prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 25 26
prose_contemporary


Эрик-Эмманюэль Шмитт

Два господина из Брюсселя

Новая книга новелл Эрика-Эмманюэля Шмитта «Два господина из Брюсселя» продолжает линию полюбившихся русскому читателю сборников «Концерт „Памяти ангела“», «Мечтательница из Остенде», «Одетта». Шмитт вновь говорит о любви — в самых разных, порой неожиданных формах, а еще о том, как архитектура нашей жизни деформируется под воздействием незримых страстей, в которых герои порой даже не отдают себе отчета.Deux Messieurs de Bruxelles

.0 — создание файла (Изольда);

Эрик-Эмманюэль Шмитт

ДВА ГОСПОДИНА ИЗ БРЮССЕЛЯ

ДВА ГОСПОДИНА ИЗ БРЮССЕЛЯ

В тот день, когда человек лет тридцати в синем костюме позвонил в дверь и спросил, действительно ли она та самая Женевьева Гренье, которая обвенчалась с Эдуардом Гренье тринадцатого апреля пятьдесят пять лет назад в соборе Святой Гудулы,[1] ей следовало захлопнуть дверь, заявив, что она не принимает участия ни в каких телеиграх. Но, озабоченная тем, чтобы никого не обидеть, она по привычке отогнала пришедшие в голову мысли и тихо произнесла просто «да».

Удовлетворенный ответом синий костюм представился как мэтр Демельмейстер, нотариус, и сообщил, что она является единственной наследницей господина Жана Деменса.

— Что?!

Глаза Женевьевы удивленно округлились.

Нотариус испугался, что совершил бестактность:

— Вы не знали, что он умер?

Более того, она не знала, что он вообще существовал! Это имя не пробуждало в ней никаких воспоминаний… Жан Деменс? Неужто не только ноги отказывают? Она еще и на голову хромает? Жан Деменс? Жан Деменс… Смущенная, она чувствовала себя виноватой.


— Я… У меня провал в памяти. Напомните мне, сколько лет было этому господину?

— Вы родились в один и тот же год.

— А что еще?

— Господин Деменс жил в Брюсселе, в доме двадцать два по авеню Лепутр.

— Я не бывала ни у кого в этом квартале.

— Он долго держал ювелирный магазин в Галерее королевы. «Сердечная удача» — так он назывался.

— Ах да, припоминаю. Роскошный бутик.

— Он закрыл его пять лет назад.

— Я часто останавливалась перед витриной с украшениями, но ни разу не вошла.

— Что, простите?

— На покупку у меня не хватило бы денег… Нет, я не была знакома с этим господином.

Нотариус почесал в затылке.

Женевьева Гренье сочла нужным добавить:

— Мне жаль.

В ответ он выпрямился и отчеканил:

— Мадам, ваши секреты принадлежат вам. Моя цель — не комментировать ваши отношения с господином Деменсом, а исполнить его последнюю волю, поскольку он назначил вас своей единственной законной наследницей.

Задетая, Женевьева, совершенно не улавливая намеков нотариуса, хотела было оправдаться, но тот продолжил:

— Мадам Гренье, меня интересует лишь один вопрос: вы принимаете наследство или отказываетесь? Подумайте, у вас есть несколько дней. И в случае если решите принять его, не забудьте, что вам могут достаться не только ценности, но и долги.


— Что?

— По закону завещание, признанное наследником, дает ему право получить завещанные материальные ценности, но также обязывает его оплатить долги, если таковые имеются.

— А они имеются?

— Порой есть одни долги.

— А в данном случае?

— Мадам, закон запрещает мне отвечать на этот вопрос.

— Но ведь вы знаете! Скажите!

— Закон, мадам! Я дал клятву.

— Дорогой господин нотариус, по возрасту я вам в матери гожусь. Вы ведь не стали бы завлекать вашу престарелую мать в подобную западню?

— Мадам, я не могу открыть вам условия завещания. Вот моя визитная карточка. Когда у вас созреет решение, приходите в мою контору.

Щелкнув каблуками, он откланялся.

Наутро Женевьева стала обдумывать случившееся.

В разговоре с подругой Симоной по телефону она описала ей свою ситуацию, сказав, что это приключилось с соседкой.

Симона тотчас воскликнула:

— Прежде чем ответить, твоя соседка должна навести справки! Чем занимался этот господин?

— Он владел ювелирным магазином.

— Это ни о чем не говорит. Он мог быть богачом, а мог и разориться.

— Он закрыл предприятие пять лет назад.

— Вот видишь: обанкротился!


— Послушай, Симона, в наши годы хочется бросить работу.

— Что еще?

— Он жил на авеню Лепутр.

— В собственной квартире?

— Думаю, да.

— Это не аргумент… Если его дела не ладились, он мог заложить свою квартиру.

— И где в таком случае будут знать об этом?

— В его банке, но там ни за что не скажут. А от чего он умер?

— Что, прости?

— Ну, понимаешь, если приятель твоей соседки умер от болезни, то еще есть надежда. И напротив, если он покончил жизнь самоубийством, то я встревожилась бы. Это свидетельствует о том, что он был по уши в долгах.

— Симона, не преувеличивай. Он мог покончить с собой, получив ужасное известие. Например, ему могли сообщить, что у него рак.

— Мм…

— Или что его дети погибли в авиакатастрофе…

— У него были дети?

— Нет. В его распоряжениях о них ничего не сказано.

— Ну-у, все же ты не разубедила меня в том, что это, возможно, было самоубийство!

— Моя соседка не упоминала о самоубийстве.

— А может, она-то и прикончила этого типа? Узнала, что он написал на нее завещание, и убила своего любовника!

— Симона, мы ведь не знаем, от чего он умер!


— Это свидетельствует о ее хитрости.

— Да не был он ее любовником!

— О, Женевьева, не будь наивной! Ей достались златые горы, а она не была его любовницей? Я бы не клюнула на такое.

Однако вопрос, принять наследство или отказаться, тянул за собой и другие: кто этот господин? и что связывало покойного с наследницей? Женевьева, вновь получив совет отказаться от наследства, — на этот раз от двоюродного брата, подвизавшегося на ниве страхования, — быстро прекратила расспросы.

С утра до вечера она металась между двумя противоположными решениями: принять или отказаться? Выйти из игры или удвоить ставку? Она лишилась сна, но все же наслаждалась этим возбужденным состоянием: наконец-то в ее жизни повеяло приключениями… Вновь и вновь Женевьева взвешивала свое решение.

Через семьдесят два часа она сделала выбор.

Радостная, она предстала перед мэтром Демельмейстером: хотя благоразумие требовало отклонить наследство, она его приняла! Ведь она ненавидела умеренность, эту боязливую скромность, за которую корила себя всю жизнь. Впрочем, в восемьдесят лет она не испытывала особых опасений… Если она унаследует долги, выплатить их она не сможет, так как ее пособие не превышало прожиточного минимума. И даже если на ней повиснет многомиллионный долг, никто не отнимет ее ничтожную пенсию. Между тем она не слишком зацикливалась на этом предположении; она чуяла, что если копать глубже, то ее так называемое безрассудство обернется точным расчетом, ведь, рискнув, она ничем не рисковала…

И правильно сделала! Одно слово — и на нее свалилось целое состояние: немалая сумма на счете в банке, три квартиры в Брюсселе (две из них сдавались в аренду) плюс обстановка, картины и произведения искусства, находившиеся в квартире в доме двадцать два по авеню Лепутр, и, наконец, сельский дом на юге Франции. В доказательство ее неожиданного возвышения нотариус сказал ей, что готов вести дела, связанные с ее наследством.


— Я должна подумать. А не было ли письма, дополняющего завещание?

— Нет.

— А какого-то документа, адресованного именно мне?

— Нет.

— Но что за странная прихоть, отписать все мне?

— У него не было семьи.

— Понятно, но все же почему мне?

Нотариус молча пристально посмотрел на нее.

У него зародилось сомнение. Или, как он полагал, она была любовницей коммерсанта и блюла приличия, или же она говорила правду, и тогда перед ним был самый странный случай в его практике…

Женевьева настаивала:

— Мэтр, вы ведь хорошо его знали.

— Нет, это досье вместе с прочими мне досталось при покупке нотариальной конторы.

— А где он похоронен?

Понимая, что, если он хочет, чтобы Женевьева оставалась его клиенткой, следует пойти ей навстречу, нотариус покинул кабинет, отдал распоряжения помощникам и спустя пять минут вернулся с листочком бумаги:

— Кладбище в Икселе, первая линия, квадрат два, пятый участок по левую сторону.

В тот же день Женевьева отправилась на кладбище.

Погода была ненастная. Затянутое тучами небо цедило скудный серый свет, смягчавший вид бетонных стен и наводивший тоску на лица. Шли хмурые прохожие. Хотя дождь прекратился, о чем напоминали еще не просохшие мостовые, но угрожал зарядить снова…


Женевьева сошла с автобуса у трех кафе, за которыми начиналось кладбище. Внутри, за окнами, не было видно посетителей, угрюмые официанты зевали. В тот день похорон не было… Женевьева, кутаясь в шарф, вздрогнула, представив себе их работу: спекулировать на смерти, подносить травяной отвар вдовам, лимонад сиротам, наливать пиво мужчинам, жаждущим забвения. Похоже, полотняными салфетками здесь скорее утирали заплаканные глаза, а не рот…

Так как монументальные ворота кованого железа не соблаговолили распахнуться перед ней, Женевьева проникла на кладбище через калитку слева, кивнула работнику коммунальных служб в зеленой накидке и дошла до круглой площадки, обсаженной дубами.

Когда она двинулась по аллее, под ногами зашуршали камешки. Они скрежетали: «Уйди, ты здесь чужая! Возвращайся, откуда пришла!» Да, они были правы, ей нечего было делать здесь, в этом городе богачей. Хотя дома уменьшились до склепов или мавзолеев, их роскошь и претенциозность скульптур, их торжественные обелиски напомнили ей, что она — бедная старуха, которой не довелось общаться ни с одним из здешних резидентов. Некоторые семейные памятники под высокими голубыми кедрами были возведены еще два века назад; смущенная Женевьева задавала себе вопрос: почему генеалогия бывает лишь у богатых? Разве у бедняков нет предков?

Она шла, склонив голову, твердя себе, что ей бы ни за что не удалось заполучить здесь участок.

Впрочем, нет, теперь, когда…

Устрашенная этими прикидками, она, вздрогнув, перекрестилась, чтобы защититься и от самого места, и от мрачных дум.

«Один… два… три… четыре… пять. Здесь!»

На надгробии темного гранита, отшлифованном так гладко, что в нем отражались склоненные деревья, золотыми буквами было начертано имя Жана Деменса. Справа от надписи на камне была выгравирована фотография покойного в возрасте сорока лет. Брюнет с темными глазами. Прямой взгляд, мужественное, четко очерченное лицо, полные губы, счастливая улыбка.


«Какой красивый мужчина…»

Она не была с ним знакома. Нет, она никогда не общалась с этим человеком. Решительно никогда. Вместе с тем в его лице было что-то знакомое… Откуда это ощущение? Видимо, это связано с физическим типом… Средиземноморские черты присущи многим брюнетам, и вам кажется, что вы их уже встречали. Или же она сталкивалась с ним, не обращая внимания… Быть может, раз или два… Но где? В любом случае она никогда и словом не перемолвилась с ним — в этом она была уверена!

Женевьева погрузилась в созерцание портрета. Отчего этот человек выбрал ее? Чем была продиктована его щедрость?

Что, если у нее был брат, о существовании которого она не знала? Брат-близнец?.. Абсурд! Родители не стали бы скрывать от нее! А если был, то разве он не объявился бы сестре?

Вдруг всплыл новый вопрос: почему этот Жан Деменс не предстал перед ней при жизни? Почему он объявился лишь после смерти?




следующая страница >>