prosdo.ru
добавить свой файл
1
История №1


Мне 16 лет. Я провожу лето между десятым и одиннадцатым классами как положено. А значит, у бабушки. В Тульской области, в поселке городского типа Одоев. Тогда я еще не знала, что это был последний год трепетной и беззаветной любви к Одоеву. Но в то лето все дышало нежностью, травами, поцелуями, цветами. Вся жизнь передо мной, она пьянит, как первый глоток «балтики тройки» или/и затяжка «синим элэмом». У меня маленький лаковый рюкзак за спиной, туфли на платформе и черные гетры. У меня две лучшие подруги. Оля и Маша. Оля (а по-тульски «ОльКа»)
- местная. Яркая, дерзкая, 17-летняя, «трудный подросток», крашеная рыжая, зеленоглазая, красивая какой-то особенной красотой. Учится она плохо, вечно попадает в какие-то истории, ругается с домашними постоянно, а так как живет «под нами», я - этому невольный свидетель. Маше, как и мне 16, она рассудительная, строгая, смуглая, опрятная девочка из хорошей семьи, приезжающей на летние каникулы в Одоев из столицы Литвы, города Вильнюса.

9 августа, лето на исходе, суббота, и мы втроем по традиции идем на одоевскую дискотеку. При дискотеке есть бар. В те времена бары не имели особых требований к посетителям, поэтому мы спокойно садимся за столик и заказываем вина. У посетителей тоже не было к барам особых требований, поэтому к нам подсаживают еще двух, совершенно незнакомых девушек. Оказалось, что зовут их Марина и Надя. Марина взрослая совсем, ей 24, статная, красивая, в очках, с пышными волосами. А Надя худенькая, бледная, прозрачная блондинка, ей 19 лет. Мы познакомились, разговорились, выпили на пятерых одну бутылку вина (кому-то впоследствии это покажется крайне важно). Девчонки оказались, как и мы с Машкой, приезжими, в одоевский «свет» выходят редко, почти никого не знают. Между нами пятерыми сразу заискрилась какая-то симпатия.

Мы вышли из бара вместе, немного посидели «на памятнике». В каждом городе ведь есть памятник Ленину на площади и по ночам на нем принято сидеть. Мы долго разговаривали, пели песни почему-то. В общем, договорились остаток лета дружить и даже что-то запланировали на завтра. Было около 2-х часов ночи, когда мы решили расходиться по домам. Марина и Надя жили совершенно, ну совсем, в другой стороне, но вызвались нас проводить (это второй важный факт в этой истории). Мы впятером вышли на центральную улицу, единственную в это время суток худо-бедно освещенную. Следует отметить, что по тротуарам Одоева по ночам ходить не принято. Он (кстати, до сих пор) представляет собой узкую, щербатую дорожку, продвигаться по ней нужно, крадучись, в кромешной темноте. Кто же знал, что порой в жизни красться необходимо…


Так вот. Идем мы по обочине дороги в крайне благостном расположении духа. Если мне не изменяет память, трое – впереди, двое (одна из них я) - сзади. И тут я что-то оборачиваюсь и вижу горящие сильно вдалеке автомобильные фары.

-«Девчонки, - говорю я, - машина вроде едет». Все, это я отлично помню, делают дежурный шаг влево, прижимаясь плотнее к бордюру.

И в эту же секунду я чувствую шлепок. Легкий такой шлепок справа. И дальше тишина, не знаю почему, но мне до сих пор кажется, что я ничего особенного больше не слышала и не ощущала. Неизвестно, сколько времени прошло, и прошло ли вообще, но я обнаруживаю себя стоящей посередине дороги…

Напротив меня метров через пять стоит серая «девятка» с искореженным передним бампером. Из-за руля «девятки» вылезает человек с дикими глазами и окровавленным лбом, смотрит на меня и недоуменно так произносит: «Ну, что ты стоишь?? Давай, поднимай их!». В Одоеве все друг друга знают. И в человеке я узнаю Сашу Коновалова, мелкого одоевского бизнесмена и бандита, что, по сути, в те времена было синонимами. Кутила, завидный жених, крутой парень. Всё сказав, Саша шатко направляется в сторону стоящей неподалеку уличной колонки – умыться. Саша сильно пьян.

«Поднимай их»…

Я остаюсь на дороге шарить глазами под тусклым фонарем. Первой я вижу Машку. Она лежит в неестественной позе на животе, плашмя. Ее плотный светлый пиджак разорван до мяса на спине, обнажившаяся спина, лицо, руки, всё в ранах, ссадинах. Пыль, грязь, всё в крови. Она не шевелится и, кажется, не дышит. Рядом лежит ее вывернутая сумка. Разбросанные предметы – помады, ключи, туфли, кошелек. Забегая вперед, скажу, что именно Маша в тот момент почему-то показалась мне… как бы это сказать…самой страшной, самой тяжелой на той дороге.

Далее я вижу Надю. Она спокойна. Абсолютно чистое и свежее лицо, руки сложены аккуратно. Ноги вдоль, в туфлях, но лодыжка левой резко вывернута наружу, как сломанная ветром ветка. На лодыжке рана, из раны торчит острым краем белая кость. На разметавшихся светлых волосах, кажется, совсем немного крови, но прямо под головой я замечаю плоскую, неестественно красную подушку. По ней как будто рассыпаны какие-то мелкие неровные белые бусины…Я наклоняюсь. Это черепная крошка. Глаза Нади широко открыты и удивленно смотрят в черное небо.


Марину я нашла в придорожных кустах. Она вся чистая, одежда цела, на теле ни единой царапины. Только почему-то она очень тяжело и надрывно дышит. Она вся звенит изнутри. Я зову ее, но не прикасаюсь. Как-то инстинктивно я понимаю, что могу навредить. Но меня безумно успокаивает, что Марина звучит…

Оли нигде нет.

Возвращается чисто умытый Коновалов. Я начинаю орать матом, бросаться на него и выть. Так по-животному я буду выть еще раз через несколько дней. А больше никогда. Я вообще не знала, что я так умею.

Из окрестных домов сбегаются разбуженные одоевцы. «Детка, детка моя» - причитает, глядя на меня, какая-то женщина в домашнем ситцевом халате.

Приезжает милиция. Около пяти человек. В глазах самого молоденького парня в наряде читается ужас. По дороге на меня быстро движется красный свитер. Он берет в охапку. Я утыкаюсь носом в шерсть и рыдаю. Это Мишка, просто наш общий приятель, совершенно случайно оказавшийся неподалеку. Затем приезжает скорая помощь, из нее вываливаются квёлые сонные врачи.

Олю находят под задним колесом машины. Вытаскивают, трогают пульс. Женщины из скорой долго спорят «закатывать или рвать» рукав водолазки, чтобы поставить укол. В Одоеве к вещам относятся крайне бережливо, за них же «уплочено». Что с Олей, мне меньше всего понятно.

«Тяжелая» - перешептываются врачи.

«А эта, похоже, всё» - бросает другой белый халат, показывая глазами на Надю…

В карете скорой помощи имеются одни носилки. На них решено положить Олю. Надю и Марину неуклюже, как скарб, грузят на клетчатые больничные одеяла. Александра Коновалова под руки ведут в милицейский «бобик».

Кого-то послали за Олькиной мамой. Меня же взрослые делегируют звонить Машкиным, а заодно и моим родственникам. Я в чужой квартире, мелко стучат зубы. Я кручу диск старого телефонного аппарата. Трубку берет мама. «Мам, мы в аварию попали, только не волнуйся, я жива». Слышу, как мама с шумом сползает по стене, молчит, всхлипывает и тяжело дышит.


По другому номеру трубку берет Машкина бабушка, я кривым, нарочито будничным тоном приглашаю к телефону деда. Дед по-мужски сдержанно слушает меня. Выезжает.

Я опять на дороге. А здесь, оказывается, Машка встала…
Вся в крови, моя девочка, плетью болтается сломанная рука. Она совсем ничего не помнит, она виснет на мне, ноет, как зомби каждую секунду спрашивает, где мы и что произошло. Ее запихивают в чью-то машину и везут в больницу.

На чем ехала в больницу я, не помню. Голова на плече Мишки Гришина, сидим и держимся за руки в гулком, пахнущем лекарствами коридоре. Машка отошла от болевого шока, и вдруг выяснилось, что сама ходить она не может. Мимо нас ее проносят сидящей на стуле в палату. Там ее немедленно рвет. «Пили, вот и попали» - потом скажет бдительная, убирающая за Машкой санитарка. Ее показания породят среди одоевских кумушек альтернативную версию произошедшего: «Четверо пьяных девок шарахались по дороге, не давали машинам проехать, что еще делать оставалось…А Лисаева внучка (в Одоеве я более известна так) не пила, вот ее и не задавили». Я не шучу, такая версия реально была…

Светает. Мы с Мишкой продолжаем наше скорбное дежурство.

- Одна девочка умерла, - сообщает пожилой, с похмельными глазами врач, - ребят, помогите труп отнести до морга, санитары сменились, некому….

В голове бешено, я понимаю, что цинично и очень жестоко, стучится – «только не Ольга, только не Ольга…»

17-летний Мишка и еще какие-то бледные испуганные ребята спускают со второго этажа тело на носилках. Тело, как в самом ужасном фильме, накрыто простыней с пятнами крови. Это Надя.
Диагноз: несовместимая с жизнью черепно-мозговая травма.

Примерно через полчаса тот же врач возвращается:

- Вторая девочка умерла…

Боже, это не со мной. Я сквозь рыдания продолжаю повторять свое заклинание…

Умерла Марина.

Диагноз: разрыв внутренних органов, в том числе желудка и легких. Я последняя, кто слышал это молодое, задавленное дыхание.


Совсем утро. За мной приехала бабушка. Меня почему-то ведут пешком не домой, а к родственникам. Они живут ближе к больнице. Я ложусь в холодную чужую кровать и погружаюсь в бред.
Несколько раз я просыпалась и мне казалось, что на кресле у окна сидит Ольга, смотрит на меня и улыбается.

Я встала через несколько часов, на ватных ногах пошла в зал. В зале сидела моя мама.

Я никогда не забуду эти слова. Она просто сказала: «Маша, мужайся, Оля умерла…»

Р.S. Надю, Марину и Олю хоронили в один день. Надю только в какой-то деревне. Я до сих пор не знаю, где ее могила, кто она, откуда, и как ее фамилия. И мне за это очень стыдно. Но я хорошо помню тебя. Прости меня, Надя! Марину похоронили в свадебном платье, на одоевском кладбище. Ее фамилия Сорокина. У нее было очень красивое юное лицо, но на памятнике она выглядит гораздо старше. Моя Оля умерла от перелома основания черепа. Ее доставили в больницу живой, готовили к операции, даже сбрили рыжие волосы, к ней выехали тульские врачи. Они не успели. Мою лучшую подругу Олю Голдину хоронили в алом выпускном платье. Я выла, бросалась на могилу, орала, что в ее смерти виновата я, на меня шипели, оттаскивали. У своей мамы Оля была единственным ребенком. После таких моих заявлений на похоронах ее мама не общается со мной и не здоровается при встрече до сих пор…Я не вправе ее осуждать.

Машка несколько дней лежала в одоевской больнице. Мы приходили вычесывать из ее волос стекла, промывать и мазать зеленкой раны. Также как носить в морг умерших, заниматься уходом за живыми в той больнице было некому. У Машки все тело в ссадинах и гематомах, сотрясение мозга и сломана рука. Перелом очень сложный, ее возили в Тулу, оперировали и даже вставили какой-то железный штырь в предплечье. Позже в Вильнюсе консилиум врачей молча склонился над Машкой… В Туле в ее руку, как выяснилось, вставили не медицинский материал, началось заражение и рука подлежала ампутации. Но европейская медицина сотворила чудеса, руку спасли, правда, на ней сейчас огромный шрам, штырь извлекли и подарили Машке. На память.
После этого лета мы не виделись с Машкой 6 лет. А потом вдруг встретились, уже взрослые, и теперь внутренне не расстаемся, хотя и живем далеко друг от друга. Маша – моя названная сестра. Мы каждый год встречаемся в Одоеве и вдвоем ходим к Оле и Марине. Мы стоим рядом, молчим и все помним. А в этом году Машка вышла замуж.

Александр Коновалов, как показала экспертиза, за рулем находился в состоянии алкогольного и наркотического опьянения. По тормозному пути определили скорость движения его автомобиля. Она составляла 120 км. в час… Что произошло со мной? На этой скорости меня просто отбросило боковым зеркалом. Александра приговорили к 6 годам лишения свободы. Он выплатил по суду что-то порядка 200 долларов Машке, платил ли он семьям погибших, я не знаю. Вышел он через 4 года по амнистии. И в какое-то лето я увидела его за рулем новенького автомобиля. Проезжая мимо меня, он притормозил и смерил меня взглядом. Заинтересованно, по-мужски. Конечно же, он не узнал меня. Он просто хотел познакомиться…