prosdo.ru 1 2 ... 8 9

МУЖЕСТВО ТВОРИТЬ

очерк психологии творчества
Перевод с английского
Инициатива, Львов

Институт общегуманитарных исследований, Москва

2001

____________________________________--------
-Мэй Р.

Мужество творить: Очерк психологии творчества / Перевод с английского. — Львов: Инициатива; Москва: Институт общегуманитарных исследований, 2001 г. — 128 с. — (Серия "Psychologia Vera").

В своей книге известный психоаналитик и один из веду­щих представителей американской экзистенциальной школы анализирует сложный психологический механизм создания произведений искусства.
Ответственный редактор С. В. Плотников

Перевод с английского П. П. Максима

Редактор Л. М. Илюхина

Художник Петр Гилевич

ISBN 966-7172-12-0

ISBN 5-88230-040-1
© Издательство "Инициатива", 2001.

Перевод, оригинал-макет.

© Петр Гилевич, оформление серии, 2001

Содержание
Предисловие 3
I. Мужество творить 4

Что такое мужество 4

Физическое мужество 5

Нравственное мужество 5

Социальное мужество 6

Парадокс мужества 7

Мужество творчества 8
II. Природа творчества 14

Что такое творчество 16

Процесс творчества 16

Интенсивность встречи 18

Встреча как взаимосвязь с миром 20


  1. Творчество и бессознательное 23


IV. Творчество как встреча 33


  1. Терапевтическая роль дельфийского оракула 41



  1. Границы творчества 48

Ограничения и их ценность 48

Форма как ограничение творчества 50

Воображение и форма 51
VII. Желание формы 53
Приветствую тебя, жизнь!

Я ухожу, чтобы в миллионный раз


познать неподдельность опыта

и выковать в кузнице моей души

несотворенное сознание моего народа.

Джеймс Джойс
Предисловие

Всю жизнь меня волновал вопрос о природе творчества. Почему оригинальные идеи в науке и искусстве "выска­кивают" из бессознательного в то, а не иное мгновение? Како­ва связь между талантом и творческой деятельностью или между творчеством и смертью? Почему мы получаем удоволь­ствие, когда смотрим пантомиму или танец? Как удалось Гомеру облечь в поэтическую форму столь монументальное событие, как Троянская война, и сделать свою поэму этичес­ким руководством для всей греческой цивилизации?

Я задавал себе все эти вопросы не как посторонний, а как человек, который сам причастен к науке и искусству. Я задавал их себе из чистого любопытства, наблюдая, например, как художник, смешав два цвета, вдруг получает третий цвет. Благодаря какому уникальному свойству человек на мгно­венье отвлекся от убийственной эволюционной гонки для того, чтобы на скальных стенах пещеры Ласко или Альтамиры нарисовать прекрасных красно-коричневых оленей и бизонов, которые через столько лет продолжают вызывать у нас восхищение и трепет? На минуту предположим, что чувство красоты само по себе является путем к достижению истины. Предположим, что красота — этим словом пользуются физики, описывая свои открытия, — ключ к истинному пониманию реальности. Тогда, может быть, прав был Джойс, говоря, что художники создают "несотворенное сознание своего народа"?

На страницах этой книги я изложил некоторые свои размышления. Первоначально это был цикл моих лекций, прочитанных в различных университетах. Я всегда сомне­вался, стоит ли их публиковать, потому что они создают впечатление незавершенности: тайна творчества всегда остается неразгаданной. В конце концов я понял, что этой "незавершенности" нельзя избежать, поскольку она имма­нентна творческому процессу. Кроме того, многие из тех людей, которые слушали мои лекции, советовали мне их опубликовать.


Названием я обязан книге Пауля Тиллиха "Мужество быть", которому выражаю свою признательность и искрен­нюю благодарность. Но быть нельзя в пустоте. Наше бытие выражается в творчестве. Творчество — необходимый ре­зультат бытия. Творчество требует мужества. На этот факт редко обращают внимание при обсуждении проблемы творчества, а еще реже пишут об этом.

В завершение я хотел бы выразить благодарность тем своим друзьям, которые прочитали рукопись и с которыми мы обсудили ее в деталях и в целом. Это Эн Хайд, Магда Денес и Элинор Роберте.

Работа над этой книгой доставила мне необыкновенное удовольствие — ведь у меня была возможность еще раз поразмышлять над всеми содержащимися в ней вопросами. Надеюсь, что и читателям чтение этой книги доставит такое же удовольствие.

Холдернесс, Нью Гемпшир Ролло Мэй

I

МУЖЕСТВО ТВОРИТЬ

Мы живем в такое время, когда умирает старая эпоха, а новая еще не родилась. Это становится очевидным, если присмотреться к радикальным изменениям, проис­ходящим в сексуальных нравах, в институте брака, в модели семьи, в образовании, религии, технике и во многих других областях человеческой жизни. А за всем этим маячит угроза атомной катастрофы, которая хотя и отдалилась, но никуда не исчезла. Для того, чтобы сохранить восприимчивость в этом веке неопределенности, действительно требуется мужество.

Нам приходится выбирать. Если мы поддадимся панике и страху, ощущая, что основы нашей жизни рушатся, то, потрясенные потерей привычных точек опоры, мы будем вынуждены покориться охватившему нас параличу и апатией закамуфлировать недостаток собственной активности. При этом мы добровольно откажемся от шанса участвовать в формировании будущего. Мы потеряем существенное свой­ство человечества — возможность сознательно влиять на развитие общества. Тем самым мы капитулируем перед слепой машиной истории и потеряем шанс на создание в будущем эгалитарного и гуманного общества.


А может быть, перед лицом радикальных перемен мы Должны решиться на мужество непременно сохранить свою восприимчивость, сознание и ответственность? Может быть, нам все же следует хотя бы попытаться сознательно участвовать в создании нового общества? Надеюсь, что мы решимся поступить именно так, — и на этом убеждении основываются мои выводы.

Жизнь заставляет нас все время создавать что-то новое, вступать на ничейную землю, входить в лес, где нет прото­ренных тропинок, откуда до сих пор никто не возвращался, а значит, некому стать нашим проводником. Такое состояние экзистенциалисты называют страхом перед ничто. Жить будущим — значит совершить прыжок в неизвестное, а это требует определенного мужества, на которое решатся лишь немногие.

Что такое мужество

Понимаемое так мужество не является противопо­ложностью отчаянию, перед лицом которого мы нередко оказываемся — как и многие в нашей стране в последние десятилетия. Кьеркегор, Ницше, Камю, Сартр утверждали что мужество — это не отсутствие отчаяния, это, скорее, способность действовать вопреки отчаянию.

Мужество состоит не только в том, чтобы проявить настойчивость — ведь творить нам предстоит совместно с другими. Но если мы не выразим своих собственных аутен­тичных идей, если не вслушаемся в себя, то предадим самих себя — и свое сообщество, поскольку не сможем внести сво­его вклада в общее дело.

Мужество — в таком понимании — состоит в том, чтобы всю нашу заинтересованность направить в центр бытия, — в противном случае мы будем воспринимать себя как ничто. Внешняя апатия дает ощущение внутренней "пустоты", и если это состояние длится долго, оно перерождается в трусость. Поэтому наша заинтересованность должна касаться самой сути нашего бытия — иначе никакая сопричастность не будет для нас подлинной.

Более того, мужество не следует путать с лихостью. То, что считается мужеством, нередко оказывается просто фанфа­ронством, маскирующим бессознательный страх, и попыткой доказать свое бесстрашие — как это было у летчиков-смертников во время Второй мировой войны. В итоге такой смельчак позволяет убить себя или становится жертвой полицейской дубинки — что трудно считать адекватным способом доказательства мужественности.


Мужество — это не просто одно из достоинств наряду с другими ценными личностными качествами — такими, как любовь или верность. Мужество — это основа всех других добродетелей и ценностей и условие их проявления. Без мужества наша любовь тускнеет и превращается в обык­новенную зависимость. Без мужества наша верность пере­рождается в конформизм.

Английское слово courage (мужество) имеет одинако­вый корень с французским словом соеиr, обозначающим сердце. Точно так же, как сердце, качая кровь к рукам, ногам и мозгу, обеспечивает физиологию органов, мужество делает возможным существование душевных добродетелей. Без мужества другие наши добродетели отмирают и становятся бледными копиями.

Мужество необходимо человеку для того, чтобы состо­ялось его бытие и становление. Чтобы "я" стало реальностью, необходимы уважение к себе и вовлеченность в общий процесс. Этими качествами человек отличается от других творений природы. Желудь становится дубом благодаря естественным силам роста — никакого его участия при этом не требуется. Точно так же котенок становится котом — им руководит инстинкт. Для таких существ их природа и их бытие — одно и то же. Но человеческое существо становится действительно человеком только благодаря сознательному выбору и своему участию в нем. Человек приобретает значи­мость и достоинство путем множества ежедневно принима­емых решений. Принятие этих решений требует мужества. Вот почему П. Тиллих говорит об онтологическом мужестве: оно является условием нашей жизни.

Физическое мужество

Это наиболее простая и наиболее понятная разновид­ность мужества. В нашей культуре физическое мужество созывается с легендами о колонизации Запада. Нашими предками были герои-переселенцы, которые создали свои законы, которые выжили благодаря тому, что им удавалось выхватить оружие быстрее, чем их противникам, которые рассчитывали только на себя, которые справились с неиз­бежным одиночеством, живя в домах, удаленных от соседних не менее чем на двадцать миль.


Однако теперь ярко проявляется противоречивое насле­дие колонизации Запада. Тот вид мужества, которым так гордились наши предки, теперь не только утратил свою значи­мость, но и переродился в жестокость. В детстве я жил в небольшом городке на Среднем Западе. В то время господ­ствовало убеждение, что мальчишки должны драться между собой. Но наши матери думали иначе, поэтому мы сначала дрались в школе, а потом за то, что дрались в школе, дома получали взбучку. Трудно признать это хорошим методом формирования характера. Как психоаналитик я постоянно слышу о мужчинах, которые в детстве не умели быть жесто­кими и не научились подчинять себе других. И в результате они всю жизнь считают себя трусами.

Среди так называемых цивилизованных народов амери­канцы слывут наиболее жестокими. Количество убийств в нашей стране в три — десять раз превосходит количество убийств в странах Европы. Одной из существенных причин этого можно считать жестокость времен колонизации Запада, которую мы унаследовали.

Мы нуждаемся в новой разновидности физического мужества, которое, с одной стороны, не превращалось бы в безудержную жестокость, а с другой — не культивировало бы в нас идеала эгоцентрической власти над другими. Я предлагаю новую форму физического мужества: использовать тело не для развития мускулатуры, а для воспитания чувств. Это будет означать развитие способности слушать телом, "мыслить телом", как говорил Ницше. Это будет оценкой тела как объекта эмпатии, выражением собственного "я" как эстетической категории и неиссякаемого источника на­слаждения.

Такое понимание тела уже формируется в Америке под влиянием йоги, медитации, дзэн-буддизма и других восточ­ных учений и практик. В восточной традиции тело не осуждается, а обоснованно рассматривается как предмет гордости. Я предлагаю считать такое отношение к телу разно­видностью физического мужества, необходимого в новом обществе, к которому мы движемся.

Нравственное мужество

Другим видом мужества является мужество нравствен­ное. Лично и понаслышке я знаю многих людей, которые отличаются огромным нравственным мужеством, людей, испытывающих отвращение к насилию. Взять хотя бы Алек­сандра Солженицына, русского писателя, который проти­вопоставил себя могуществу советской бюрократии, проте­стуя против бесчеловечного, жестокого обращения с за­ключенными в советских лагерях. Его книги — это пример лучшей современной русской прозы, это громкий протест против физического, морального и духовного уничтожения людей. Нравственное мужество Солженицына тем более поразительно, что он не либерал, а русский националист. Солженицын символизирует собой утраченную в противоре­чивом современном мире ценность — способность уважать человеческое достоинство уже потому, что перед тобой человек, независимо от политических взглядов. Чем не персонаж романа Достоевского, "родом из старой России" (как говорит о нем Стенли Кунитс)? Солженицын твердит: "Охотно отдам жизнь, если это послужит правде".

Задержанный советской милицией, он оказался брошен­ным в тюрьму, где, как говорят, его раздели и поставили перед взводом для расстрела. Это была очередная попытка заставить его замолчать — патроны были холостыми. Солженицын выстоял и сейчас живет в Швейцарии, где продолжает играть роль назойливой мухи, направляя такую Же критику и в адрес других стран — например, Соединенных Штатов, где многие аспекты демократии явно нуждаются в кардинальном изменении. Пока есть люди с нравственным мужеством Солженицына, мы можем быть спокойны, что грозящий нам триумф "человека-робота" наступит не скоро. Мужество Солженицына — так же, как и отвага многих других людей с подобными нравственными качествами, — основано не на одной лишь дерзости, но и на сочувствии человеческому страданию, с которым он столкнулся в совет­ских лагерях. Очень знаменателен тот факт, что, как правило, источником такого нравственного мужества становится умение отождествить себя со страданиями других, что сви­детельствует о восприимчивости. Я испытываю искушение назвать это "мужеством постижения", ибо оно зависит от способности постигать, от умения позволить своему "я" видеть страдания других людей. Если мы восприимчивы ко злу, это вынуждает нас противостоять ему. Правда состоит в том, что мы не желаем ни во что вмешиваться, — больше того, мы даже не задаемся вопросом, прийти ли на помощь к тому, кого несправедливо притесняют. Тем самым мы блоки­руем свое восприятие, закрываем глаза на страдания других и перестаем ощущать эмпатию по отношению к тем, кто нуждается в помощи. Поэтому в наше время наиболее распро­страненная форма трусости скрывается за словами: "не хочу быть в это замешанным".


Социальное мужество

Третья разновидность мужества представляет собой противоположность вышеуказанной апатии. Я называю его социальным мужеством. Это мужество солидарности с дру-гими людьми, способность поступиться собственным "я" в надежде обрести нечто более важное: человеческую близость. Это мужество внести собственное "я" в качестве вклада в человеческий союз, что требует от каждого предельной искренности.

Человеческая близость требует мужества, поскольку неизбежно связана с риском. Невозможно предвидеть, как повлияет на нас этот союз, поскольку он подобен химическому соединению веществ: если один из нас изменится, то изменимся мы оба. Сможем ли мы в этом союзе более полно реализовать себя или такое соединение уничтожит нас? Только в одном мы можем быть уверены: если мы рискнем прочно связать себя таким союзом, то это непремен­но окажет на нас влияние. В наше время люди предпочитают избегать трудного пути обретения мужества, необходимого для достижения истинной человеческой близости. Сведение проблемы к привычному физическому мужеству переносит акцент на тело. В нашем обществе легче обнажиться физичес­ки, чем психически или духовно, — легче делиться телом, чем мечтами, надеждами, страхами и стремлениями, посколь­ку они считаются более личностными, чем тело, а значит, поделившись ими, мы становимся беззащитными. По каким-то непонятным причинам мы стыдимся делиться самым для себя важным. Поэтому люди стремятся к более "безопас­ной" связи, сразу переходя к сексу: ведь тело — это только предмет, и его можно рассматривать механически.

Однако близость, которая начинается на физическом уровне и им ограничивается, оказывается искусственной, и мы пытаемся спастись бегством от пустоты. Истинное соци­альное мужество предполагает близость на многих уровнях личности одновременно. Только таким образом можно преодолеть отчуждение личности. Нет ничего удивительного в том, что знакомству с новыми людьми одновременно сопутствуют и страх, и радость ожидания: когда мы ближе сходимся с людьми, то достижение каждого нового уровня близости сопровождается новой радостью и новым страхом. Каждая новая встреча может быть предвестником нашей будущей судьбы, а также возможностью обретения новой радости, которую несет с собой истинное познание другого человека.


Социальное мужество состоит в том, чтобы противостоять двум видам страха. Их хорошо описал один из первых психоаналитиков Отто Ранк. Первый вид страха он назвал

страхом перед жизнью". Это боязнь самостоятельной жизни, боязнь быть отвергнутым, потребность в зависимости от кого-то другого. Она проявляется в полном отказе от своего "я", и в результате от этого "я" уже ничего не остается. В итоге такой человек становится блеклой тенью того, кого любит, и рано или поздно наскучивает партнеру. Ранк назвал это страхом перед самореализацией. За сорок лет до возник­новения феминистического движения Ранк утверждал, что данная разновидность страха наиболее типична для женщин.

Противоположный по своему характеру страх Ранк на­звал "страхом смерти". Это страх перед полным поглоще­нием другим человеком, страх потери независимости. Такой страх, утверждал Ранк, наиболее характерен для мужчин, которые всегда стараются оставить дверь открытой, чтобы иметь возможность поспешно отступить, если связь грозит стать слишком близкой.

Если бы Ранк жил в наше время, то согласился бы с тем, что обоим видам страха одинаково подвержены как мужчины, так и женщины, хотя, определенно, в разных пропорциях. Всю жизнь мы проводим между двумя этими страхами. В действительности, это два лица одного и того же страха, который, притаившись, ожидает каждого, кого волнует судьба другого человека. Пытаясь сознательно преодолеть эти два страха, следует стремиться не только развивать собственное "я", но и участвовать в "я" других, что является необходимым условием самореализации.

Альбер Камю в "Изгнании и царстве" описал историю, которая иллюстрирует эти два противоположных вида му­жества. "Иона, или художник за работой" — это рассказ о бедном парижском художнике, который с трудом зараба­тывает на хлеб для жены и детей. И вот когда художник уже находится при смерти, его лучший друг открывает полотно, над которым тот работал. Это был чистый холст, посредине которого мелкими буквами неразборчиво написано одно слово: не то отъединенный (одинокий, стремящийся дер­жаться подальше от событий, сохранять спокойствие духа, необходимое для вслушивания в свое глубинное "я"), не то объединенный ("живущий в шуме", солидарный, сопричаст­ный, то есть "отождествляющий себя с массами", как это описано у Карла Маркса)1. Несмотря на явную противопо­ложность этих понятий, и отъединение, и объединение равно необходимы художнику, если он творит не только для своих современников, но и для будущих поколений.


следующая страница >>