prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 3
чего же ты хочешь?


николай бизин

мужчина, ее странный спутник

Ольге Погодиной-Кузьминой (хочешь остаться в живых? ищи собеседника)
В пустыне возле света и добра, возможно, кто-нибудь заплачет обо мне. Вряд ли это будет женщина: женщина - жизнь, и что ей делать в такой пустыне? А вот мужчина, ее странный спутник, мог бы, но я не люблю мужчин и никогда не видел плачущим настоящего мужчину, а не сотканный из сентиментального астрала образ.

В пустыне возле света и добра, где я сегодня оказался, было сухо и не до воды.

История проста: за мною мчалась погоня. Погоня эта была еще более проста, нежели любая история, поскольку она началась еще до истории мира. За мной мчались фурии Дикой охоты. Правда по другую сторону от горизонта, в другой пустыне возле света и добра этих фурий можно принять за муз, чинно идущих вослед Аполлону, но мы сейчас - здесь.

Я был мигрантом в России.

Точнее, я был мигрантом не совсем в России, а в ее Москве, которая от России отлична. Я, выросший в узкой нише своего рода, сдавленный плечами своих соседей, следующий совету старших, оказался здесь, в Вавилонии денег и похоти, собраниях невежества и образованности, помноженных на многолетний и неистребимый комплекс лживого превосходства богатой Первопрестольной над всей остальной нищей страной.

Конечно, я был дикарь.

Я, выросший (и пластично вросший) в заданном (традиционном, племенном) мире, оказался в хаосе внешней вседозволенности: внешний вид и поведение женщин (к примеру) были таковы, что они сами декларировали мне свою доступность. Более того, они не были защищены от меня ни соседями, ни родственниками, ни продажными правоохранителями.

Конечно, они были легкой добычей...

Конечно, я на них не охотился. К сожалению, охотились другие, отчасти подобные мне.

В пустыне возле света и добра (той самой, где пророка или Сына Божия Ису искушал лукавый, предлагая ему роскоши столицы) я брел по вечернему (утреннему, дневному, ночному, это все равно) бульвару, чувствуя себя в русле пересохшей реки.


Чувствуя себя на чужой охотничьей тропе...

Чувствуя себя в Бирюлево, хотя бульвар назывался Тверским и располагался где-то в центре столицы (разумеется, всем известно, где это); разумеется, я всего лишь не повторяю очевидность, если не говорю, что чувства мои не лгали.

Конечно, я был дикарь и (даже будучи на Тверском) видел себя в Бирюлево. Мне в Бирюлево было трущебней, уютней и дремучей, как разбойнику на большой дороге. Вот только разбойником я не был, а был жертвою разбоя: я был, как и все мы, ограблен происшедшим с моей страной. Разве что (в отличие от моих соплеменников) я понимал, насколько необратимо ограблен.

Впрочем, люди (мужчины и, главное, женщины), что шли рядом и мимо, тоже были ограблены, тоже были лишены другого будущего, тоже были ущербными. Но, в отличие от меня и моих соплеменников, они были дома... И вот здесь я определился с их (и моим) домом! Сейчас нашим общим домом был московский поздний вечер, почти ночь.

Сейчас нашим общим домом было Тверское Бирюлёво, тоже бульвар.

Как все они (снующие мимо) были оторваны от своей христианской культуры и отягощены самомнениями, так и я был оторван от своей огромной культуры мусульманства и знал о своей оторванности. В отличие от меня снующие мимо не были столь регламентированы бытовыми предписаниями веры (настоящей или мнимой) и потому могли казаться нечестивцами, достойными неуважения.

А отсюда - один шаг, чтобы стать добычей...

Собственно, я их и не уважал (родовой памятью, превосходством моей веры, своим физическим превосходством), но своим воспитанием и образованием (полученным, кстати, от учителей этих людей) я заставлял себя уважать (если так можно сказать) их всеобъемлющее «право на право», а потом даже частности - право на страх и неприязнь ко мне.

Ведь здесь и сейчас я превосходил каждого из них - по отдельности и во плоти, но они превосходили меня даже не количеством, а чем-то, не имеющим определения и даже невидимым: я бы назвал это невидимое - пассионарностью, но в реальном мире всем самым необходимым для вещей мира (детородным деланием, способностью передвигаться по поверхности планеты) пассионарием был я...


Если они и превосходили меня, то каким-то трудноопределимым вещим, то есть такой вещью, которую я бы назвал протяженностью: если они терпели (а они именно терпели) какую-либо убыль здесь и сейчас, то где-нибудь в другом «здесь и сейчас» другие они - побеждали... В вульгарном понимании это выглядело, что проигрывая битву за битвой, они всегда выигрывали войну.

Так что во мне шли два человека. И оба эти человека были дикарями.

Одним из меня был человек метафизический, умеющий взглянуть извне и немного сверху.

Другой был дикарь непосредственный: что означало «дикарь не по средствам». Этот другой был как средневековый викинг с его вызывающей восхищение догмой: я пришел сюда морями, какими до меня никто не ходил, и потому здесь все моё! Единственное (но самое существенное) отличие этого меня от древнего морехода и убийцы заключалось в том, что я не был экзистенциален.

Я (этот я) был долиной человека, а не его вершиной...

А какому будущему нужна долина? Бог наказует только тех, которых любит. Долину Бог (любой Бог) попросту забывает. Что означает: живи - только как хочешь, а не только - как можешь, исполняя предназначение... И вот я (два из меня) шел сейчас то ли по Тверскому бульвару, то ли по ночному Бирюлёво. И оба эти человека вели с Тверским Бирюлёво битву, которую уже выиграли.

Единственное, что отравляло этот выигрыш - чувство проигрыша всей войны.

Меж тем стало совсем безлюдно...

Меж тем (проскальзывая меж несуществующих теней) к одному из домов подъехал автомобиль, и из него вышли молодой мужчина и юная девушка. Явление этой пары, словно бы электрически светящейся в бархате темного воздуха (а ведь воздух Москвы всегда бархатен и, потому, метафизически темен, в отличие - скажем - от худосочного воздуха Санкт-Петербурга) поразило меня как молния...

Для одного меня запахло озоном.

Для другого меня запахло женщиной.

Первый я (высокий я, жаждущий холодных озарений) подумал о том, что эта страна (в которой я зарабатывал себе на хлеб насущный) начинает собираться уже не понарошку и не на словах, а в реальности: плотью и кровью... Первый я (высокий я, жаждущий холодных озарений) тоже не любил эту страну, поскольку любил (или был должен любить) свою родину, а к этой - лишь относиться.


Второй я к этой стране не относился, она была для меня вещью, и я ей пользовался.

Молодой мужчина провожал девушку.

Первый я (высокий я, жаждущий холодных озарений) подумал, что у меня давно не было женщины, и это начинает всерьез мешать сосредоточению, внутреннему деланию. Не то чтобы я был мистиком или суфием, но желал быть в рассудке, а не в желудке и гениталиях (желал быть сердцем, а не его желудочком или его предсердием): это и значило для меня - быть человеком метафизическим.

Я (первый я) понимал, что этого очень мало...

Я даже понимал, что этой малости и так недостаточно, а если еще ей будут помехой животные неудовлетворенности, то и до катастрофы недалеко... Второй я вообще не умел понимать, не собирался понимать и даже не знал, что это такое - собираться: по своему второй я был личностью более цельной и не видел нужды в долгих сборах.

Второй я мог быть той самой простотой, что могла оказаться либо святой, либо хуже воровства...

И вот этот святой вор увидел, что первый я поторопился с определением происходящего: мужчина еще не провожал девушку, а только-только собирался это сделать. Девушка вышла, а ее кавалер мимолетно задержался и даже еще не распахнул дверь. Девушка стояла в одиночестве. То есть она была одна...

Я не знал, давно ли у моей приземленной ипостаси была его женщина!

Но такой женщины у него не было никогда.

Во всём было что-то нехорошее, темное. Даже моя раздвоенность была нехороша. Человек сложнее, нежели любые его ипостаси. Сложнее, чем просто сумма ипостасей. А если (как в данном случае) таких состояний всего две, то это вообще опасно и нездорово. Сродни двуполярному миру с его плоскими добром и злом. А ведь хуже двуполярного мира может быть только мир однополярный и еще более плоский, нежели лист бумаги.

Мир вообще нехорош.

Мир вообще не для людей, но мы в нем живем и иногда из его измерений выглядываем.

Впрочем, к будущему происходящему (которое определит несколько последующих решений, принятых моим двуединством) вся эта метафизика никак не относилась, ибо будущее уже стало настоящим. Все телодвижения этого настоящего будущего уже совершались, даже не будучи (как в настоящем будущем) совершенны.


Например, оба моих я знали, что у меня в кармане лежит нож. Это было несовершенно.

Например, мужчина в машине уже предпринял ряд телодвижений, собираясь выйти. Например, девушка уже сделала один или даже два шага по направлению... Куда? Не важно. К безопасности, ведь здесь, в Тверском Бирюлёво, было весьма маргинально.

Но ведь, передвигаясь в маргинальности (словно бы производя ее собой) нельзя из неё выйти.

Потому (в самом начале моего рассказа) я и помянул о пустыне возле света и добра!

Я (ни один я из моих двух ипостасей) не мог бы пройти мимо одинокой женщины. Ни тот я, что был сродни Аполлону (он всегда нуждался в новой музе), ни то, что сродни беглецу-преступнику, за которым мчатся фурии наказания (чем больше, тем лучше, и нет предела пополнению). Но теперь, пожалуй, мне этого делать не следовало...

Ведь женщина только формально, на мгновение, была одна!

Обе моих составляющих все обо всём понимали... И все-таки сделали это!

И вот здесь я (не первый или второй я-мигрант, а тот, кто рассказывает уже о происшествии, вот-вот долженствующем наступить) замедлился и вспомнил, что так и не сделал внешнего описания действующих лиц и сущностей (мне следовало вписать их в объемы тел); причиной моего замешательство была, естественно, обычная нерешительность.

Я не мог решить, что имеет определяющее значение: внешность мира или его суть?

Как ни странно, этот вопрос могут задавать мужчины, но определяется он их отношением к женщинам. Я не мог решить этой задачи и не мог бы описывать внешний мир без мира внутреннего, я мог лишь знать и догадываться или не знать и не догадываться, а заблуждаться.

Мужчина, собирающийся из автомобиля выбраться, был обычный молодой и сытый москвич, то есть раздражал незаслуженно и сразу. Женщина была была девушкой средней привлекательности, средней искренности и среднего (то есть житейского, самого что ни на есть необходимого) ума, поэтому в данном случае была лишь отчасти причиной, а ни в коем случае не следствием дальнейшего, отвечающего на вопрос:

как решать нерешаемое?
Есть много вопросов в этом тесном мире (где мы стиснуты телами, невежеством, правилами приличия или неприличия), которые решению не подлежат: например, вопросы веры (осуществления ожидаемого и уверенности в невидимом) или вопросы отношения полов (а так же их трансформации или изменения сознания и природы).

Но жизнь сама по себе есть не более чем ежедневное разрешение нерешаемого.

Тем более, что в данном здесь и сейчас решать ничего не следовало: все оказывалось предопределено их и моим менталитетом и нашей принципиальной несовместимостью, с которой ни первый я, ни второй я примириться не могли и не хотели. Поэтому я должен был пристать к этой женщине.... Именно как банный лист: пристать! Именно как драккар викинга: пристать!

Это было задано всем: историей моей родины, историей их родины, моим и их образованием и воспитанием. Мы не воспринимали друг друга, но занимали одно и то же место в пространстве и времени: наши атомы переплетались и стремились вытолкнуть друг друга! Взрыв был неизбежен, и весь вопрос был в том: каким он будет?

Он мог быть духовным или физическим.

Взрыв даже не мог быть, а собирался быть.

Итак, дикарь (маргинал, человек на грани слепоты или прозрения) бросился к девушке и пристал к ней: стал говорить ей слова, стал делать жесты, пытался брать ее за руку, делал предложения, говорил свои (звучавшие для нее отвратительно) комплименты и совершенно игнорировал соперника, который тотчас из машины выскочил и бросился заступаться...

Он стал обегать машину.

Пока он обегал машину, я успел исторгнуть целый поток своих домогательств.

Пока он обегал машину (а он очень торопился, но все равно давно опоздал), я успел понять, что моей двуединство с дикарем у меня внутри сейчас проявляет свое водимое существование: мы с моим соперником оба (хотя дикарь во мне заранее знал о своем превосходстве) тоже были чем-то одним... Тоже были мужчиной для женщины!


Были странным спутником женщины.

Не все ли равно вечности, какая из ее частиц инь (всегда находящихся в пустыне возле света и добра) прилепится к волшебной ян, которая и есть смысл всего? Нет, не все равно, поскольку должны прилепиться все частицы, иначе новорожденный мир окажется миром-калекой, колченогим миром, едва-едва ковыляющим миром...

То есть таким же, как здесь и сейчас.

Я (метафизический я) понял, что сейчас совершу самоубийство.

И вот, когда молодой человек примчался на защиту своей прекрасной дамы, я (тот я, который дикарь) пренебрежительно от него отмахнулся, а он меня толкнул. Я был (по крайней мере ему казался) ростом пониже его, но был коренаст и широкоплеч, и явно сильнее его, что не помешало мне достать из кармана нож.

Пути назад не стало.

Достал оружие - используй.

Я быстро-быстро ударил мешающего мне мужчину несколько раз в грудь. После чего девушка закричала, а мужчина почти сразу умер. И только после этого стал опускаться на землю рядом со своим автомобилем, который ему больше никогда не понадобится... Девушка некрасиво присела, поднесла ладони к искаженному лицу и продолжила крик, который протянулся далеко-далеко.

А мертвый мужчина опустился на землю.

Здесь мне (метафизическому мне) могло бы подуматься, что жизнь (в общем-то) некрасива, именно потому, что криклива, искажена и слюнява, как женский орущий рот, а смерть некрасива своей неестественностью... Что жизнь, не смотря на свою искаженность, более естественна, нежели смерть. Но именно поэтому мне не и не подумалось.

Произошло другое.

Я (оба моих я) оказались именно там, где были всегда: в пустыне возле света и добра. Обе мои ипостаси были маргинальны и обе недостойны света, и даже добро понимали по разному. Но обе мои ипостаси услышали женский крик, причем дикарь мог бы убить и женщину; женщина кричала так, как кричат обезьяны, увидевшие внизу тигра...

Мне всегда не нравилось, как кричат женщины. В женском крике много от животного.


Мне (метафизическому мне) еще подумалось (успело подуматься), что в мужском крике есть что-то до животного: до того, как души были заключены в плоть и кровь. В женском крике много ужаса (или восторга) перед жизнью, а в мужском - какое-то безоглядное заглядывание, какое-то перенесение в бессильную истину.

Истина бессильна перед жизнью. Жизни надо жить. Любой ценой.

А вот истина может и умереть, уступить свое место жизни: она ведь бессмертна и возродится. Даже если не здесь и сейчас, то обязательно где-то там и когда-нибудь тогда-то. Поэтому один маргинал во мне сделал движение к женщине, но второй маргинал во мне размышлял, и у женщины появился миг для бегства.

Ее колени распрямились.

Присевшая, некрасивая, она взметнулась, распрямилась и стала красивой.

Есть что-то в женских движениях завораживающее и уводящее. Что-то, наброшенное на реальность, делающее ее ирреальной: сам ужас, написанный на ее лице, исказивший ее черты, был запределен, был с полотна «Последний день Помпеи», был произведением искусства... Но не только поэтому она убежала и осталась жива.

Она будет одной из фурий, что помчатся за мной в погоню.




следующая страница >>