовью и юмором автор, ветеринарный врач по специальности, рассказывает о домашних животных, их взаимоотношениях о человеком. Для любителей литературы о животных.

Предисловие
Автор предлагаемой советскому читателю книги – английский ветеринарный врач Джеймс Хэрриот, посвятивший 40 лет жизни благородной и многотрудной работе лечения животных.

В своей книге он делится с читателями воспоминаниями об эпизодах, встречающихся в практике ветеринарного врача. Несмотря на, казалось бы, довольно прозаические сюжеты, отношение врача к четвероногим пациентам и их владельцам – то тёплое и лиричное, то саркастическое – передано очень тонко, с большой человечностью и юмором.

Записки Дж. Хэрриота – это прекрасные художественные иллюстрации трудной, подчас драматичной, в ряде случаев небезопасной, но всегда важной работы сельского ветврача. Профессиональная интерпретация эпизодов строго научна и может быть весьма интересной для повседневной деятельности любого ветеринарного специалиста, где бы он ни трудился.

Хэрриот очень точно характеризует социальную обстановку Англии тридцатых годов – эпоху повальной безработицы, когда даже опытный дипломированный специалист вынужден был искать себе место под солнцем, довольствуясь подчас вместо заработка одним содержанием. Автору ещё повезло: он нашёл себе место помощника врача со столом, крышей над головой и получил право на круглосуточную работу без выходных дней – в дождь, грязь и слякоть. Но именно в этом, подводя итоги, он и видит истинную полноту жизни – то удовлетворение, которое приносится не приобретением материальных благ, а сознанием, что ты занимаешься нужной и полезной работой, делая её хорошо.

Конечно, это книга не только о животных, но и о людях. Перед читателем проходит целая галерея образов владельцев животных, начиная с бедняка, теряющего собаку, с которой он делился последним куском хлеба, и кончая богатой вдовой, которая находит единственную отраду в четвероногом любимце и закармливает его так, что чуть не отправляет на тот свет. Но особенно удались автору образы простых тружеников, повседневно связанных с домашними животными, – бедных фермеров и батраков.


Подкупает любовь автора к природе. Даже тогда, когда он посвящает ей всего лишь несколько строк, читатель ощущает красоту земли, великолепие окружающего ландшафта, медвяный запах клевера и нагретых солнцем трав.

В отечественной литературе, к сожалению, слишком мало художественных произведений, столь широко отображающих всю сложность и многообразие работы ветеринарного врача. Как убедится читатель, Хэрриот выступает то в роли хирурга, удаляющего опухоль или проводящего руменотомию, то ортопеда, то диагноста или инфекциониста, неизменно оставаясь тонким психологом, умеющим помочь не только животным, но и их владельцам.

Любовь к своей профессии, сопричастность к страданиям больных животных, радость или грусть по поводу их состояния передаются настолько живо, что читатель чувствует себя как бы непосредственным участником происходящих событий.

В наш бурный век урбанизации, как никогда, возрастает стремление людей возможно больше узнать о самых разных животных – диких и домашних: их поведении, "поступках", взаимоотношениях с человеком, – так как они не только обеспечивают наши потребности в самом необходимом, но и украшают нашу духовную жизнь и во многом формируют нравственное отношение к природе в целом.


Глава 1
"Нет, авторы учебников ничего об этом не писали", – подумал я, когда очередной порыв ветра швырнул в зияющий дверной проём вихрь снежных хлопьев и они облепили мою голую спину. Я лежал ничком на булыжном полу в навозной жиже, моя рука по плечо уходила в недра тужащейся коровы, а ступни скользили по камням в поисках опоры. Я был обнажён по пояс, а талый снег мешался на моей коже с грязью и засохшей кровью. Фермер держал надо мной коптящую керосиновую лампу, и за пределами этого дрожащего кружка света я ничего не видел.

Нет, в учебниках ни слова не говорилось о том, как на ощупь отыскивать в темноте нужные веревки и инструменты, как обеспечивать асептику с помощью полуведра еле тёплой воды. И о камнях, впивающихся в грудь, – о них тоже не упоминалось. И о том, как мало-помалу немеют руки, как отказывает мышца за мышцей и перестают слушаться пальцы, сжатые в тесном пространстве.


И нигде ни слова о нарастающей усталости, о щемящем ощущении безнадёжности, о зарождающейся панике.

Я вспомнил картинку в учебнике ветеринарного акушерства. Корова невозмутимо стоит на сияющем белизной полу, а элегантный ветеринар в незапятнанном специальном комбинезоне вводит руку разве что по запястье. Он безмятежно улыбается, фермер его работники безмятежно улыбаются, даже корова безмятежно улыбается. Ни навоза, ни крови, ни пота – только чистота и улыбки.

Ветеринар на картинке со вкусом позавтракал и теперь заглянул в соседний дом к телящейся корове просто развлечения ради – так сказать, на десерт. Его не подняли с тёплой постели в два часа ночи, он не трясся, борясь со сном, двенадцать миль по оледенелому просёлку, пока наконец лучи фар не упёрлись в ворота одинокой фермы. Он не карабкался по крутому снежному склону к заброшенному сараю, где лежала его пациентка.

Я попытался продвинуть руку еще на дюйм. Голова телёнка была запрокинута, и я кончиками пальцев с трудом проталкивал тонкую веревочную петлю к его нижней челюсти. Моя рука была зажата между боком теленка и тазовой костью коровы. При каждой схватке руку сдавливало так, что не было сил терпеть. Потом корова расслаблялась, и я проталкивал петлю еще на дюйм.

Надолго ли меня хватит? Если в ближайшие минуты я не зацеплю челюсть, теленка мне не извлечь... Я застонал, стиснул зубы и выиграл еще полдюйма.

В дверь снова ударил ветер, и мне почудилось, что я слышу, как снежные хлопья шипят на моей раскаленной, залитой потом спине. Пот покрывал мой лоб и стекал в глаза при каждом новом усилии.

Во время тяжёлого отёла всегда наступает момент, когда перестаёшь верить, что у тебя что-нибудь получится. И я уже дошёл до этой точки.

У меня в мозгу начали складываться убедительные фразы: "Пожалуй, эту корову лучше забить. Тазовое отверстие у неё такое маленькое и узкое, что телёнок все равно не пройдёт". Или: "Она очень упитанна и, в сущности, мясной породы, так не лучше ли вам вызвать мясника?" А может быть, так:


"Положение плода крайне неудачно. Будь тазовое отверстие пошире, повернуть голову телёнка не составило бы труда, но в данном случае это совершенно невозможно".

Конечно, я мог бы прибегнуть к эмбриотомии (Ряд хирургических операций, состоящих в расчленении плода и удалении его по частям через естественный родовой путь.): захватить шею теленка проволокой и отпилить голову. Сколько раз подобные отёлы завершались тем, что пол усеивали ноги, голова, кучки внутренностей! Есть немало толстых справочников, посвящённых способам расчленения телёнка на части в материнской утробе.

Но ни один из них тут не подходил – ведь теленок был жив! Один раз ценой большого напряжения мне удалось коснуться пальцем уголка его рта, и я даже вздрогнул от неожиданности: язык маленького существа затрепетал от моего прикосновения. Телята в таком положении обычно гибнут из-за слишком крутого изгиба шеи и мощного сжатия при потугах. Но в этом телёнке ещё теплилась искра жизни, и, значит, появиться на свет он должен был целым, а не по кусочкам.

Я направился к ведру с совсем уже остывшей окровавленной водой и молча намылил руки по плечо. Потом снова улёгся на поразительно твёрдый булыжник, упер пальцы ног в ложбинки между камнями, смахнул пот с глаз и в сотый раз засунул внутрь коровы руку, которая казалась мне тонкой, как макаронина.

Ладонь прошла по сухим ножкам телёнка, шершавым, словно наждачная бумага, добралась до изгиба шеи, до уха, а затем ценой невероятных усилий протиснулась вдоль мордочки к нижней челюсти, которая теперь превратилась в главную цель моей жизни.

Просто не верилось, что вот уже почти два часа я напрягаю все свои уже убывающие силы, чтобы надеть на эту челюсть маленькую петлю, Я испробовал и прочие способы – заворачивал ногу, зацеплял край глазницы тупым крючком и легонько тянул, – но был вынужден вновь вернуться к петле.

С самого начала всё складывалось из рук вон плохо. Фермер, мистер Динсдейл, долговязый, унылый, молчаливый человек, казалось, всегда ожидал от судьбы какой-нибудь пакости. Он следил за моими усилиями вместе с таким же долговязым, унылым, молчаливым сыном, и оба мрачнели всё больше.


Но хуже всего был дядюшка. Войдя в этот сарай на холме, я с удивлением обнаружил там быстроглазого старичка в шапке пирожком, уютно примостившегося на связке соломы с явным намерением поразвлечься.

– Вот что, молодой человек, – заявил он, набивая трубку. – Я мистеру Динсдейлу брат, а ферма у меня в Листондейле.

Я положил свою сумку и кивнул.

– Здравствуйте. Моя фамилия Хэрриот.

Старичок хитро прищурился:

– У нас ветеринар мистер Брумфилд. Небось, слышали? Его всякий знает.

Замечательный ветеринар. А уж при отёле лучше никого не найти, Я ещё ни разу не видел, чтобы он спасовал.

Я кое-как улыбнулся. В любое другое время я был бы только рад выслушать похвалы по адресу коллеги – но не теперь, нет, не теперь. По правде говоря, его слова отозвались в моих ушах похоронным звоном.

– Боюсь, я ничего не слышал про мистера Брумфилда, – ответил я, снимая пиджак и с большой неохотой стаскивая рубашку. – Но я тут недавно.

– Не слышали про мистера Брумфилда! – ужаснулся дядюшка. – Ну так это вам чести не делает. В Листондейле им не нахвалятся, можете мне поверить! – Он негодующе умолк, поднес спичку к трубке и оглядел мой торс, уже покрывавшийся гусиной кожей. – Мистер Брумфилд раздевается, что твой боксер. Уж и мускулы у него – загляденье!

На меня вдруг накатила волна томительной слабости, ноги словно налились свинцом, и я почувствовал, что никуда не гожусь. Когда я принялся раскладывать на чистом полотенце свои верёвки и инструменты, старичок снова заговорил:

– А вы-то давно практикуете?

– Месяцев семь.

– Семь месяцев! – Дядюшка снисходительно улыбнулся, придавил пальцем табак и выпустил облако вонючего сизого дыма. – Ну важнее всего опыт, это я всегда говорю. Мистер Брумфилд пользует мою скотину десять лет, и он в своём деле мастак. К чему она, книжная-то наука? Опыт, опыт, вот в чём суть.

Я подлил в ведро дезинфицирующей жидкости, тщательно намылил руки до плеч и опустился на колени позади коровы.


– Мистер-то Брумфилд допрежь всегда руки особым жиром мажет, – сообщал дядюшка, удовлетворённо посасывая трубку. – Он говорит, что обходиться только мылом с водой никак нельзя: наверняка занесёшь заразу.

Я провёл предварительное обследование. Это решающий момент для любого ветеринара, когда его призывают к телящейся корове. Ещё несколько секунд – и я буду знать, надену ли я пиджак через пятнадцать минут, или мне предстоят часы и часы изнурительного труда.

На этот раз всё оказалось даже хуже, чем можно было ожидать: голова плода обращена назад, а моя рука сдавлена так, словно я обследую телку, а не корову, телящуюся во второй раз. И все сухо – "воды", по-видимому, отошли уже несколько часов назад. Она паслась высоко в холмах, и схватки начались за неделю до срока. Вот почему её и привели в этот разрушенный сарай. Но как бы то ни было, а в постель я вернусь не скоро.

– Ну и что же вы обнаружили, молодой человек? – раздался пронзительный голос дядюшки. – Голова назад повернута, а? Так, значит, особых хлопот вам не будет. Мистер Брумфилд с ними запросто расправляется: повернёт телёнка и вытаскивает его задними ногами вперёд, я сам видел.

Я уже успел наслушаться подобной ерунды. Несколько месяцев практики научили меня, что все фермеры – большие специалисты, пока дело касается соседской скотины. Если заболеет их собственная корова, они тут же бросаются к телефону и вызывают ветеринара, но о чужой рассуждают как знатоки и сыплют всяческими полезными советами. И особенно меня поразило, что к таким советам прислушиваются с куда большим интересом, чем к указаниям ветеринара. Вот и теперь Динсдейлы внимали разглагольствованиям дядюшки с глубоким почтением – он явно был признанным оракулом.

– А ещё, – продолжал мудрец, – можно собрать парней покрепче, с верёвками, да разом и выдернуть его, как там у него голова ни повёрнута.

Продолжая свои манёвры, я прохрипел:

– Боюсь, в таком тесном пространстве повернуть всего телёнка невозможно. А если его выдернуть, не выправив положения головы, таз коровы будет обязательно повреждён.


Динсдейлы ухмыльнулись: они явно считали, что я увиливаю, подавленный превосходством дядюшки.

И вот теперь, два часа спустя, я готов был сдаться. Два часа я ёрзал и ворочался на грязном булыжнике, а Динсдейлы следили за мной в угрюмом молчании под нескончаемый аккомпанемент дядюшкиных советов и замечаний.

Красное лицо дядюшки сияло, маленькие глазки весело блестели – давно уже ему не доводилось так отлично проводить время. Конечно, взбираться на холм было куда как нелегко, но оно того стоило. Его оживление не угасало, он смаковал каждую минуту.

Я замер с зажмуренными глазами и открытым ртом, ощущая коросту грязи на лице. Дядюшка зажал трубку в руке и наклонился ко мне со своего соломенного трона.

– Выдохлись, молодой человек, – сказал он с глубоким удовлетворением.

– Вот чтоб мистер Брумфилд спасовал, я ещё не видывал. Ну да он человек опытный. К тому же силач силачом. Уж он-то никогда не устаёт.

Ярость разлилась по моим жилам, как глоток неразбавленного спирта.

Самым правильным, конечно, было бы вскочить, опрокинуть ведро с бурой водой дядюшке на голову, сбежать с холма и уехать – уехать навсегда, подальше от Йоркшира, от дядюшки, от Динсдейлов, от их проклятой коровы.

Вместо этого я стиснул зубы, напряг ноги, нажал из последних сил и, сам себе не веря, почувствовал, как петля скользнула за маленькие острые резцы в рот телёнка. Очень осторожно, затаив дыхание, я левой рукой потянул тонкую веревку, и петля под моими пальцами затянулась. Наконец-то мне удалось зацепить эту челюсть!

Теперь я мог что-то предпринять.

– Возьмите конец веревки, мистер Динсдейл, и тяните, только ровно и не сильно. Я отожму телёнка назад, и, если вы в это время будете тянуть, голова повернётся.

– Ну а как веревка соскользнет? – с надеждой осведомился дядюшка.

Я не стал отвечать, а прижал ладонь к плечу телёнка, надавил и почувствовал, как маленькое тельце отодвигается вглубь против волны очередной схватки.


– Тяните, мистер Динсдейл, только ровно, не дёргая, – скомандовал я, а про себя добавил: "Господи, только бы не соскользнула, только бы не соскользнула!"

Голова поворачивалась! Вдоль моей руки распрямлялась шея, вот моего локтя коснулось ухо. Я отпустил плечо и ухватил мордочку. Оберегая стенку влагалища от зубов малыша, я вёл голову, пока она не легла на передние ноги, как ей и полагалось.

Тут я торопливо ослабил петлю и передвинул ее за уши.

– А теперь, как только она натужится, тяните за голову!

– Да нет, за ноги надо тянуть! – крикнул дядюшка.

– Тяните за голову, черт вас дери! – рявкнул я во всю глотку и с радостью заметил, что дядюшка оскорбленно вернулся на свою солому.

Вот показалась голова, за ней без труда выскользнуло туловище. Телёнок лежал на булыжнике неподвижно. Глаза у него остекленели, язык был синий и распухший.

– Сдох, конечно! – проворчал дядюшка, возобновляя атаку.

Я очистил рот телёнка от слизи, изо всех сил подул ему в горло и принялся делать искусственное дыхание. После трёх-четырёх нажатий телёнок судорожно вздохнул, и веки его задёргались. Скоро он уже начал дышать нормально и пошевелил ногой.

Дядюшка снял шапку и недоверчиво поскреб в затылке.

– Жив, скажите на милость! А я уж думал, что он не выдержит: сколько же это вы времени возились!

Тем не менее, пыл его поугас, зажатая в зубах трубка была пуста.

– Ну вот что теперь требуется малышу, – сказал я, ухватив телёнка за передние ноги и подтащил к морде матери.

Корова лежала на боку, устало положив голову на булыжник, полузакрыв глаза, ничего не замечая вокруг, и тяжело дышала. Но стоило ей почувствовать возле морды тельце телёнка, как она преобразилась: глаза её широко раскрылись и она принялась шумно его обнюхивать. С каждой секундой её интерес возрастал: она перекатилась на грудь, тычась мордой в телёнка и утробно урча, а затем начала тщательно его вылизывать. В таких случаях сама природа обеспечивает стимулирующий массаж, и под грубыми сосочками материнского языка, растиравшими его шкурку, малыш выгнул спину и минуту спустя встряхнул головой и попытался сесть.


Я улыбнулся до ушей. Мне никогда не надоедало вновь и вновь быть свидетелем этого маленького чуда, и, казалось, оно не может приесться, сколько бы раз его ни наблюдать. Я попытался соскрести с кожи присохшие кровь и грязь, но толку было мало. Туалет придётся отложить до возвращения домой. Рубашку я натягивал с таким ощущением, словно меня долго били толстой дубиной. Всё тело болело и ныло. Во рту пересохло, губы слиплись.

Возле меня замаячила высокая унылая фигура.

– Может, дать попить? – спросил мистер Динсдейл.

Корка грязи на моем лице пошла трещинами от благодарной улыбки. Перед глазами возникло видение большой чашки горячего чая, щедро сдобренного виски.

– Вы очень любезны, мистер Динсдейл, я с удовольствием выпью чего-нибудь горяченького. Это были нелегкие два часа.

– Да нет, – сказал мистер Динсдейл, не отводя от меня пристального взгляда, – может, дать корове попить?

– Ну да, конечно, разумеется, конечно, – забормотал я. – Обязательно дайте ей попить.

Я собрал своё имущество и, спотыкаясь, выбрался из сарая. Снаружи была тёмная ночь, и резкий ветер швырнул мне в глаза колючий снег. Спускаясь по тёмному склону, я в последний раз услышал голос дядюшки, визгливый и торжествующий:

– А мистер Брумфилд против того, чтобы поить после отёла. Говорит, что эдак можно желудок застудить.



следующая страница >>