prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 8 9





Annotation


Латинская Америка, начало XVI века. Ацтеки и майя живут по законам предков. Когда у берегов Мексики высаживаются чужеземцы во главе с легендарным конкистадором Эрнаном Кортесом, индейцы принимают его за земное воплощение верховного бога Кетцалькоатля. Из всех местных жителей Кортес выбирает девушку по имени Малиналли и делает ее своей рабыней и переводчицей. Отныне Кортеса называют Малинче, что означает «Хозяин Малиналли». Девушка оказывается полностью в его власти…

Лаура Эскивель — современная мексиканская писательница, широко известная как у себя на родине, так и в Америке и Европе. Ее первый роман «Шоколад на крутом кипятке» моментально стал мировым бестселлером, был переведен более чем на тридцать языков и экранизирован (в российском прокате получил название «Как вода для шоколада»). В ее творчестве парадоксальным образом сочетаются реальность и вымысел, эротика и мистика, любовный сюжет и рецепты мексиканской кухни.

Лаура Эскивель

Малинче


Посвящается ветру

Глава первая

Сначала поднялся ветер. Затем молния, сверкнувшая посреди неба, словно серебряным языком возвестила о грянувшей над долиной Анауак грозе. Этой грозе и предстояло смыть кровь с камня. Как только жертвы были принесены, на город спустилась тьма и послышались сначала вдалеке, а потом все ближе и ближе раскаты грома. Серебряная змея пронеслась по небосводу над долиной, на мгновение замерев над городом. Многие узрели эту летящую в небесах змею — видна она была отовсюду: и с центральной площади Анауака, и из самых дальних деревень долины. А затем хлынул дождь. Впервые за долгие, долгие годы на долину Анауак стеной обрушился ливень. Он шел три дня, не переставая. С неба на город вылилось столько воды, что встревожились жрецы и мудрые старейшины Анауака. Не впервой им было прислушиваться к голосу падающей с неба воды, искать и находить в нем тайные послания Тлалока, бога дождя. На этот раз все мудрецы и служители храмов сошлись в одном; Тлалок не просто пытался сказать им что-то, но, обрушив на город стену воды и едва не затопив его, желал просветить их, представить им новый, омытый ливнем мир и явить новое понимание смысла их жизни и их судьбы в этом мире. Что именно должно произойти, какие перемены ждут жителей Анауака — этого ни жрецы, ни старейшины сказать не могли. Они чувствовали это сердцем. Стоило же им собраться вместе и попытаться растолковать это послание, найти его единственно верный смысл, как дождь внезапно кончился. Сверкающее солнце вышло из-за туч, а его лучи отражались в бесчисленном множестве зеркал: в лужах, небольших прудах и озерцах, в протоках и каналах, вода в которых теперь, после трехдневного ливня, стояла высоко — вровень с берегами.


В тот же день вдали от долины Анауак, в провинции Пайнала, должен был появиться на свет ребенок. В муках, со слезами и стонами, пыталась произвести на свет первенца молодая женщина. Ливень заглушал ее крики и стенания. Поначалу даже ее свекровь, принимавшая роды, никак не могла отбросить лишние мысли. Ее внимание, ее зрение и слух метались между невесткой-пациенткой, которой все никак не удавалось разрешиться от бремени, и тревожащим душу знамением бога Тлалока.

Впрочем, выбор был сделан довольно быстро. Все силы, весь свой опыт эта мудрая женщина обратила на то, чтобы помочь, а может, и спасти жизнь жене своего сына. Очень уж тяжело и долго проходили эти роды. За всю свою жизнь повитуха не могла вспомнить случая, чтобы ребенок появлялся на свет так трудно, словно бы нехотя. Как только подошли схватки, она отвела невестку в темаскаль — паровую баню, сложенную из камней, нагреваемых горящими углями. Даже там ничто не предвещало опасности, и лишь позднее, когда роды уже начались, повитуха поняла, что плод покидает материнское лоно не так, как это бывает и как положено природой. Нет, все как будто шло своим чередом, и можно было бы успокоиться, если бы… если бы не время. Час проходил за часом, раздетая донага женщина, сидевшая на корточках, все тужилась, а ребенок так и не мог появиться на свет. Свекровь-повитуха, надеясь на лучшее, но готовясь к худшему, уже переложила поближе кривой обсидиановый нож. Ей уже не единожды приходилось прибегать к помощи этого верного средства: в тех случаях, когда женщины не могли разродиться и их жизнь висела на волоске, повивальная бабка прямо во чреве резала на куски не желавший появляться на свет плод. Рассеченные кусочки крохотного тельца легко покидали материнское чрево, и тем самым хотя бы одна из двух так тесно связанных друг с другом жизней оказывалась спасена. Держа нож в руках, будущая бабушка опустилась перед роженицей на колени и вдруг увидела, как у той из лона показалась и тотчас же вновь исчезла внутри детская головка. Повитуха поняла: не иначе как пуповина обмоталась вокруг шеи младенца и теперь не отпускает его во внешний мир. Вдруг крохотная головка снова показалась между ногами матери, пуповина и вправду обернулась вокруг головки так, что петля ее пролегла по губам ребенка — словно змея своим длинным телом запечатала еще не рожденному созданию рот, не позволяя ему до поры до времени ни вздохнуть, ни издать ни единого звука. Бабушка посчитала это знамением Кетцалькоатля — бога, явившегося в одной из своих ипостасей и обмотавшего своим телом шею и голову ее будущего внука или внучки. Долго раздумывать над смыслом этого божественного знамения пожилая женщина не стала. Не теряя времени, она успела перехватить крохотное тельце и многократно отработанным движением распутать обвившуюся вокруг него пуповину. Затем на несколько секунд, которые показались повивальной бабке вечностью, вокруг все стихло. Мир словно замер. Единственным звуком был гул обрушивающейся с неба на землю воды да еле слышные стоны только что родившей женщины.


После того как вода проговорила свои заклинания, после того как зерно благоговейного молчания успело дать первый росток, в мир вошел новый звук — пронзительный крик новорожденной девочки, которой суждено было получить имя Малиналли, ибо родилась она в день третьего знака шестого дома большого календарного цикла.

Бабушка издала победный клич, возвещавший о том, что ее невестка в борьбе и муках, как истинная воительница, одержала победу в поединке со смертью. Исходом этой победы стало появление новой жизни. Пожилая женщина прижала крохотное тельце новорожденной внучки к груди и множество раз поцеловала девочку.

Появившуюся на свет девочку, дочь Тлатоани из Пайналы, приняла в свои руки бабушка по отцовской линии. Она предчувствовала, что этому ребенку суждено потерять все, что у него будет, ради того, чтобы обрести все, о чем он пока и мечтать не может. Лишь тот, кто готов опустошить себя, может наполнить свое существование новым смыслом. Именно в пустоте брезжит свет истинного понимания, и тело этого крохотного, слабого, только появившегося на свет существа представляло собой еще пустой сосуд — сосуд, идеальный для того, чтобы наполнить его драгоценными сокровищами: всем, что накопили многие поколения его предков. Но и всем знаниям, вере, песням и преданиям не суждено оставаться в этом сосуде вечно. Будет описан новый круг, завершится очередной цикл, и эти драгоценности, преображенные и обновленные, вновь окажутся вовне, оставив разум и душу этой девочки свободными, готовыми принять новые, еще неведомые знания и ценности.

Ослепленная счастьем, бабушка не смогла предугадать того, что первая потеря из череды тех, что предстояло пережить ее внучке, первое несчастье в ее жизни уже стояло на пороге. Она и подумать не могла, что это несчастье полоснет, словно ножом, по ее сердцу. Как некогда только что созданная земля мечтала, чтобы на ней росли деревья, цвели цветы, чтобы реки и ручьи несли свои воды в озера, так и бабушка долгие годы мечтала об этой девочке, видела во снах свою внучку. Разве могла она в эти мгновения счастья подумать о том, что судьба может отобрать у нее долгожданного младенца? Сколько бы раз пожилой женщине ни приходилось присутствовать при появлении на свет новой жизни, это событие всегда повергало ее в благоговейный трепет и на время затмевало все другие мысли и чувства. Сейчас, когда ей довелось наконец быть свидетельницей рождения собственной внучки, она и думать не могла о смерти в любых ее проявлениях, будь то уход, прощание, потеря или исчезновение. Нет, в эти мгновения ее душа и разум жаждали только одного: прочувствовать этот момент высшего счастья, продлить его насколько возможно, сохранить в душе вечный образ этого праздника. Вот почему счастливая и умиленная бабушка, которая все время родов провела рядом с молодой матерью, помогая ей во всем и избавляя и мать, и младенца от неминуемой смерти, сейчас блаженно взирала на Малиналли, радуясь, что та открывает глаза и машет своими крошечными ручками. Поцеловав девочку в лобик, бабушка передала младенца на руки отцу — правителю Пайналы. Сама же она обратилась к первому обряду, совершаемому над новорожденным, — перерезанию пуповины. Для этого потребовался всего один взмах короткого обсидианового клинка, который опытная повивальная бабка приготовила заранее. Поверхность камня была отполирована так тщательно, что клинок походил не на оружие, а на узкий осколок черного сверкающего зеркала. В тот миг, когда обсидиан перерезал связывающую мать и младенца пуповину, на его сверкающую поверхность упал луч солнца, нашедший путь в крохотном просвете и пробившийся сквозь пальмовые листья. Ударившись о черный камень, луч отразился от непреодолимой преграды и яркой молнией блеснул в глазах бабушки. Искры небесного светила пронзили зрачки пожилой женщины так стремительно, что та вздрогнула и закрыла глаза. На мгновение ей стало больно и страшно. Она испугалась, что покинувшее ее на крохотный миг зрение уже никогда не вернется. Еще женщина подумала, что то же самое чувствуют, наверное, новорожденные младенцы, впервые раскрыв глаза и впервые же испытав на себе, что такое свет. Именно в эти секунды она полностью осознала, что, помогая своей невестке произвести на свет ребенка, она сама стала еще одним звеном в бесконечной цепи женщин, которые поколение за поколением рожали дочерей, а затем приходил их черед называться бабушками.


Пожилая женщина аккуратно положила новорожденную на грудь невестки, чтобы мать смогла наконец увидеть дочь, поздороваться с ней и улыбнуться. Услышав материнское дыхание и стук сердца матери, девочка почувствовала себя в знакомом месте и перестала плакать. Бабушка тем временем собрала плаценту и закопала ее под деревом, росшим во дворе позади дома. Земля была такой мокрой после дождя, что ритуал был совершен наполовину в землю, а наполовину в воду. Точно так же был закопан в землю и обрезок пуповины Малиналли. Тем самым земле возвращали то, что из нее вышло, а еще это означало посев зерна новой жизни. Круг замыкался, захлестывалась петля, соединяющая небо и землю. Стихии, перерождаясь, переходили одна в другую.

Ритуал обретения имени был проведен через несколько дней после рождения ребенка. Традиция требовала, чтобы девочкам давала имя женщина, причем та, у которой уже были дети, и среди них хотя бы одна дочь. Церемония состоялась ранним утром, в тот час, когда восходит солнце. Девочку нарядили в заранее сшитую для нее первую в жизни рубашку-гуипиль и даже надели на тоненькую шейку несколько ниток бус, которые мать и бабушка сделали для нее своими руками. Посреди двора на землю положили небольшое деревянное корыто, а рядом — корзину из пальмовых листьев, веретено и ткацкий челнок.

Копаловая камедь неспешно сгорала в нескольких керамических жаровнях. От их огня было зажжено кадило, взяв которое бабушка сделала шаг навстречу солнцу и громко обратилась к богу ветров:

— О Могучий и Всесильный, услышь мою молитву, взмахни своим опахалом, вознеси меня к себе, надели меня своей великой силой.

В ответ легкий ветерок коснулся ее лица, словно погладил по лбу и щекам. Она поняла, что настал момент приветствовать четыре главных ветра. Медленно-медленно она повернулась кругом, становясь лицом к каждой из четырех сторон света и негромко произнося древние заклинания. Затем она провела кадилом под тельцем своей внучки, которую отец с матерью держали, высоко подняв над головой, чтобы подставить лицо малышки утреннему ветерку. Крохотная фигурка, словно вырезанная на фоне голубого неба, на несколько секунд скрылась в клубах ароматного дыма. Так начался обряд очищения, предшествующий обретению ребенком имени.


Затем бабушка отложила кадило и взяла внучку на руки. Она снова подняла ее повыше, зачерпнула ладонью воды из корыта и, пропустив между пальцами, уронила несколько капель на губы малышки.

— Это наша мать и наш отец, прародительница всех женщин. Имя ее Чальчиутликве — богиня воды. Коснись ее, ощути ее на своих губах. Только с нею ты сможешь жить на этой земле.

Вновь коснувшись воды пальцами, она провела ими по груди малышки и сказала:

— Вот та, с которой тебе предстоит расти и взрослеть, та, которая будет омывать тебя, та, благодаря которой будет расти твое сердце и все то, что несешь ты в себе.

Наконец, взяв в руки маленькую керамическую плошку, она плеснула воды на голову девочки. При этом пожилая женщина повторяла следующие слова:

— Да пребудут с тобой свежесть и благость Чальчиутликве — той, что никогда не спит, не отдыхает и не дремлет. Пусть она всегда будет с тобой, пусть обнимет тебя и заключит в свои объятия, ибо тогда ты пойдешь по жизни прозревшей, неспящей, и будет сопутствовать тебе удача.

После этого ручки малышки были обмыты водой — чтобы никогда не тянулись эти руки к чужим вещам, а затем также были обмыты ножки и пах — чтобы никогда не сбивались в кровь ступни и никогда не шла кровь из лона сверх того, что положено природой. Последней молитвой, произнесенной бабушкой перед обрядом наречения, была просьба к богине воды очистить тело девочки от всего темного и злого. Она просила богиню унести прочь всякое зло, чтобы никогда оно не возвращалось и не портило жизнь ее внучке. Лишь после этого бабушка вновь подняла девочку на руках высоко над головой и сказала:

— С этого дня нарекаю тебя именем Малиналли, и да будет это имя твоим, ибо полагается тебе по рождению.

Те обряды, которые проводила бабушка новорожденной, были завершены. После этого малышку взял на руки отец. Он произнес, глядя на дочь, те слова, какими принято встречать входящих в жизнь новорожденных детей. Слова эти звучали торжественно и в то же время нежно:


— Дочь моя, долгожданная моя, та, о ком я так давно мечтал, кого так долго ждал, ты — мое ожерелье из лучших жемчужин, моя лучшая стрела с оперением из редчайшего кетцаля, мое подобие, мое продолжение, человеческое существо, рожденное от меня. Ты — моя кровь, ты — мой цвет и мой запах, в тебе воплощен мой образ. Девочка моя, доченька моя, смотри на мир спокойно: с тобой твоя мать, та, которая тебя выносила, из чрева которой ты появилась на свет. Как росток пробивается сквозь землю к свету, так и ты, покинув материнское лоно, пришла в этот мир. Там ты словно спала, набираясь сил и готовясь к рождению. И вот наконец ты проснулась. Теперь ты живешь здесь, с нами. Ты родилась, а значит, тебя послал на эту землю наш Великий Господин, властитель и повелитель, хозяин всего, что близко и что далеко, всего, что врозь и что вместе, тот, кто сотворил род человеческий, кто отделил человека от всех тварей, живущих на земле.

В это мгновение на отца Малиналли как будто бы снизошло вдохновение, и, вместо того чтобы продолжить, как предписывала традиция, приветственные заклинания, он вдруг заговорил совсем иначе:

— Дочь моя, ты пришла из воды, и пришла в тот день, когда вода говорила. Ты пришла в день, который природа избрала в череде других, а значит, быть тебе не такой, как все. В день громко шумевшего дождя появилась ты на свет, а значит, и твои слова ветер с дождем разнесут по всему свету и посеют их в землю. Слово твое станет огнем, что очищает и преображает все вокруг. Слово твое погрузится в воду и станет зеркалом нашего языка. Слово твое обретет глаза и увидит окружающий мир. Обретет оно уши и услышит, что происходит в этом мире. Слово, произнесенное тобой, обретет силу и осязание. Оно сможет ввести в заблуждение, говоря правду, и правдиво возвещать то, что покажется ложью и все же будет истиной. Словом своим ты сама вернешь себя к великому покою, к тому началу, где нет ничего, где все — это ничто, где все сущее погружается в изначальное молчание. Лишь твое слово разрушит это молчание, разобьет эту тишину, и придется тебе самой нарекать богов новыми именами, заново называть деревья и давать им новые голоса. Благодаря тебе природа вновь обретет язык, и через тебя будет отражено в слове все невидимое. В нем же, в твоем слове, все невидимое и непостижимое станет видимым и понятным. Твои слова станут голосом света. Твои слова, словно кисть, раскрасят лепестки цветов. Своими словами, раскрашенными в самые разные цвета, ты нарисуешь новые священные книги, напишешь новые заклинания.
В тот год, 1504-й от Рождества Христова, юноша по имени Эрнан Кортес впервые ступил на берег острова Эспаньола (того самого, где сегодня находятся Доминиканская Республика и Гаити). В тот же миг молодой человек понял, что и правда оказался в новом мире. Самым удивительным в этом мире было то, что он до сих пор не принадлежал ему, Эрнану Кортесу. Сердце молодого человека захлестнул океан желаний. Жажда обладания душила его, не давала ему дышать. Как и полагается единственному сыну в семье, он с детства привык получать все, что хотел, причем получать легко и незамедлительно. В те годы, когда у ребенка складывается характер, ему не приходилось делиться с кем бы то ни было игрушками и всем прочим, в результате чего он вырос капризным и избалованным. Он всегда считал себя вправе, возжелав чего-либо, тотчас же возлагать на объект желания свою властную руку, обозначив тем самым право собственности. Поэтому не приходится удивляться, что, открыв для себя новый мир и новые земли, наш герой сразу почувствовал в себе жажду — жажду обладания и покорения. Сюда, на остров Ла Эспаньола, он прибыл один, по собственной воле, не будучи ни членом какого-либо ордена, ни офицером какого-либо боевого отряда. В эти новые, едва открытые и еще не исследованные земли его привели неистовое желание прославиться и стать великим человеком да еще свойственное образованной молодости стремление познать мир. Но, пожалуй, главной движущей силой в этом путешествии за океан было страстное желание молодого человека обрести внутреннюю свободу. Детство и юность, проведенные в обществе обожавшей его и потакавшей любым его прихотям матери, сделали его не только избалованным, но слабым и болезненным. К тому же эта постоянная забота уже давно сковывала его, просто-напросто связывала по рукам и ногам. Присущая ему от рождения тяга к приключениям, дух авантюризма, желание познать мир и самого себя — все это чахло и прозябало от невостребованности, пока он оставался в родительском доме и его ближайших окрестностях. В то же время в жизни юного Кортеса присутствовало одно серьезное противоречие: несмотря на то что родители всячески баловали его и пытались защитить от трудностей и неприятностей, которыми полон окружающий мир, они всегда лелеяли в своих сердцах надежду, что обожаемый ими наследник когда-нибудь станет великим человеком и имя его прогремит на весь мир. Как и все родители, они надеялись, что их отпрыск сумеет прожить жизнь, не повторив тех ошибок, которые совершили они сами, и сумеет достичь того, что так или иначе оказалось недостижимой мечтой для предшествующего поколения. Вслух об этом в доме Кортесов говорилось нечасто, но эти краткие разговоры, упоминания вскользь, а главное — сама атмосфера давали понять молодому человеку, чего от него ждут родители. Впрочем, на пути к величию юного Эрнана подстерегало множество препятствий. Так, например (пусть об этом в семье и не было принято говорить в открытую), его родителей немало омрачало то обстоятельство, что их единственный наследник, выражаясь фигурально, не вышел ростом. Именно по причине невысокого роста их сыну не суждено было ни вступить в какой-либо рыцарский орден, ни стать армейским офицером. Перед юношей открывались всего три дороги: стать пажом при королевском дворе, принять сан и делать карьеру священнослужителя или же выучиться и получить какую-нибудь нужную и хорошо оплачиваемую профессию. Несмотря на все старания Кортеса-старшего, пристроить сына в придворные ему не удалось. Так что один из трех путей в жизни Эрнан мог считать для себя закрытым. В какой-то момент его сделали послушником в ближайшей к дому церкви, но особых успехов на этом поприще он снискать не успел. В то время это не на шутку встревожило его родителей, и лишь по прошествии многих лет стало ясно, что Эрнан Кортес все же готов посвятить свою жизнь прославлению имени Божьего, но по-своему, не под крышей храма и не за монастырской стеной. В конце концов Кортес поступил в университет Саламанки, где выучил латынь и успел посвятить некоторое время и учению юриспруденции. Но вот в один прекрасный день он без долгих раздумий снялся с якоря и отправился в плавание к берегам Нового Света, не без оснований рассчитывая, что там у него будет больше возможностей проявить и проверить себя, а также построить собственную жизнь так, как ему самому захочется. Он хотел доказать матери, что уже вырос и больше не нуждается в защите и опеке. И кроме того, как человек взрослый, он должен не просто зарабатывать себе на жизнь, но и добиваться приумножения семейного состояния. Юный Кортес полагал, что уже в достаточной мере образован для того, чтобы стать богатым, влиятельным и знаменитым. Просиживать ради этого лучшие годы за учебой он считал бессмысленной тратой времени. Юноша мечтал стать богатым, а богатыми были знатные. Богатство же прельщало Кортеса не само по себе. Оно лишь означало для него возможность делать то, что хочется, ибо в его сознании именно право делать все, что заблагорассудится, отличало богатого человека от бедняка.


Здесь, на Эспаньоле, он не зависел ни от кого, а вот его жизнь зависела лишь от его собственной удачи, умения и усердия. Едва ли не в первый же день, появившись на острове, Эрнан добился аудиенции у представителей испанского правительства. В первую очередь он познакомился с губернатором Николасом де Овандо и некоторыми из его помощников. Из разговоров с ними он понемногу понял, как и по каким законам идет жизнь здесь, в Новом Свете, и какие возможности она открывает вновь прибывшим. В кратчайшее время Кортес разработал несколько проектов, целью которых было решение проблем управления новыми землями. При этом ему удалось убедить местные власти, что он сам лучше кого бы то ни было сумеет осуществить эти проекты и, более того, сделает это с минимальным расходом казенных средств.

Вскоре ему удалось добиться не только расположения, но и уважения руководства колонии. Он не только одерживал победы в столкновениях с туземцами, не только предугадывал и гасил в зародыше мятежи индейцев, но и делал это с чрезвычайно малыми потерями и чрезвычайно быстро. Ему, как никому другому, удавалось продумать самый безопасный и короткий маршрут через горы и джунгли, чтобы привести отряд испанских солдат в нужное место вовремя, без потерь и затраты лишних сил. За эти успехи Кортесу были пожалованы немалые земли с уже разработанными плантациями сахарного тростника. Впрочем, талантливому и честолюбивому юноше этого было недостаточно. Сахарный тростник не мог утолить его тщеславных стремлений. Кортесу было нужно золото, причем — все золото, которое оказалось бы в пределах его досягаемости. Он мечтал ослепить своим богатством весь мир.

Как-то раз поутру, преодолев в себе страх попасться кому-нибудь на глаза таким, каким его создал Бог, Кортес решился снять сапоги — плотная подошва и высокий каблук прибавляли ему роста, — а также сбросить с себя всю одежду, чтобы прогуляться по пустынному песчаному пляжу. Его ступни горели огнем. Зуд и жжение в ногах сопровождали Кортеса едва ли не с первых дней после отплытия из Испании. Избавиться от грибка при помощи известных ему снадобий никак не удавалось. Тогда он решил, что будет полезно время от времени ходить по нагретому солнцем песку босиком, чтобы хоть на время приглушить боль и жжение в ступнях.


Удовольствие от возможности ступать босыми ногами по горячему прибрежному песку оказалось даже больше, чем он предполагал. Боль почти стихла, а настроение тотчас же поднялось. В душе молодого Кортеса нашлось место благочестивым и возвышенным мыслям и чувствам. Он вознес хвалу Господу за то, что тот даровал ему жизнь и именно такую судьбу. Как-никак, ему довелось родиться в эту великую эпоху и не только прикоснуться к живой, на его глазах творящейся истории, но и самому принять участие в самой гуще событий. Когда Кортес приблизился к полосе прибоя, морская вода омыла его ноги. Соленая влага проникала в воспаленную кожу, но Кортес воспринимал это жжение не как боль, а как блаженство. Он чувствовал, что море промывает его раны, изгоняя болезнь. Он вспомнил, как моряки во время долгого плавания стирали белье и одежду. Грязные, пропахшие потом, перемазанные дегтем тряпки набивали плотным комом в сеть, которую сбрасывали за борт. Корабль шел под парусами и тащил за собой этот кокон. Морская вода проникала в саму структуру ткани, перебирала ее нить за нитью, смывая грязь и делая вещи полностью чистыми.

Эрнан замер на несколько минут на кромке прибоя. Набегавшие волны промывали и залечивали его раны. Стоя на берегу океана, устремив взгляд к горизонту, он вспомнил долгие дни, проведенные в плавании из Европы сюда, к берегам Нового Света. Во время этого путешествия Эрнан, которого часто мучила бессонница, не раз и не два поднимался на верхнюю палубу и смотрел на усыпанный звездами небосвод. Именно тогда, во время этих ночных бдений, в его уме произошел перелом: он не просто смирился с тем, что Земля на самом деле круглая, но и мысленно согласился, что Бог, наверное, не мог устроить этот мир иначе. Круглая Земля и бесконечный космос, простирающийся вокруг нее, — такая картина мироздания как нельзя лучше отвечала представлениям юноши о божественном замысле Творца.

Так он и стоял у океана, погруженный в свои мысли. Затем отошел в глубь берега и растянулся на траве, подставив ступни целительным и очищающим лучам стоявшего почти в зените солнца. Он прикрыл глаза рукой и погрузился в сладкие грезы. Шум набегавшего на берег прибоя усыплял его. Все серьезные мысли, все трудности и опасения отступали, словно смытые океанской волной. В какой-то миг сон сморил его, и этого мгновения беспечности оказалось достаточно, чтобы незаметно подкравшийся к спящему скорпион ужалил его, излив через шип на хвосте весь накопившийся яд и всю беспричинную злобу.

Трое суток жизнь Кортеса висела на волоске. Три дня и три ночи провел он в бреду между жизнью и смертью. Эти три дня стали днями молитв и… дождя. Тропический ураган с ливнем налетел на остров, и потоки воды, падавшей с неба, заливали этот клочок земли, затерявшийся посреди океана, день и ночь — трое суток без перерыва. Кортес, боровшийся со смертью, не слышал ни раскатов грома, ни гула дождя. В те дни он почти не приходил в сознание и не отдавал себе отчета в том, что происходит вокруг. Ухаживавшие за ним друзья-испанцы с почтением, восторгом и страхом прислушивались к голосу стихии да еще к тому, что шептал и выкрикивал в бреду молодой Кортес. Он говорил то на испанском, то на латыни, то еще на каких-то языках, неведомых никому из окружающих. Те, кто находился рядом с постелью больного, слышали странный рассказ, не похожий на беспорядочный бред того, кто борется со смертью. Кортес говорил об огромном солнце, которое все росло и росло, занимая постепенно весь небосклон. Это солнце взрывалось и заливало землю кровью. Людям же приходилось подниматься в воздух и летать, как птицам, до тех пор, пока их не оставят силы, ибо негде им было обрести опору и перевести дух. Вся твердь земная была затоплена багряным океаном. Слезы были повсюду, равно как и нестерпимо сильный запах смерти, проникавший в каждую клеточку человеческого тела. Одно за другим слетали с губ мечущегося в бреду Кортеса имена мавританских правителей, одну за другой перечислял он великие битвы, определившие ход испанской истории; он то оплакивал распятие Христа, то возносил молитвы, обращаясь к образу Девы Марии, воплощенному в статуе храма в Гваделупе, то богохульствовал и изрыгал проклятия, раз за разом повторяя непонятные слова про огромную змею. Эта невиданная змея жалила и жалила его вновь и вновь. Эта крылатая змея могла подниматься в воздух и все время держалась перед его глазами. Далеко не сразу сумел он избавиться от чудовищного образа, и лишь на третьи сутки жар в его теле спал и бредовые видения сменились полным покоем. Этот покой, этот сон оказались настолько глубокими, что иные из окружавших Кортеса друзей решили уж было, что он умер, и даже назначили отпевание и погребение на следующее утро. Не было предела изумлению тех, кто пришел к его постели, чтобы переложить покойного в гроб. Кортес встретил их лежащим на кровати, но с широко открытыми глазами, в сознании и целым и невредимым. Исцеление его было сродни чуду и, естественно, как чудо и было воспринято его набожными современниками. Все тотчас же заметили произошедшую в нем перемену: не слабость и вялость, свойственные людям, вырвавшимся из цепких объятий смертельной болезни, наполняли его тело и душу, а наоборот, новые силы, дерзкие устремления и властность переполняли этого человека, только что вернувшегося с того света. Поздравляя Кортеса с выздоровлением, каждый считал своим долгом напомнить, что тот как будто заново родился.



следующая страница >>