prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 6 7 8 9

Глава восьмая

Небо было окрашено в оранжевые и розовые тона. В воздухе витали ароматы трав и цветущих апельсинов. Малиналли вышивала, а Харамильо сидел рядом с нею и курил. Мартин и Мария играли в патио. Этот дом Малиналли и Харамильо строили вместе. В просторном внутреннем дворике, огороженном высокими арками, били четыре фонтана, стоявшие по четырем сторонам света. Из фонтанов по каналам, сходившимся под прямым углом в центре патио, стекала вода. Четыре канала, заполненные водой, образовывали серебристый крест. Двор в доме Харамильо и Малиналли был не просто образцом архитектурного искусства, выстроенным изящно и гармонично, но и неким смысловым центром, той точкой, где сходились и сливались воедино разные духовные традиции. Здесь Малиналли, Харамильо и их дети вплетали нити своих душ и судеб в ткань космоса. В воде они видели свое отражение, познавали себя и, совершая омовение, словно рождались заново и, обновленные, вновь обретали себя.

«Тот, кто научился находить в себе ответы на все вопросы и познавать все тайны мира, становится человеком-зеркалом, человеком, способным обернуться солнцем, луной или Венерой», — сказала Малиналли Харамильо, когда они едва ли не в первый раз завели разговор об устройстве их будущего дома. Оба были согласны, что вода станет главной стихией их жилища, его душой, его сердцем.

Вода восхищала их обоих. Им нравилось ласкать друг друга и омывать свои тела в воде, куда Малиналли высыпала лепестки садовых цветов. Порой они прерывали купание для того, чтобы сплестись в объятиях, войти друг в друга и исполнить ритуал любви. Задохнувшиеся от счастья, усталые, они возвращались в бассейн, чтобы вновь окунуться в насыщенную ароматами цветов воду.

Омовение стало первым ритуалом, сблизившим Малиналли с Харамильо. Еще в детстве Харамильо побывал во дворце Альгамбры и на всю жизнь сохранил в памяти воспоминание об этом рукотворном чуде. Больше всего потрясли мальчика внутренние дворики дворца, каналы и фонтаны. Именно так и должен был выглядеть рай. Когда Малиналли рассказала ему о древних индейских городах, называвшихся зеркалами неба из-за обилия каналов и лагун, в которых отражались небеса, они оба поняли, что их объединяет нечто большее, чем притяжение тел, общее время, война и погибшие друзья: этим объединяющим началом для них был бог в жидком, струящемся обличье. Там, в Альгамбре, Харамильо чувствовал присутствие Бога где-то совсем рядом. Вместе с женой он придумал дом, который был похож на крохотный уголок рая. Их дом был усладой для взгляда, обоняния, слуха и осязания. Игра света и тени, цветы, пахучие травы, журчание воды, вкус фруктов из сада — все это день за днем создавало их счастье, счастье, которое она обрела так поздно.


Малиналли с любовью смотрела на взошедшую за домом на небольшом участке земли кукурузу. Первый урожай на этом поле она сняла, посеяв ту горсть кукурузных зерен, что носила с собой всю жизнь — с того далекого дня, когда первый выращенный в жизни початок положила в ее детские руки бабушка. Рядом с кукурузным полем Малиналли разбила огород, где мирно уживались самые разные растения — и мексиканские, и привезенные из Европы. Малиналли с удовольствием колдовала на кухне, создавая новые блюда и смешивая овощи, фрукты и приправы в самых немыслимых сочетаниях. Она словно играла со вкусами — с луком, чесноком, базиликом и петрушкой, помидорами разных сортов и нопалем — кактусом, дающим съедобные плоды, с фанатами, бананами, манго, апельсинами, кофе, какао… Даже основа основ кухни ее народа — кукуруза — смешивалась с зерном нового для нее злака — пшеницы. Самые разные продукты и приправы пребывали в ее блюдах в полном согласии друг с другом, и результат кулинарных изысканий Малиналли всегда был превосходным.

Это смешение, казалось бы, несовместимого было сродни тому, что произошло когда-то в чреве Малиналли. Ее дети стали плодом любви людей, принадлежащих к разным мирам. Разная кровь породила разные цвета, разные запахи. Разным бывает маис, растущий на полях, — его зерна могут быть темными и светлыми, красными и желтыми… Сама земля порождает смешение разных сортов растений.

Так получилось и с людьми, принадлежащими к разным народам. Оказавшись вместе, они дали начало новой расе, в которой перемешалась кровь всех рас, уже существовавших на Земле. В этой расе, в этом новом народе должен был воскреснуть, воссоздать себя тот, кто сотворил небо и землю, кто даровал людям жизнь, как бы ни называли его в разных уголках Земли. Дети Малиналли принадлежали к этой только-только рождающейся расе.

С умилением в глазах она наблюдала за тем, как они играют во дворе и плещутся в фонтанах, напоминающих и древнюю индейскую Тулу, и сказочную Альгамбру. Малиналли нравилось, что они говорят и по-испански, и на языке ее предков — науатле, нравилось, что они любят есть и хлеб, и лепешки-тортильи. Больно ей было лишь оттого, что они не успели увидеть древнюю долину Анауак и прекрасный город Теночтитлан. Вот тогда она и решила написать для них книгу — книгу-кодекс, историю ее семьи, частью нарисованную, а частью написанную иероглифами и словами. Малиналли хотела, чтобы ее дети не забывали этот древний священный язык, чтобы они научились читать эти знаки и иероглифы. Ведь язык древних священных текстов все больше уходил из жизни ее народа. Один из древнейших текстов майя гласил: «Лишь тот, кто умеет смотреть и видеть, лишь тот, кто обладает многими знаниями и мудростью, может понять страницы нарисованных слов и написанных рисунков. Две краски — красная и черная — подвластны тому, кто творит эти кодексы. Его творения служат нам указателем в пути, подсказывают верную дорогу, помогают дойти до цели».


Малиналли хотела, чтобы ее дети говорили с нею не только на том же языке, но чтобы они обладали теми же знаниями, что и она, чтобы они могли идти одним путем к одной цели. Если бы она и Харамильо не ступили в одну реку, не стали свидетелями рождения новой эпохи, они не понимали бы друг друга так полно. Малиналли страстно желала, чтобы так же безраздельно сливались души ее и детей. Ради этого она была готова учиться читать и писать по-испански.

По утрам Малиналли вместе с Мартином прилежно выводила на бумаге буквы и цифры. Среди цифр больше всего ей понравилась восьмерка. Этот знак выражал саму суть смешения рас, народов и культур. Две сцепленные воедино окружности, пересекаясь, образовывали бесконечность, новое единство, связующим звеном которого был общий для обоих миров невидимый, но осязаемый смысл.

После обеда Малиналли играла с детьми. Ей нравилось брать их за руки и крутить вокруг себя — точно так же, как когда-то играла с нею бабушка. Устав, она отпускала детей во двор, а сама садилась за шитье или украшение гуипиля. Дети продолжали бегать, играть и веселиться. Харамильо же посвящал свободное время резьбе по дереву. Малиналли считала, что шитье и резьба не просто полезное ремесло или воплощенная красота, но упражнение в смирении и терпении. Терпение она называла одной из главных добродетелей, что позволяют человеку постичь великое безмолвие — то безмолвие, где ритм и гармония настраиваются друг на друга и звучат в каждом стежке, в каждом ударе молотка по рукоятке стамески. Исполняя этот ежедневный ритуал, Малиналли и Харамильо достигали того светлого состояния, когда покой и умиротворение нисходили в их души и становились наградой за долгое терпение.
В тот день Харамильо отложил скульптуру Девы Марии Гваделупской, которую вырезал для детей, и, сделав глоток чая, настоянного на листьях апельсинового дерева, спросил у жены, собирается ли она завтра на мессу.

Торжественной мессой каждый год было принято отмечать день падения Теночтитлана. Малиналли не любила ходить в церковь в этот день. Ей не хотелось оживлять в памяти погибших, как будто вновь слышать их крики и стоны. Ей не нравилось то, что говорят в церкви, обращаясь к распятому Христу. Этот новый Бог был для нее богом плоти, богом истекающего кровью тела. Изображение распятия наводило на нее ужас. Когда взгляд Малиналли падал на рану в боку распятого Бога, она невольно вздрагивала. Эта рана напоминала те разрезы, что делали обсидиановыми ножами на груди приносимых в жертву у храма Уитцилопочтли. Ее смущали и терновый венец, и запекшаяся кровь. Ей хотелось спасти этого человека от мучений, снять его с креста, вернуть ему свободу. Она так и не научилась смотреть на распятие спокойно. Это жертвоприношение было непреходящим, вечным и лишь подтверждало догадку Малиналли, что и теперь в ее стране ничего не изменилось. Напрасно рухнула империя, напрасно были разорены города и деревни. Принесение человека в жертву пережило все потрясения. Уцелевшие в войне приняли эту чудовищную традицию в наследство от погибших. Иисус на кресте был для Малиналли символом бесконечной, неутихающей боли, вечной, непреодолимой смерти. Ее разум отказывался верить в то, что эта жертва приведет людей к свету, равно как и в то, что свет может появиться там, где в жертву приносят человека.


Вот почему Малиналли старалась реже появляться в церкви. Она не хотела видеть распятого Христа. Ей больше нравилось смотреть на жизнь, а не на смерть. Она хотела видеть своих детей, чье рождение пришло на смену войне, но не оживлять мертвецов. Она предпочитала любить Харамильо, боготворить и благословлять его, а не образ навеки оставшегося на кресте чужого ей человека. Благодаря Харамильо в ее жизни царил мир, а в душе покой. Кортес же был повинен в том, что в ее жизнь вошла война и ненависть. Их встречи с Кортесом оборачивались спором или ссорой.

Вот и на этот раз, появившись в их доме, он разрушил очарование мирного дня. Харамильо и Малиналли приняли Кортеса радушно, как дорогого и знатного гостя. Ему подали чашку шоколада с ванилью, пригласили присесть у фонтана. Кортес был мрачен и неразговорчив. Ему предстояло судебное разбирательство. Против него выдвигались серьезные обвинения — предательство интересов испанской короны, попытка узурпировать власть на захваченных территориях, неподчинение королевским приказам, а также преступления в ходе боевых действий — излишняя жестокость по отношению к местному населению и многочисленные случаи самосуда. В вину Кортесу вменялись преступления на сексуальной почве, а также неуплата королевскому двору положенной доли военной добычи и трофеев и присвоение больших участков земли в городах и в сельской местности. В довершение всего против Кортеса было выдвинуто обвинение в убийстве собственной супруги — сеньоры Каталины Хуарес.

Понимая, что свести суд к формальному разбирательству не удастся, Кортес начал готовиться к защите. Он сообщил судьям, что пригласит свидетелей, готовых дать показания в его пользу. Первыми среди них были Малиналли и Харамильо.

Когда Кортес заговорил, Малиналли поняла, что он не просит их об одолжении, но требует оплаты за все, что сделал для них. Кроме земли, на которой был построен их дом, Кортес пожаловал Харамильо и его супруге обширное поместье неподалеку от Коатцасоалькоса, где когда-то родилась Малиналли. Кортес требовал их благодарности и на вопрос Харамильо, хочет ли тот, чтобы он солгал перед судьями, ответил: «Я надеюсь лишь на то, что ты поступишь, как подобает верному другу».


Медленно, словно неохотно день сменялся серым вечером. Влажность, повисшая в воздухе, будто погасила спускавшееся к горизонту солнце. В глазах Малиналли стояли слезы, но они были прекрасны. Малиналли устала от бесконечных попыток стереть из памяти все, что было связано с войной, обманом и предательством. Когда она заговорила, голос ее прозвучал сурово и решительно.

— Кортес, я всегда буду благодарна тебе за сына и за мужа, которого ты выбрал для меня. Я признательна тебе и за ту землю, которую ты подарил нам с Харамильо, — ту землю, на которой мы смогли построить дом, пустить корни. Но не требуй от меня невозможного. Я больше не твой «язык», сеньор Малинче.

Давно уже никто не называл его именем Малинче. Оно забылось с тех пор, как они расстались и Малиналли перестала быть его спутницей, его женщиной. Глаза Кортеса налились кровью, и, с трудом сдерживая ярость, он хрипло сказал:

— Ты не смеешь так говорить со мной!

Харамильо понял по глазам Малиналли, что она едва сдерживает себя и готова выплеснуть на Кортеса всю накопившуюся ненависть. Он поднялся, чтобы увести детей в дом.

Малиналли не сразу ответила Кортесу. Сначала она молча собрала воедино все те слова, которые застыли в ней в минуты горя и отчаяния. Она устала от Кортеса и его интриг, его замыслов и планов. Она устала терпеть его, подчиняться ему, быть его отражением. Она и вправду могла бы стать его лучшим свидетелем. Но ей никак не удавалось вспомнить, что можно было бы сказать на суде в оправдание этого человека, чтобы не сделать его вину еще более тяжкой. Да и что она, ничтожнейшая из всех, могла знать? Что она понимала в том, что он называл подвигами и что теперь другие именовали преступлениями! Взяв себя в руки, Малиналли снова заговорила, делая долгие паузы, продумывая каждую фразу:

— Самая страшная болезнь, которой ты поразил мой народ, — не оспа и не сифилис. Самая тяжелая, неизлечимая болезнь — это твои проклятые зеркала. Их отраженный свет ранит человека, как ранит и убивает людей твой стальной клинок, как ранят их твои жестокие слова, как губят их огненные ядра, которыми обстреливают корабельные пушки прибрежные города. Ты привез с собой яркие, посеребренные, сверкающие зеркала. В них больно смотреть, потому что в отражении, которое возвращают мне они, я не узнаю свое лицо. Это лицо принадлежит измученной женщине, что неизбывно чувствует свою вину. Это лицо, словно коростой, покрыто твоими поцелуями и горькими ласками. Твои зеркала наполняют мой взгляд страхом — тем страхом, который нарисован на лицах людей, оставшихся без родного языка, без своих богов. В твоих зеркалах отражаются скалы без вулканов и будущее без деревьев. Твои зеркала подобны пересохшим колодцам — пустым и гулким колодцам, в которых нет ни души, ни отзвука вечности.


В отражении твоих зеркал слышны крики и стоны, в них одно за другим совершаются страшные преступления. Твои зеркала ввергают в безумство всякого, кто заглянет в них. Они отравляют людей страхом и уродуют их сердца. Эти сердца, разорванные на куски, истекают кровью и извергают проклятия. Твои зеркала обманывают моих соплеменников, как легко обманываешь их ты, привыкший лгать и недоговаривать. Но и тебя не миновала участь тех, кому ты подсовывал свои колдовские зеркала. Слишком долго смотрелся ты в них. Они поразили тебя тем же недугом, показав тебе ложную славу и ложную власть. Самое страшное заключается в том, что лицо, которое ты видишь в зеркале и думаешь, что это твое отражение, на самом деле не существует. Твои зеркала уничтожили не только отражение, но и само твое лицо. То, что ты в них видишь, — всего лишь обман, образ, пришедший в наш мир из ада. Ад, преисподняя — вот слова, которые я выучила рядом с тобой. Раньше они были мне не ведомы. Я и сейчас не могу понять, что они означают. Это страшное место придумал твой народ — наверное, чтобы вечно проклинать все живое и сущее. Эта чудовищная вселенная, придуманная тобой, теперь заслоняет твое отражение в зеркале, превращает в безжизненную маску. Твои зеркала столь же ужасны, как и ты сам! Я ненавижу не тебя, Эрнан, ненавижу и презираю за то, что смотрелась в эти зеркала, в черные зеркала, привезенные тобой.

Искать богов — это значит искать самого себя. Где же мы можем найти, обрести себя, где мы прячемся от самих себя? Вода, воздух, огонь и земля — вот те стихии, где мы пытаемся скрыться. Наша незримая обитель — воды невидимой реки. Вода входит в состав нашего тела, но мы ведь ее не видим. Она течет по нашим венам, но мы ее не ощущаем. Видим мы лишь внешнюю воду. Точно так же и самих себя мы узнаем в отражениях. Глядя в воду, мы начинаем понимать, что состоим из света. Если бы света в нас не было, мы не отражались бы в поверхности воды. Мы являемся светом, а значит, мы — огонь, мы — солнце. Мы в воздухе, мы существуем в виде слов. Произнося имена наших богов, мы называем и свое имя. Они создали нас своей волей и своим словом, и мы воссоздаем их нашими речами. Боги и люди едины. Сын солнца, сын воды, сын воздуха, сын кукурузы — все мы рождаемся из чрева матери-земли. Когда человек обретает в себе частицу солнца, негасимое пламя, воду, невидимую реку, воздух, древние заклинания, землю, кукурузный початок и стебель — в этот миг он превращается в бога.

Малиналли жаждала вновь обрести себя, а для этого нужно было обрести своих богов. После разговора с Кортесом ее душа словно перестала принадлежать ей, словно покинула ее тело, испарилась под жаркими лучами солнца. Видеть свое отражение в Эрнане Кортесе она больше не желала — слишком тягостным было это зрелище. Чтобы вновь обрести душевный свет, нужно было одолеть мрак в себе. Чтобы одержать эту победу над самой собой, Малиналли предстояло совершить путешествие, подобное тому, что когда-то совершил Кетцалькоатль, — уйти под землю в принадлежащий темным силам мир, а затем вознестись на небо в виде новой звезды, как сделал великий пернатый змей, обернувшийся Венерой — Утренней звездой. Цикл Венеры — это и его круговорот очищения и возрождения. Венера-Кетцалькоатль не всегда видна на небе. Эта звезда иногда опускается за горизонт и уходит в землю, чтобы прикоснуться к праху усопших предков. Кости и прах — это семена, которые сеет в землю космос, чтобы они дали урожай новой жизни. Прежде чем вновь обрести тело, Кетцалькоатль должен обуздать свои страсти и посмотреть в черное зеркало, дабы убедиться в том, что душа его снова чиста. И тогда солнце пробьется к нему прямо под землю. Под его лучами твердь земная расступится, и взойдет на ней росток, напоенный водами невидимой реки. Кетцалькоатль, спустившийся под землю бесплотным духом, обратится к силам, дарующим жизнь, вернется в земной мир в новом теле из плоти и крови.

Малиналли поняла, что и ей предстоит совершить подобное паломничество. Готовилась она к нему весь вечер и всю ночь. На рассвете она поцеловала своего возлюбленного супруга и вверила детей его заботам. Ей предстоял неблизкий путь на вершину холма Тепеяк.

Душа была уязвлена не только оттого, что Кортес унизил ее, но и оттого, что она ответила ему тем же. Поднимаясь по склону холма, она повторяла про себя: вода не воюет с водой. Маис не воюет с маисом. Воздух не воюет с воздухом. Земля не воюет с землей. Лишь человек идет войной на другого человека, не осознавая, что при этом разрушает и убивает самого себя. Тот же, кто воюет с собой, убивает в себе воду, маис, землю. Перестают звучать у него в душе имена его богов. Человек, не видящий, что его брат — это тот же ветер, та же вода, тот же маис, тот же воздух, не увидит бога и в самом себе.


Малиналли хотела найти Тонантцин, женское божество, Великую Мать всех живых людей. Произнося это имя, она хотела стать частью великой богини, ощутить ее присутствие в себе. Только тогда она сможет спокойно глядеть в глаза своим детям, зная, что не отразятся в их ответном взгляде гнев и злоба. Она знала: чтобы достичь единства с силами природы и космоса, нужно хранить молчание и обратить все душевные силы к силам высшим. Мысленно, не произнося вслух ни слова, нужно воззвать к небесам. На холме Тепеяк, как гласили предания, жила когда-то богиня Тонантцин. Но где искать ее теперь, когда люди стали забывать ее имя?

«Где ты? Как найти тебя? — мысленно, едва шевеля губами, спрашивала Малиналли. — Где ты, душа всех вещей, суть всего, что мы видим, вечность, рожденная звездами? Где искать тебя сейчас, когда нам запретили верить в тебя, поклоняться тебе, когда чужие люди пытаются стереть тебя из нашей памяти?»

Малиналли тотчас же получила ответ. Тонантцин словно ждала, когда она обратится к ней, когда этой земной женщине потребуется ее присутствие, ее совет, ее помощь. Тонантцин ответила на ее мольбы и вернулась в глубину зеркала, в глубину земных вод, чтобы очиститься и родиться заново, точь-в-точь как жаждавшая очищения и обновления Малиналли. Для этого тоже требовались силы, и черпала она их в молитвах людей, в каждой их мысли, обращенной к ней. В глубине земли она рассыпалась на взгляд, слово и осязание, существовавшие теперь порознь. Она стала ветром, водой, огнем и землей, собранными воедино. Им суждено было дать новый росток, новую цветущую жизнь. Этому ростку предстояло взойти, питаясь снами, желаниями, взывавшими к ней голосами, молитвами и воспоминаниями. Великая Мать Тонантцин вновь появится на земле, когда очнется от долгого, подобного смерти сна ее народ, переставший вспоминать ее имя. Сон же этот подобен наваждению и обману. В этом сне люди начинали верить, что бестелесный образ великой богини стерт с небесного купола. Когда же они возродят в себе веру в высшие силы — силы творения и космоса, — то заиграет новыми красками ее бессмертный, но поблекший в душах людей образ. Перед взором человечества вновь появится она — мать всего сущего. Она придет в сиянии солнечных лучей, ступая по лунному свету, наполняя собой воздух, трепеща на ветру, она придет в новом обличье, ибо изменятся верящие в нее люди, изменится мир земной, который делят они с богами, изменится вся Вселенная.


«Не бойся этих перемен, — взывала к Малиналли Великая Мать Тонантцин. — Изменились лишь ритуалы, изменились слова молитв, с которыми обращаются к нам люди, но мы, древние великие боги, вездесущие, всемогущие и всеведущие, нерожденные и бессмертные, мы изменяемся только внешне. Мы обретаем новую форму».

Услышав эти слова, Малиналли мгновенно почувствовала, что воздух наполнился тончайшими сладостными ароматами. Сама природа возвещала ей, что богиня услышала ее и спустилась на землю. Малиналли вновь мысленно обратилась к ней, стараясь подбирать самые благоговейные слова, чтобы своей дерзостью не разгневать великую Тонантцин.

«К тебе обращаюсь я, к тебе, к утренней тишине, к аромату светлой мысли, к сути чистых желаний, к великому свету творения. Тебе, ласкающей лепестки цветов, тебе, несущей луч надежды, тебе, ведающей каждое слово, слетевшее с губ, тебе я доверяю и посвящаю то, чем дорожу больше всего на свете. Я вверяю тебе своих детей, тех, что были рождены в великой любви, любви телесной и духовной, любви без начала и конца. Родились мои дети в чистоте, красоте, в свете, и прошу тебя, великая Тонантцин, будь всегда с ними. Я вверяю их тебе, чтобы ты была в их мыслях, чтобы ты направляла их шаги, чтобы ты присутствовала в каждом их слове, чтобы оберегала от дурных мыслей и недобрых чувств, чтобы не потеряли они жажду жизни. Тебя, мать всех людей, прошу я стать их отражением. Пусть, увидев тебя, они преисполнятся гордости. Эти дети, выношенные, рожденные и вскормленные мной, не принадлежат ни моему миру, ни миру испанцев. В них смешалась кровь всех народов и рас: кровь иберийцев, африканцев, наследников римлян, готов, кровь индейцев и арабов. Они, как и все те, кто рождается в эти дни, смогут принять Христа-Кетцалькоатля в свои сердца и души. Пусть же их земной путь будет освещен их сиянием, и пусть они освещают этот мир светом своей души. Пусть неведом будет им страх! Пусть неведомо остается для них одиночество!

Предстань перед ними в своем жадеитовом ожерелье, в своем лучшем плюмаже, в своем плаще из звездного неба. Пусть узнают они тебя, пусть почувствуют твое присутствие. Защити их от бед и болезней. Сделай так, чтобы ветер и тучи прикрыли их от всех опасностей, чтобы отвели от них все зло этого мира. Сделай так, чтобы им не довелось смотреть в черное зеркало, чтобы они не увидели себя в отражении ничтожными и достойными лишь несчастий и унижений. Сделай так, чтобы не узнали они ни предательства, ни ненависти, ни тщеславия, ни жажды власти. Явись к ним во снах, чтобы не привиделись им картины войн, битв и сражений. Сделай так, чтобы избежали они этого безумия — желания убить или подчинить себе ближнего. Пусть неведомы им будут боль и муки войны, которые кому-то в бреду и заблуждении могут показаться сладостным блаженством. Излечи все страхи, которые блуждают в душах моих детей, сотри этот страх, развей его, отведи, отгони. Если же неведом будет страх моим детям, то и я избавлюсь от него наконец, избавлюсь от страха, который преследовал меня всю жизнь. Вот о чем прошу я тебя, Великая Госпожа. У крепи дух тех людей, что новыми глазами смотрят в зеркало луны. Пусть знают они, что ты здесь, с ними, на этой земле, что исполнилось данное богами обещание. Пусть знают, что рано или поздно исполнятся и другие заветы, настанет для них час изобилия, час полной жизни, час искупления вины, час — нет, вечность — любви».

Малиналли исполнила обряд, совершаемый мексиканскими жрецами. Она сняла с шеи глиняные бусы, с которыми никогда не расставалась. На самой крупной из бусин был вылеплен лик богини Тонантцин. Когда-то эти бусы подарила ей бабушка. Затем она достала четки — те самые, что сделала сама из горсти кукурузных зерен, по которым колдун предсказал ее будущее. И бусы, и четки легли в вырытую на вершине холма ямку. Тем самым Малиналли совершила обряд погребения, символически принеся в жертву богине себя, свою бабушку, свою мать — всех дочерей кукурузного початка. Она просила Великую Мать Тонантцин, чтобы та напитала эти зерна водами своей невидимой реки, чтобы помогла дать им всходы и со временем принести плоды, чтобы накормила этими плодами тех новых людей, которые жили и рождались в древней долине Анауак.
Сама не зная почему, Малиналли вдруг вспомнила о Деве Марии Гваделупской, образ которой висел в изголовье кровати в их с Харамильо спальне. Этот образ Богоматери особо почитался в одной из провинций Испании — в Эстремадуре. Харамильо рассказал Малиналли, что статуя Девы Марии с младенцем Иисусом на руках была вырезана из черного дерева. Ту фигуру, что находилась в их с Малиналли доме, Харамильо вырезал сам, подыскав подходящую породу мексиканского дерева. Работая над статуей, он рассказывал Малиналли историю этого образа. В давние века, когда арабы завоевали Испанию, монахи, опасаясь, что неверные осквернят образ Богоматери, спрятали статую на берегу реки Гваделупы. Это название представляло собой произнесенное по-испански арабское словосочетание «вад-аль-лубен», означавшее скрытую, невидимую реку. Много лет спустя один священник нашел зарытую, тем самым словно погребенную статую. Ее снова установили в храме, и вскоре вновь обретенная святыня снискала в мире славу — ее стали называть по имени реки, протекавшей рядом с храмом: Дева Мария Гваделупская.

В тот день Малиналли, поднявшаяся на вершину священного холма Тепеяк, совершила обряд погребения своего прошлого и вновь обрела себя: обрела в себе бога, обрела вечность и почувствовала, что скоро умрет. Это обретенное знание не пробудило в ней страха. Она понимала: все, что дает жизнь, тоже смертно. Стоя на самой вершине холма, она прислушивалась к ветру, с каждой минутой становившемуся все сильнее. Малиналли слышала, как гнутся деревья, как схлестываются ветви, как срываются с них один за другим листья. Эти звуки слились в единую мелодию — песню ветра, которую боги исполняли для Малиналли. Она почувствовала, как ветер ласкает ей лицо, треплет волосы, как омывают его порывы ее тело, как открывает он перед нею врата, ведущие в небо.


Смерть не пугала ее. Все вокруг Малиналли говорило о переменах, об изменениях формы, о возрождении. Теночтитлан погиб, и на его месте возводился новый город, который уже не был отражением великой империи, зеркалом того, что превратилось в прах и ушло в землю. Кортес уже не был неистовым завоевателем-конкистадором: пришло новое время, и он стал мирным горожанином — маркизом дель Валье де Оаксака. Малиналли понимала, что пробил час и ее последнего преображения. Она была к нему готова и ждала его. Она знала, что никогда не перестанет быть частью Вселенной, что, изменив свою форму, не исчезнет, а останется в воде, в которой будут плескаться ее дети, в звездах, на которые станет смотреть по ночам Харамильо, в маисовых лепешках, которые ели они вместе каждый день, в ветре, играющем с колибри, что порхают над полными нектара цветами. Малиналли знала, что останется навсегда в улицах и зданиях нового города, в том месте, где когда-то шумел рынок Тлателолько, останется в священной роще Чапультепек, в звуках барабанной дроби, в завитках морских раковин, в снегу, лежащем на склонах вулканов, в солнце и луне.

Малиналли чувствовала свое единство с огнем, водой и землей. Словно растворяясь на ветру, она ощущала себя частью огромного мира. Она была везде и нигде. Ничто не могло стать ей преградой, ничто не могло задержать ее, причинить ей боль. Боли больше не было. Не было ни злости, ни упреков — ничего. С Малиналли оставалось лишь все светлое и поистине вечное. Долго стояла она на вершине священного холма, ощущая единство со стихиями и высшими силами. Лишь когда птицы принесли на крыльях вечер, когда своим щебетом и трелями объявили об этом, Малиналли очнулась и пустилась в обратный путь.

Малиналли вернулась домой, к детям и мужу, преображенной. Она словно светилась изнутри. Покой и блаженство волнами расходились от нее и окутывали окружающих. Она обняла и расцеловала своих близких и до позднего вечера играла во дворе с детьми. Затем, когда они уснули, Малиналли с Харамильо ушли в спальню и всю ночь предавались любви. Когда Харамильо, утомленный и счастливый, уснул, она вышла во дворик-патио и при свете луны и факелов попыталась записать и зарисовать все, что произошло с ней в течение этого долгого и прекрасного дня. Она нарисовала Великую Госпожу богиню Тонантцин. На рисунке Малиналли та прикрывала ее дом расшитым звездами плащом ночного неба. Обратившись с последней молитвой к защитнице всех людей, Малиналли вдохнула полной грудью напоенный ароматами цветов ночной воздух, шагнула в протянувшийся от фонтана канал и прошла по нему к центру двора — туда, куда стекались воды с четырех сторон света. Там она сама стала водой — бессмертным богом в жидком обличье.


В этот миг небо расколола молния. Серебряная стрела вырвала из ночного мрака неподвижное тело Малиналли. Ее глаза устремились к звездам, которые в тот же миг узнали все, что видела и пережила она на земле.

В тот тринадцатый день, в годовщину падения Теночтитлана, Малиналли родилась заново. Уйдя из этого мира, она обрела вечность. Хуан Харамильо не только оплакал усопшую супругу, но и отметил праздник ее нового рождения. Он привел в патио детей, они вместе украсили тело Малиналли цветами, произнесли молитвы и древние заклинания. Затем каждый прочитал стихотворение, написанное для нее на ее родном языке науатль. Когда ритуал прощания был закончен, они еще долго стояли рядом с Малиналли, чтобы научиться чувствовать ее новое — незримое — присутствие.

Много раз приглашали Харамильо быть почетным гостем на торжественной службе по случаю годовщины взятия Теночтитлана. Всякий раз он под тем или иным предлогом отказывался. Много лет спустя ему была оказана огромная честь — быть знаменосцем на торжественной процессии в день святого Ипполита — празднике, напоминающем о победе испанцев и падении Теночтитлана. Его отказ был воспринят властями как проявление неуважения к истории и согражданам.

Благодарности


В воздухе, невидимом и почти не ощутимом, витает бесчисленное множество идей. Траектории их движения пересекаются, что дает яркие вспышки, выплески энергии, которые позднее воплощаются в образах, в звуках, в словах — в знании.
Эта книга стала результатом моих поисков ответов на вопросы: какой была Малиналли? о чем она думала? что было ей известно? какие идеи сопровождали ее на протяжении ее жизни?
Ответы я находила не только в исторических трактатах, но и в разговорах с друзьями, а также в моих личных контактах с тем невидимым пространством, где времени не существует и где возможно встретиться с прошлым, как обычно мы встречаемся с настоящим.

В этом путешествии в прошлое меня сопровождали: Хавьер Вальдес, с помощью которого мне удалось осуществить необходимые исторические изыскания; Сальвадор Гарсини, присоединившийся к нашей работе и поделившийся с нами своими мечтами, видениями, размышлениями о свете; Антонио Веласко Пинья, значительно расширивший наши познания в истории Мексики.

Вальтер де ла Гала, Элена Гуардиа, Исабель Молина, Виктор Уго Раскон Банда, Артуро Петите и Альфредо Роберт предоставили в мое распоряжение столь необходимые книги по нужной теме.
Виктор Медина и Соледад Руиз оказали мне огромную помощь, предоставив свои комментарии к прочитанному тексту.
Мой племянник Жорди Кастеллс вложил свой талант, интуицию и навыки в создание внешнего облика этой книги. Его рисунки вдохновляли Пинеду и Ковалин в работе над дизайном обложки.
Мой брат Хулио Эскивель и Хуан Пабло Вилльясеньор потратили на меня немало времени, и их познания в компьютерной технике помогли мне получить всю нужную для работы информацию.
Кристина Баррос и Марко Буенростро участвовали в создании книги, вложив в нее свои знания о мексиканской кухне.
Всем им я выражаю глубокую и искреннюю благодарность.




<< предыдущая страница