prosdo.ru
добавить свой файл
1

Ламетри

Человеческое тело — это заводящая сама себя машина, живое олицетворение беспрерывного движения. Пища восстанавливает в нем то, что пожирается лихорадкой. Без пищи душа изнемога­ет, впадает в неистовство и наконец, изнуренная, умирает. Она напоминает тогда свечу, которая на минуту вспыхивает, прежде чем окончательно потухнуть. Но если питать тело и наполнять его сосуды живительными соками и подкрепляющими напитка­ми, то душа становится бодрой, наполняется гордой отвагой и уподобляется солдату, которого ранее обращала в бегство вода, но который вдруг, оживая под звуки барабанного боя, бодро идет навстречу смерти. Точно таким же образом горячая вода волнует кровь, а холодная — успокаивает.

Как велика власть пищи! Сырое мясо развивает у животных свирепость, у людей при подобной же пище развивалось бы это же качество; насколько это верно, можно судить по тому, что нация, кото­рая ест мясо не столь прожаренным, как мы, но полусырым и кровавым, по-видимому, отличается в большей или меньшей степени жестокостью, проистекающей от пищи такого рода наряду с другими причинами, влияние которых может быть парализовано только воспитанием. Эта жестокость вызывает в душе надменность, ненависть и презрение к другим нациям, упрямство и другие чувства, портящие характер, подобно тому как грубая пища создает тяжелый и неповоротливый ум, харак­терными свойствами которого являются леность и бесстраст­ность.

В Швейцарии я знал одного судью, по имени Штейгер де Виттихтофен; натощак это был самый справедливый и даже самый снисходительный судья; но горе несчастному, оказывавше­муся на скамье подсудимых после сытного обеда судьи: послед­ний способен бывал тогда повесить самого невинного человека.

Мы мыслим и вообще бываем порядочными людьми только тогда, когда веселы или бодры: все зависит от того, как заведена наша машина. Иногда можно подумать, что душа имеет место­пребывание в желудке.

К каким только крайностям не приводит жестокий голод! Нет пощады плоти, которой мы обязаны жизнью или которой мы даем жизнь; мы раздираем ее зубами, справляем ужасный пир, и в этом исступлении слабый всегда является добычей более сильного...


У одного народа ум тяжеловесен и неповоротлив, у другого — жив, подвижен и проницателен. Это может быть объяснено отчасти различием пищи, которой они питаются, различием семени их предков, а также хаосом различных элементов, плавающих в бесконечном воздушном пространстве. Подобно телу, дух знает свои эпидемические болезни и свою цингу.

Влияние климата настолько велико, что человек, переменя­ющий его, невольно чувствует эту перемену. Такого человека можно сравнить со странствующим растением, самого себя как бы пересадившим на другую почву; если климат в новом месте будет другим, то оно или выродится, или улучшит свою породу.

Итак, различные состояние души всегда соответствуют анало­гичным состояниям тела.

Ламетри. Соч. М.. 1976. С. 199-200.

Ф. Бэкон


Природа в человеке часто бывает сокрыта, иногда подавлена, но редко истреблена. Принуждение заставляет природу жестоко мстить за себя, поучения несколько смиряют ее порывы, но только привычка может ее переделать и покорить.

Кто стремится победить в себе природу, пусть не ставит себе ни чрезмерно трудных, ни слишком легких задач, ибо в первом случае будет удручен частыми неудачами, а во втором — слиш­ком мало сделает успехов, хотя побеждать будет часто. И пусть вначале облегчает себе дело, подобно пловцу, прибегающему к пузырям или камышовым связкам; а немного погодя пусть ставит себя, напротив, в трудные условия, как делают танцоры, упражняясь в тяжелых башмаках. Ибо для полного совершенст­ва надо, чтобы подготовка была труднее самого дела.

Где природа могущественна и победа, следовательно, трудна, первым шагом к неб должно быть умение вовремя обуздать свой порыв: так, некоторые, желая остудить гнев, повторяют про себя азбуку; затем следует себя ограничить: так, отучаясь от вина, переходят от заздравных кубков к одному глотку за едой; а там и совсем оставить свою привычку. Но если хватает у человека стойкости и решимости покончить с ней разом, это всего лучше.


Может пригодиться и старое правило: гнуть природу в противную сторону, чтобы тем самым выпрямить; но это лишь тогда, разумеется, когда противоположная крайность не будет пороком.

Пусть никто не понуждает себя к чему-либо беспрерывно, но дает себе передышку. Ибо она позволяет набраться сил для новых попыток; а кроме того, если человек, не утвердившись еще в новых правилах, беспрестанно себя упражняет, он заодно с хорошими упражняет и дурные свои свойства, укрепляя в себе к ним привычку; и помочь тут можно лишь своевременной передышкой. И пусть никто не верит вполне победе над своей природой, ибо природа может долгое время не давать о себе знать и вновь ожить при случае или соблазне. Так было с Эзо­повой девицей, превращенной из кошки в женщину: уж на что она чинно сидела за столом, пока не пробежала мимо нее мышь. А потому пусть человек либо вовсе избегает соблазна, либо почаще ему подвергается, дабы стать к нему нечувстви­тельным.

Природу человека всего легче обнаружить в уединении, ибо тут он сбрасывает с себя все показное; в порыве страсти, ибо тогда забывает он свои правила; а также в новых обстоятельст­вах, ибо здесь покидает его сила привычки.

В каждом человеке природа всходит либо злаками, либо сорной травой; пусть же он своевременно поливает первые и истребляет вторую.

Бэкон Ф. Соч. Т. 1. М., 1978. С. 438—439

Хенсгстенберг Г.Э.


Для более четкого определения человеческой природы следует учитывать раз­личие, которое является классическим и необходимым, - различие между природой человека и человеческой личностью. Такое различие можно вкратце сформулировать следующим образом: личность есть инстанция, распоряжающаяся природой, приро­да же есть то, чем располагает личность. Это, конечно, своего рода замкнутая де­финиция, однако феноменологический анализ показывает, что этот круг может быть разорван со стороны природы и личности.

Мы владеем нашим телом с его чрезвычайно дифференцированными функция­ми. В то же время мы обладаем также способностью мыслить, желать, чувствовать и так далее, и, наконец, нам свойственны побудительные импульсы и инстинк­тивные склонности, предрасположенность к движениям и поступкам. Если все эти элементы условно назвать “фондами бытия”, то можно сказать, что мы распоря­жаемся этими фондами. Поскольку же человек по своей сущности связан с сосуще­ствующим с ним, то понятие распоряжения включает в себя тот момент, что фонды бытия мы намеренно направляем на сосуществующее. При этом есть две противопо­ложные возможности: человек может привести в движение и активизировать эти фонды таким образом, что они будут направлены на сосуществующее в духе лю­бовного сочувствия, - так возникает объективное поведение. Однако те же фонды могут использоваться и способом, которому чуждо сочувствие и истинный бытий­ный контакт, - так возникает необъективное поведение… Существенным при этом является следующее: любой фонд бытия одинаково пригоден как для использования его в направлении сочувствия к сосуществую­щему, так и в противоположном направлении. Здесь мы имеем дело с феноменом свободы (свободы решения). (…)


Именно в предрешении заключается распоряжение фондами бытия, а инстан­ция, которая осуществляет такое распоряжение, и есть личность. Именно наша лич­ность как целостность принимает предрешение и таким образом распоряжается фондами бытия. Подобно тому, как предрешение не может быть интерпретировано “бытийно” (при помощи онтологических категорий), человеческую личность нельзя полностью истолковать, применяя категории бытия. Индивидуальность лич­ности не является сущностью, хотя и связана с таковой. Индивидуальность есть эк­зистенциальная, а не сущностная категория, хотя она и невозможна без сущностного (т.е. без фондов бытия). С другой стороны, становится ясным, что такое природа человека: это те фонды бытия, которыми личность распоряжается, например, в ходе реализации предрешения. Итак, личность есть распоряжающаяся инстанция, а природа - то, чем распоряжаются.

Определение, согласно которому природа человека есть то, чем распоряжаются, имеет следующее большое преимущество: оно препятствует сужению понятия при­роды. К природе как к “материалу, которым распоряжаются”, принадлежит и то, что мы получаем от рождения [этимологическая связь между природой и nasci (лат. - рождением) ], и то, что мы сами приобретаем в течение жизни в области фон­дов бытия, способностей и склонностей. Таким образом, с самого начала исключа­ется неподвижное, эссенциалистское, “вневременное” и внеисторическое понятие природы. То, что мы приобретаем в области способностей и склонностей в резуль­тате культурной деятельности, может стать нашей “второй природой”. Такой подход обеспечивает справедливо акцентируемую, однако часто ошибочно трактуе­мую связь между человеческой культурой и человеческой природой и устраняет возможность впасть в ошибочную односторонность, смешав природу и культуру в не­кую диффузную целостность. Культура осуществляется лишь в результате личного решения и отнюдь не является неотъемлемой чертой человеческой природы. Куль­тура присуща человеку лишь в той мере, в какой он приобретает ее в результате со­ответствующей деятельности во исполнение принятого решения, она не является его естественным свойством, присущим ему от рождения, таким, как, например, предрасположенность к объективности. Эта склонность к объективности является не результатом человеческой культуры, а ее условием.


Итак, если необходимо различать человеческую природу и человеческую лич­ность, то это не значит, что их можно разделять, поскольку самому экзистенциаль­ному характеру человеческой личности присуща связь с естественным, “находящимся в ее распоряжении материалом”, будь то физиологический, психический или духовный, врожденный или благоприобретенный материал. К самой сущности природы человека относится то, что она находится в распоряжении человеческой личности; без личности и индивидуальности она не могла бы быть тем, чем она яв­ляется, т.е. человеческой природой. Именно такой подход дает возможность полно­стью избежать опасность трактовки человеческой природы в старом, эссенциалист­ском смысле, где природа человека рассматривается как что-то застывшее, не имеющее исторического измерения. И тем более этот подход предотвращает опасность отождествления человеческой природы с психической областью и закономерностями биологических органов и их функций.

Хенсгстенберг Г.Э. К ревизии понятия человеческой природы // Это человек. Антология. – М.,1995. – С.221-225.