prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 32 33

Марк Хелприн

Рукопись, найденная в чемодане




Аннотация



Впервые на русском – роман от прославленного автора «Зимней сказки», краеугольного камня нью-йоркского магического реализма. Престарелый рассказчик пишет свою рукопись в бразильских джунглях и складывает ее, страницу за страницей, в термито-непроницаемый чемодан. Задачу он перед собой поставил воистину грандиозную: поведать своему сыну о том, что привело его в Бразилию – после детства, проведенного под Нью-Йорком в долине Гудзона, и юности – в швейцарской лечебнице для душевнобольных, после учебы в Гарварде, после службы летчиком-истребителем во Вторую мировую войну, после десятилетий успешного обогащения в банке на Уолл-стрит, после множества невероятных эскапад и одной великой любви…

Марк Хелприн

Рукопись, найденная в чемодане



Хуану Вальдесу
Обходами находим нужный ход.

У. Шекспир. Гамлет. Акт II, сцена 1

И не говорите мне о бразильцах!



Зовите меня Оскар Прогрессо. Если на то пошло, зовите меня как хотите. Оскар Прогрессо – просто очередной псевдоним, я его сам придумал. Мне часто приходилось менять имена. Называли меня и Малыш Супин, и Эуклид Вишневец, и Тугодум Франклин. Теперь мне и самому не вспомнить своего настоящего имени – слишком много воды утекло. Моя жизнь – как большой белый пароход, теряет очертания в непроглядной морской тьме, и я остаюсь один, в тишине своего опустевшего дома. Что ж, ничего не поделаешь – всему своя пора, но еще можно хлопнуть стаканчик.

Я расскажу вам историю моих неудач, которые обернулись победой, и историю моих побед, сильно смахивающих на сокрушительные поражения. Моя жизнь, как бы запутанна она ни казалась со стороны, была все-таки моей жизнью, и я помню ее от начала до конца.

Представьте, что вы остались наедине с собой. Отбросьте пустые мечты, упования, тщеславие, суету. Не принимайте в расчет свой банковский счет. Все равно деньги в банке – абстракция, вы их в глаза не видели! Распрощайтесь с «уютным мирком», основанным на здравом смысле. Что в итоге? Вы остаетесь один на один с собственным телом. Даже если сегодня вы здоровы как бык, с годами оно начнет сдавать и на исходе лет непременно предаст вас, оставив ни с чем. Время-то капает. Всех нас ждет сокрушенная память!


Выбегайте спозаранку на спортивные пробежки, отжимайтесь до упаду, делайте стойку на одной руке – вы и глазом моргнуть не успеете, как начнете ползать боком, словно жук, чудом уцелевший под каблуком. Я сам еле передвигаю ноги, но каждый день отправляюсь на прогулку в парк Да Сидад и, вскарабкавшись на зеленые террасы, наслаждаюсь заоблачной высотой и открывшимся видом на море.

Жители Нитероя считают меня любителем горных прогулок, и они правы. Я прихожу сюда, чтобы ощутить дуновение океанского бриза и вообразить на мгновение, что я, как в детстве, стою на вершине холма и северный холодный ветер заставляет слезиться глаза, способные охватить пространство в две с лишним сотни хрустально-прозрачных миль. Было это на Гудзоне, к северу от Нью-Йорка; там всюду холмы и снег. С детства умственное мое развитие напрямую зависело от ходьбы, во время которой я мог вдумчиво созерцать открывающиеся пейзажи. Я каждый день взбираюсь на эту кручу еще и затем, чтобы иметь возможность оглянуться на Рио, величественный муравейник по ту сторону залива, а заодно вспомнить о своей жизни в этом городе.

Годы моей жизни, отданные северу и югу, горячему и холодному климату, кажутся идеально сбалансированными и одинаково несостоятельными. Частенько я недоумеваю, к чему мне было так уж напрягаться, если все сводилось к тому, чтобы добраться до этого места; однако, полагаю, волевое усилие благотворно само по себе. Даже сейчас, из последних сил вскарабкавшись на эту высоту, я ощущаю умиротворение, будто кто нежно поглаживает мой лоб.

Слыхали, что при эякуляции сперматозоид мчится со свистом, равносильным тому, как если бы вас самих смыли в канализацию со скоростью 34 000 миль в час? Возможно, это первоначальное ощущение запредельной скорости на крутом вираже не проходит бесследно: «Ярись, ярись – как быстро свет иссяк…» – ибо, согласно законам физики, жидкость в трубе имеет разную скорость: в центре она движется быстрее, чем по краям. Результирующие силы сносят все на своем пути, а пухленькая яйцеклетка с закрытыми глазами терпеливо ждет, когда обезумевший от гонки сперматозоид вломится в нее со всеми потрохами.


Мы ведем борьбу за жизнь с рождения и даже еще не успев родиться. Наша воля – как липкий язычок лягушки, в любую минуту готовый влепить по зазевавшейся мухе. Когда вы спите, внутри вашего мозга заполняются топливные баки, укладывается взрывчатка, составляются новые схемы и кружится танцевальный марафон. Даже кротких священников искушения одолевают с не меньшим жаром, чем их паству.

Это и является причиной того, что я перебрался в Нитерой. Другая причина моего переезда состоит в том, что здесь они с меньшей вероятностью смогут разыскать и убить меня. За много лет я пришел к выводу, что жизнь моя может оборваться в любое мгновение. Это, к примеру, могло случиться на той лестнице в Сан-Терезе, когда в меня стреляли из крохотного пистолета и ранили в плечо.

…Никого не видно. Миниатюрный пистолетик издает звук не громче щелчка зажигалки.

– Вы не застрелите Марлиз? – спрашиваю я.

Убийцы следили за мной. Им все известно.

– Это та…

– Рыженькая девица.

– Крашеная ирландская сучка, – поясняет один из них.

– Нет, она родом из Рио.

– Из Рио? – переспрашивает он.

– Ну да.

– Я не стану стрелять в женщину.

– Она беременна.

– От тебя?

– Нет.

– Сочувствую, парень, – говорит он.

Я пожимаю одним плечом, тем, которое не ранено. Они слышат вой полицейской сирены и, хотя он раздается где-то очень далеко, убегают сломя голову.

Профессиональные убийцы обожают крошечные пистолеты калибра 0,12 – с таким впору охотиться на хомячков. Но кто знает, может, они в следующий раз будут экипированы «Магнумом-автомат 44». Я видел такой в оружейном магазине в Сан-Паулу, где покупал свой «Вальтер P-88». Чтобы раздобыть его, мне пятерым пришлось дать на лапу. Теперь я с ним не расстаюсь, хотя, по правде сказать, когда я его таскаю с собой, у меня спина побаливает – очень уж он тяжелый. Но я не хочу схлопотать еще одну пулю, пусть даже из мелкашки, и, как только они появятся, сам всех их прихлопну.


Еще одну из причин того, что я перебрался в Нитерой, я бы сформулировал так: если они меня не обнаружат, они не будут в меня стрелять, а если они не будут в меня стрелять, мне не придется стрелять в ответ. Я заплатил двум десяткам человек – торговцу газетами, своему парикмахеру, домохозяину, даже полицейским, чтобы они говорили всем, будто я скоропостижно скончался. Единственной проблемой остается Морская академия, где я бываю три дня в неделю. Хотя теперь я пересекаю залив на лодке и появляюсь каждый раз с неожиданной стороны, некоторый риск все же остается. Я прожил здесь так долго, что любому, кто захочет меня найти, это удастся.

Я мог бы перебраться в глубь материка, а то и выше или ниже по побережью. С помощью взяток можно было бы затеряться в одном из спокойных городков Уругвая, но тогда я оказался бы разлучен со слишком многим из того, благодаря чему во мне еще теплится жизнь: с городом, Морской академией, с Марлиз, со сладкой горечью воспоминаний и с Фунио.

Морская академия расположена на полуострове, который одно время служил центром французских антарктических исследований. Французы полагали, что Рио-де-Жанейро находится достаточно близко к Антарктике, оттого, наверное, что Южное полушарие перевернуто вверх тормашками. Людям трудно бывает избавиться от превратных географических представлений, бытующих по другую сторону от экватора, если только они сами не родились в здешних краях.

В Морской академии полно юных кадетов, щеголяющих в мешковатой форме. Оторванные от своих «перевернутых» корней, они принуждены изучать тактику, баллистику, историю мореплавания, электронику и, разумеется, английский, который преподаю им я.

Если вам не довелось родиться в семье бразильского адмирала, вы, вероятно, до сих пор не подозревали о том, что у Бразилии есть флот. Даже сейчас вы можете недоумевать, зачем он ей нужен.

Представьте себе обычную географическую карту. Обратите внимание на длинную береговую линию Бразилии, испещренную городами – некоторые из них огромны даже в глазах безучастного далекого мира – так же часто, как терраса прибрежного ресторана – фонарями. Потом взгляните, каким образом Бразилия связана с остальным континентом. Она отрезана от основных городов Южной Америки – Буэнос-Айреса, Сантьяго, Каракаса – стеной джунглей, реками, горами и дорогами, конец которых теряется в первозданной сельве. Бразилия, по сути, являет собой остров, а острову необходим флот.


Зачем? Это сложный вопрос, но я на него отвечу: экономика острова такова, что быстро может быть разрушена морской блокадой. Вы можете предположить, что перед бразильским флотом стоит задача противостояния подводным лодкам. Что ж, так оно и есть. Единственный на флоте авианосец, – Бразилия входит в число немногих стран, располагающих авианосцами, – «Минаш Гераиш», предназначен для охоты за субмаринами. И семь подводных лодок, входящих в бразильский флот, тоже относящиеся к типу охотников, нацелены в первую очередь на выслеживание и уничтожение других подводных лодок. Между нами говоря, на флоте планируют построить три атомные субмарины, чтобы обрести больший радиус действия и возможность дольше нести боевое дежурство в Южной Атлантике, и уже запустили экспериментальный реактор в Сан-Паулу. Это военная тайна, которую я случайно подслушал в кафетерии, но правдивость этих сведений подтверждается другими фактами, например, тем, что многие бывшие мои студенты стали теперь физиками-атомщиками и время от времени присылают мне открытки из мест, значительно удаленных от побережья.

Эту тайну можно было бы продать аргентинской разведке, но я предан Бразилии, а кроме того, в жизни моей хватало наемных убийц и мне совсем не улыбается, чтобы еще и бразильские секретные службы охотились за мною в Нитерое.

В бразильский флот входят пятнадцать десантных и патрульных судов. Патрульные катера используются против подводных лодок, а суда-амфибии предназначены, полагаю, для захвата вражеских плацдармов, если таковые объявятся на бразильской территории, и для подавления восстаний. Есть еще множество исследовательских кораблей для изучения необычайно сложного подводного рельефа и составления трехмерной карты морского дна. Есть плавучие базы для подлодок, танкеры и баржи.

Студенты мои живут в вечном страхе, что их отправят в Мато-Гроссо, служить на «Парнаибе». Девяносто несчастный: моряков бразильского флота непрерывно тянут лямку на этом речном мониторе-землечерпалке, построенном в 1937 году. Юным кадетам корабль представляется столь древним, что их охватывает ужас при одном его упоминании. Хотя я так и не решился им об этом рассказать, но в том году, когда строили «Парнаибу», мне было столько же лет, сколько Христу, когда его распяли.


Но «Парнаиба» бледнеет в сравнении с «Капитаном Кабралом», парагвайским патрульным кораблем, который был построен в 1907 году и ныне курсирует в верховьях Параны. Однако честь быть старейшиной парагвайского флота принадлежит не ему, а «Президенту Стресснеру», речному транспорту, спущенному на воду в 1900-м, еще до моего рождения. В отличие от меня, он просто развалина.

Наши кадеты хотели было сделать карнавальную платформу и усадить на нее «Президента Стресснера» в инвалидном кресле, но их проект отвергли из-за того, что это неизбежно спровоцировало бы дипломатический инцидент. Кроме того, кому какое дело до парагвайского флота? Кто вообще знает, что у Парагвая есть флот? Студенты согласились, что это абсурд, но тут же заявили, что как раз веселый абсурд и позволяет выразить суть карнавального духа.

Лично я карнавал не люблю. Я знаю, что он собой представляет: пышное зрелище, в котором огромные скопища смертных демонстрируют пред Создателем неотвратимость увядания собственной плоти. И все это довольно печально. Будучи северянином, я испытываю отвращение ко всем карнавальным ритуалам, но, в отличие от тех идиотов, что прилетают сюда в поисках легкого секса, знаю, что карнавал предназначен совсем не для этого. Участники карнавала пытаются найти утешение в грандиозной оргии публичного покаяния. Для меня такое смирение чрезмерно, поэтому я ничего подобного себе и не позволяю.

Кадетам кажется, что они обожают карнавал. Им все это действо представляется коктейлем из секса и танцев, а все потому, что у них нет времени подумать хорошенько ни о сексе, ни о смысле танца – тех двух предметах, о которых мне, в моем-то возрасте, размышлять уже бесполезно.

Какое же это испытание для их невыспавшихся пустых голов – вставать в пять утра, когда половина Рио еще полеживает себе в постельках! И сразу же вспоминать, что предстоят военные дисциплины, изучение языков германской группы, тренировки, прыжки и занятия боксом, покуда на тебе живого места не останется. Утро они начинают с кофе, крекеров и ломтика сыра. Затем, пока я засветло отправляюсь на работу, сталкиваясь нос к носу с гуляками, возвращающимися из Рио в Нитерой, они делают зарядку. По прибытии я тут же включаю кондиционер и щелкаю по столу линейкой.


Меня не перестает бесить, что от каждого из них воняет кофе. Они не понимают, какое зло таится в кофе, как он ужасен – и во что они превратятся, если будут его пить. Рты их раскрываются в изумлении и страхе, в то время как мое лицо заостряется от гнева и я начинаю гонять их через такие лингвистические головоломки, после которых даже лазанье по канату представляется им чем-то вроде отдыха на кушетке.

Марлиз советует мне не думать о кофе. Говорит, что мне просто не следует о нем вспоминать, что я не в состоянии изменить мир. В самом деле, бывший команданте отвел меня как-то раз в сторонку и заявил, что если я еще когда-нибудь затрону этот предмет или буду угрожать инструкторам или кадетам, которые пьют кофе, то меня уволят. Сам я могу не пить кофе, сказал он, но у меня нет права не давать его пить другим. В конце концов, это Бразилия, и кто я такой, чтобы запрещать личному составу бразильского флота такое невинное удовольствие, как чашка кофе?

– Никакое это не удовольствие, – огрызнулся я. – Это грех. Эликсир Сатаны. Это грязно, это вредно, это наркотик.

Продолжать я не стал, хотя и мог бы. Я сдержался, потому что понимал, что это бесполезно. Я потупился и принял угрюмо-обреченный вид психопата, учуявшего запах варящегося кофе. Так что он мне сказал:

– Слушайте. Вся артиллерийская мощь бразильского флота будет направлена на вас, если вы не прекратите опрокидывать кофеварки и бить стюардов по рукам. Я говорю это серьезно. Оставьте нас в покое.

В Нитерой я перебрался еще и потому, что с кофе здесь сталкиваешься реже, чем в Рио. Он, конечно, повсеместен и здесь, но в Нитерое всего чуть меньше, чем там. Кроме того, здесь встречаются открытые пространства, да и плотность населения ниже, чем, скажем, в Ипанеме. Здесь мне не приходится следовать тщательно разработанным маршрутом, переходя то на одну, то на другую сторону улицы, подобно городскому сумасшедшему. А иных путей вовсе избегать, чтобы не проходить у витрин эспрессо-баров, с вентиляцией, выходящей на улицу, мимо заведений, где обжаривают зерна, или других притонов кофейных поклонников, прихвостней, шушеры и шестерок. В Нитерое можно вдыхать запах морского бриза без каких-либо примесей: ни тебе лосьона для загара, ни кофейной вони. Вы, может, думаете, что у кофеина нет запаха? Спросите у первой встречной уличной собаки. Имейте в виду, однако, что собаки здесь понимают только по-португальски.

Португальский язык великолепен – он чувствен и забавен. Великие поэты добивались того, что он звучал как колдовская музыка; что же до повседневного, стертого и вульгарного языка, то он как нельзя лучше подходит к несуразной жизни современного города. Впрочем, перегибая по части юмора, он настолько же отстает в отношении ясности понятий. По сравнению с английским это просто детский лепет.



следующая страница >>