prosdo.ru
добавить свой файл
  1 ... 23 24 25 26 27 ... 34 35


«Я бы хотел сейчас тебя увидеть, твое лицо… Хотел бы посмотреть в глаза и понять, почему ты такая. Но это невозможно, ты напоминаешь мне жемчуг в раковине. Точно знаешь, что там внутри он есть, а открыть не можешь – створки сжаты, и ничем их не откроешь, если только разбить с размаху о камни. Но тебя нельзя о камни, ты тогда разобьешься совсем. Я хочу, чтобы ты плакала. Ты никогда не плачешь, а я хочу, чтобы ты это делала. Мне это нужно. Хочу смотреть в твое лицо и видеть, как из глаз катятся слезы, и целовать их. Я не умею, наверное, быть таким жестоким, как бы ты хотела, таким, как ты ждешь от меня. Я тебя слишком люблю. Хочу, чтобы ты стояла передо мной на коленях, опустив голову, – меня это очень возбуждает, потому что я не вижу тогда выражение твоего лица. Я хочу связать тебя и снимать твое лицо, то, как оно меняет выражение от наслаждения до злобы и ненависти ко мне. Хочу целовать твою грудь, я люблю ее целовать, она притягивает меня и возбуждает. Я же знаю твое тело и то, как и в каких местах оно отзывается на мои ласку и грубость. Я слишком тебя люблю».

Ну, в общем, конференция маньяков в полном разгаре… Это Костя прислал мне по электронке. Ну, разумеется, тут не все – только отрывок. Когда хочет, он может быть очень красноречивым и образным, даже слова где-то находит и выстраивает их в красивые фразы… Я, признаться, всплакнула…

Я не могу понять, что со мной творится в последнее время. Я пять лет успешно держала себя в руках, ну, если не считать нервного срыва, а тут вдруг меня несет постоянно… И я понимаю, что надо как-то справляться, как-то себя в руки брать – иначе добром это не кончится.

Слезы. Прозрачная влага на щеках, полуоткрытые губы, что-то пытающиеся произнести. Он проводит пальцем по влажной щеке, повторяя дорожку, оставленную слезой. Женщины красивы, когда страдают. Только истинная боль делает их лица такими загадочными и прекрасными. Вот и эта брюнетка с высокими скулами… Боже, до чего она хороша… Боль раскрывает ее красоту, а слезы смягчают резкие черты лица, делая их великолепными, точеными.


– Ты прекрасна… – шепчет он, наклоняясь к маленькому уху с белой жемчужинкой серьги.

– Больно… – выдыхает она.

– Знаю, милая… но так надо…

Экзамен у Славика прошел… хм… ну, в общем, прошел – и ладно. Было весело, скажу честно. Мальчик получил «отлично», хотя нареканий по поводу выбора идеи получил массу. В чем только его не обвинили… Я стояла под дверью и давилась от смеха, слушая, как две тетки за пятьдесят кроют Вячеслава, называя его извращенцем, сексуально озабоченным и психически нездоровым. Меня же убило другое…

Когда мы вошли в зал, я бросила взгляд на комиссию и обомлела, потому что могла голову прозакладывать, что мужчинка слева смотрит на меня не просто с интересом, а так, словно давно и хорошо со мной знаком.

Плохо, что я не совсем четко видела его лицо, но ничего – во время танца окажемся ближе, и рассмотрю.

На лицах членов комиссии – недоумение и даже легкий испуг, когда Славик снимает тренировочную кофту и остается в брюках и кожаных ремнях на груди. И тут еще я с плетью в руке… Нас, по-моему, спасло только то, что все шаги были исполнены четко, все линии в принципе выдержаны, попадание в музыку безукоризненное – недаром же я слушала это танго днем и ночью, не выключая! Но идея постановки оказалась близка только этому мужику в песочного цвета костюме… Он вышел за мной после выступления и, взяв за локоть, тихо спросил:

– Я не ошибся?

– В смысле? – У меня все ухнуло вниз – еще не хватало разговоров…

– Я не мог видеть вас в клубе?

В этом закрытом клубе как раз и проходили вечеринки фотографической тусовки, но как этот дядя мог меня там видеть?


– Возможно. И?..

– Н-нет, просто… это так неожиданно… вы ведь были с Константином, да?

О, черт! Ну почему ты такой популярный?

– Да.

– Вы знаете, я так восхищаюсь его работами! – с жаром начинает мужичок, не выпуская моей руки. – Он просто потрясающий мастер, так подать женское тело…

Да, и все бы ничего, если бы оно не было моим, потому что сейчас я себя чувствую так, словно стою перед ним абсолютно голая. Черт возьми… И еще один вопросик: а где он мог видеть фотографии Кости? И вот здесь меня ждал такой сюрприз, что я едва удержалась на ногах. Мужичок полез в карман пиджака, достал бумажник, а оттуда – мою фотографию в красном латексном костюме. Самое ужасное заключалось даже не в том, что снимок был относительно свежий, а в том, что на нем было видно мое лицо. Я смотрела в объектив, закусив от напряжения нижнюю губу – поза оказалась тяжелой и неудобной. Сволочь Костя!

Пока я боролась с желанием вырвать снимок и убежать, до меня донеслись, как сквозь вату, слова:

– …был в его фотостудии, потрясающее место – такой пентхаус с видом на реку, совершенно сумасшедший пейзаж – и все стены в фотографиях. Собственно, я хотел заказать ему фотографию жены, но Костя сказал, что работает только с обнаженной натурой…

Ух ты, какой разборчивый-то – старую тетку, значит, снимать не захотел, ему молоденьких подавай или с фигурой! Значит, помимо квартиры, еще и студия была… Отлично!

– К сожалению, вынужден вас оставить – там все-таки обсуждение, – заторопился мужичок и сунул мне в руку визитку. – Вот… на всякий случай, вдруг пригодится… а вас, кстати, как зовут – я запамятовал?


– Лори, – ухмыляюсь я вымученно, и он, кивнув, исчезает за дверью.

Внутри все клокочет: да как он мог скрыть от меня такое, а? Аренда пентхауса на набережной стоит не пять копеек, и при зарплате Кости это просто непозволительная роскошь. Это может означать только одно – то, что туда Костя водит других телок, с которых берет деньги. О-па, а я ревную, оказывается… вот это новость, и не особо приятная и желанная, кстати…

Славка, разгоряченный критикой и отличной оценкой, пригласил меня в кафе – отметить. И я, злая и оскорбленная разговором с экзаменатором и собственными мыслями, согласилась.

Ничего умнее, чем напиться, я придумать не смогла. Глотала коньяк, чувствуя, как он сжигает все внутри меня, оставляя обугленную душу. Все мужики – предатели. И вот этот молодой барашек тоже станет таким, когда чуть повзрослеет. Да, станет – я уверена… Как можно говорить «люблю» и потом вот так подло, низко?.. За что?! Отомстил!

Спустя месяц Косте предложили персональную выставку в крупнейшем выставочном зале города – постарался-таки «олигарх», которому мы так и не сделали календарь. Я узнала об этом от приятельницы, сохранившейся чудом со времен фотофорума. Она-то и написала мне, думая, что мы с Костей по-прежнему вместе.

Меня охватила паника: на мои фотографии будет пялиться добрая половина населения города?! Зная Костю, я не сомневалась, что он выставит фотографии и с лицом, и вот тогда мне точно конец. И пожаловаться некому – Джер пропал с того самого дня, как увез от моей квартиры Костю. Я расценила это как конец отношений и не стала звонить ему сама. А вот теперь он бы мне очень пригодился, хотя бы его совет…

Я ждала открытия выставки с таким ужасом, с каким, наверное, приговоренный к казни ждет исполнения приговора. Каждый день, каждую минуту… Так страшно ждать, оказывается! Мне казалось, что непременно произойдет что-то ужасное, меня кто-то узнает, расскажет мужу… Да и сам Сашка может случайно что-то увидеть. У меня было ощущение, что я живу – вернее, доживаю – последние дни. Неотвратимость катастрофы…


Открытие выставки показали в местных новостях, я от напряжения вся вытянулась в струну перед экраном и с замирающим сердцем смотрела на то, как скользит камера оператора по огромным черно-белым фотографиям с моим изображением. Вот и Костя с довольным лицом отвечает на вопросы журналиста и вдруг улыбается в камеру и произносит:

– Я бы хотел сказать огромное спасибо своей модели, с которой меня очень многое связывает. Спасибо тебе за все, Лори…

И я плачу… плачу так горько, как будто что-то потеряла, что-то такое, без чего теперь уже не смогу жить. У меня ощущение, словно какой-то кусок души сейчас умер, нечто только мое личное вдруг оказалось достоянием общественности. Да, мне нечего стыдиться – никто никогда не узнает, кто я… Но то, что сопровождало эти съемки, больше никогда не повторится. Никогда – потому что ты напрасно назвал меня этим чужим именем. И я понимаю, что моя миссия рядом с тобой закончена – ты получил все, что хотел, я тебе помогла – теперь я свободна, никаких обязательств, никаких связей. Что-то лопнуло, оборвалось… и от этого мне сейчас так больно.

Красный… красный, Костя – пора заканчивать…

Я долго сидела в темной комнате, выключив телевизор, и читала найденные где-то в Сети строчки:

Прощаясь, надо уходить,

Не оставляя слов бездушных,

Но памяти тугую нить

Единственную рвать не нужно.

Будь благодарен мне и рад,

Что вновь вернулся твой покой.

Не стоит звать меня назад —


Лишь сердце отравлю тоской.

Иди по жизни налегке,

И мой игрушечный огонь,

Что полыхал в твоей руке,

Не будет больше жечь ладонь[1].

Стихи удивительно ложились на мое настроение. Костя должен быть счастлив, что мы больше не вместе. Он теперь свободен от меня и может делать то, что хочет. И недостатка в моделях у него тоже не будет, потому что после такой рекламы они в очередь выстроятся. Но почему мне тогда так больно? Почему, если все это вызывало у меня отвращение? Должно бы вроде как стать легче, а вот нет…

Эта разговаривала. Постоянно говорила, даже когда он зажал ей рот ладонью в кожаной перчатке, продолжала что-то мычать. Это страшно раздражало, хотелось сжать пальцы на ее шее и сдавить так, чтобы ничего, кроме хрипа, не вырывалось из полуоткрытых губ. Но он вовремя опомнился – так можно и задушить, а это в его планы не вписывалось. Она должна жить – как и остальные. Жить и помнить о нем. Всегда помнить. Она бормотала что-то о муже. Муж… ну, что ж – не повезло мужику. Но его не очень волновали ее семейные проблемы. Главное – получить то, ради чего он приволок ее сюда, в этот сквер. Длинные черные волосы разметались по земле, запутались в траве и корнях кустарника. Как змеи… Наконец вместо бормотания с ее губ сорвался протяжный стон боли, и это стало высшим наслаждением. Он снова победил, снова заставил кого-то делать то, что нужно ему. Вот оно, истинное удовольствие…

Лето оказалось невыносимо жарким, даже несмотря на частые дожди. А мне на фоне лечения окружающая действительность казалась адом. Дни, которые я вынужденно проводила в больнице, тянулись одним сплошным душным кошмаром. Оказываясь к вечеру дома, я сразу падала в ванну и лежала там до тех пор, пока кожа не начинала сморщиваться от воды.


Сашка пытался как-то облегчить мое состояние, но что он мог? Только привозить фрукты и часами сидеть возле меня. Я совсем забросила клуб, свалив все дела на тренеров и даже не интересуясь, как там вообще все обстоит. Когда позвонил Митяй и сказал, что ученицы собираются устроить большую вечеринку по поводу удачно прошедшего турнира, я отказалась присутствовать. Он понял и не обиделся – знал, что я болею. Наверное, мне стоило сделать усилие и пойти, но сил совершенно не было.

И именно в этот момент появился Джер. Появился в буквальном смысле – приехал ко мне днем так, словно никуда не исчезал.

Я открыла ему, еле держась на ногах от духоты и дурноты, и он, увидев мое зеленое лицо, мгновенно отреагировал:

– Лори… что с тобой, детка?

– Я лягу, – вместо ответа пробормотала я и ушла в спальню, предоставив ему право либо последовать за мной, либо уйти.

Уйти Джер не мог. Он вошел в спальню, бросил взгляд на прикроватную тумбочку, где в огромном количестве красовались аптечные пузырьки и блистеры с таблетками, и догадался о причине моего поведения.

– Что, все так плохо?

– Уже нет.

– Почему же ты не позвонила мне?

– Ты не врач. И потом…

Я запнулась, не решаясь напомнить ему, на каком моменте мы перестали общаться. Но Джер все понял и сам, взял мою руку, погладил пальцами исколотую вену на локтевом сгибе:

– Я не подумал… Лори, прости. Я не должен был сомневаться в тебе.

– Давай не будем ворошить…


– Конечно, как скажешь.

– Ты надолго приехал?

– Насовсем.

Он сказал это так просто, что у меня перехватило дыхание.

– То есть?

– Я переехал сюда, Лори, купил квартиру, уже почти обустроился.

– Но… зачем?

– Хотел быть ближе к тебе.

Я заплакала. Почему-то эти его слова вызвали у меня такую острую боль внутри, словно он меня ударил. Я понимаю, зачем он сделал это, верю, что не соврал, сказал правду. Но почему-то внутри не чувствую радости. Наверное, сейчас не очень подходящий момент для этого.

Джер выглядел слегка обескураженным. Как все сильные люди, он не мог понять вот таких перепадов в настроении: только что я была нормальная, и вот уже реву в три ручья без видимой причины. А ему, разумеется, нужна конкретная причина, чтобы начать ее решать, а не вести неконструктивные циклические разговоры ни о чем.




<< предыдущая страница   следующая страница >>