prosdo.ru
добавить свой файл
1
Рассказывает Александра Окунева1


Семья наша в селе Никольском жила. Свой дом был, большой и хороший сосновый пятистенок, сами его строили. Из скотины две коровы были, две лошади, овечки, куры — все было, пока не раскулачили нас и не отобрали все. Дедушка, мамин отец, был староцерковник. Папа мой, Денис Владимирович Окунев, был верующий, в церкви служил псаломщиком, бывало, как начнет вслух читать и молиться, все вставали и слушали. Потом, уже при советской власти, он семинарию кончил. Хотели его посвятить в священники, но надо было сначала жениться. А на ком жениться? Маме тогда было лишь пятнадцать лет, а в том возрасте тогда нельзя было выходить замуж. Послали в Москву к патриарху, оттуда написали, что раз такое дело, то надо благословить. Благословили отца, прислали икону, ее потом отобрали у нас тоже, когда его забирали.

И мы все время только у него учились, как начнет он молиться, читать, и мы за ним читаем, повторяем и заучиваем. Он наперед знал все, что впереди будет: и голод, и мучения, и преследования. И все это было… Отец нас очень строго держал, чтоб короткую юбку надеть или кофту с короткими рукавами — этого он не разрешал. Даже с подружками, которые не подчинялись своим родителям, не разрешал водиться. Он не хотел, чтобы я в школу ходила, говорил: «Нечего тебе там делать, там одно хулиганье. Вот только одному будут учить, что Бога нет. Я тебя сам буду учить». Я один раз сходила в школу и увидела, что учительница заставляла делать ребятишек, поглядела, как они бегали и с флагами шагали, послушала, какие стишки читали: действительно, безбожники. Больше я в школе не появлялась.

Когда коллективизация началась, двенадцать дворов на раскулачивание записали. Сразу же увезли ночью на черном вороне нескольких мужиков, наших певчих, потом в двенадцать часов ночи увозили и остальных мужиков. А папу нашего взяли, на следствии его и еще двух священников заставляли отречься. Один священник отрекся, его заставили даже поплясать, и он начал служить по-новому. Папа не отрекся, это было перед Пасхой. Его отпустили, он пришел домой, упал на колени: «Ну, детки, пойдем в последний раз послужим, а потом меня заберут!» Ему дали бумагу, в которой было указано, как служить: это читать, это не читать... Вскоре его отвезли в тюрьму, а потом нам пришло известие, что отца можно забрать. Привезли его на тележке в избушечку, в которой мы тогда жили. После он все время болел, лежал, не вставал и вскоре умер.


Раскулачивала нас бригада из двенадцати человек, во главе с бригадиром, они ходили по тем домам, которые наметили, отбирали все, что считали нужным: иконы, одежду, посуду. У нас забрали коровушку, лошадей, свиней, двадцать восемь овец. Когда отбирали хозяйство, это было как светопреставление — крик, рев. Из сундуков всю одежду и валенки взяли, мама в шубе была, так и ее сняли. Мама сказала: «Ну, что же вы делаете, забираете последнюю шубу, заберите уж и шаль!» Сестра лежала больная на койке, на перине, ее двое взяли за голову и ноги и переложили на пол, а перину забрали. Мы около мамы были, так плакали... Потом всем на нашей улице предлагали одежду нашу — кто дороже даст; на площади продавали шубы, пальто, юбки, кофты, холсты, которые мы ткали.

После нас выгнали из дома, тяжело мы жили. Потом маму тоже хотели забрать, но нас предупредил соседский мальчик, и мы все спрятались на огороде в бане. Вскоре мы уехали на Урал, в Карабаш, там у нас были родственники. Там мы хорошо жили, город золотой. В 1941 году мы вернулись в родное село Никольское. А в войну мужа моего на фронт забрали, мама больная была, дочке всего пять лет. В сорок восьмом пришли в одиннадцатом часу ночи, постучали в окошко. Я спросила: «Кто там?» Они: «Пустите, мы из милиции». Я: «А что вам?» Они: «Надо проверить вас». Вошли, а у меня дома были и малые ребятишки сестры старшей Серафимы, она скрывалась тогда от трудовых работ. Я сказала им: «Вы не трогайте иконы-то. Мне потом налаживать все много времени надо». А они: «А тебе и не придется налаживать. Мы тебя забираем».

Стали обыск делать, мне сказали: «Бери, что тебе надо. Сухари бери, одеяло бери». Взяла я сухари, картошку обтерла и вымыла, лепешки постряпала и посушила их маленько — все приготовила. А они вывалили все на стол, спрашивают: «А это что такое?» Я: «Сухари». Они удивились: «Что за сухари?» Я: «Из травы они и картошки тертой гнилой». Увидел он, что я испугалась, сам стал искать в сундуке белье мне, нашел одеялку тканую и пару белья. Повели меня в сельсовет на допрос, а дочка маленькая, ее напугали при обыске, она бежала по деревне за мной, кричала и плакала. Там допрашивать стали, спрашивали: «Где молилась? Куда ходила? Где крестилась? Как долго молилась?» Так до самого утра пытали. В одиннадцатом часу вечера забрали и вот до самого утра… Так арестовали меня, а дочку отобрали и в детдом сдали.


Потом машину подогнали и повезли нас, двенадцать человек, в Чистополь. Там при обыске крест у меня на груди увидели и потребовали: «Давай крест снимай». Я: «Крест не сниму. Зачем я буду крест с себя снимать? Я за это и иду страдать». Потом машину подогнали и нас повезли. Прежде в Казань привезли на допрос, при обыске там у меня крест увидели: «Давай крест снимай». Я говорю: «Крест не сниму. Зачем я буду крест с себя снимать? Я за это иду только». Перекрестилась: «Во имя Отца и Сына и Святого духа. Вы что хотите, чтоб я без креста была? Я крест не скину». И в камере сразу крест зашила в фуфайку. Потом меня позвали: «Айда хлеб получать». Получать хлеб пошли, а я опять не расписываюсь, говорю: «Расписываться я не буду. Господь у меня росписи не берет. Никакой росписи я не хочу, чтобы вот расписываться за хлеб». — «Ну, тогда мы хлеба тебе не дадим». Но потом все-таки дали и, сколько мне дали хлеба, я услала домой. Меня спросили: «А зачем ты усылаешь?». Я говорю: «Они голодные там у меня совсем».

Потом привезли нас в Чистополь, нас двенадцать человек было. Они-то все вместе, а меня все одну закрывали. Всех вместе, а я одна. А там вшей полно, никакого покоя не было, кусают и кусают. Потом в баню меня повели, а потом по одиночкам стали всех раскидывать, кого куда. Потом меня опять закрыли одну, в какой-то ящик, собачий ящик. Потом на допросы стали вызывать, надевали на руки наручники и те же вопросы задавали: «Где молились? Где были и куда ездили?» Потом осудили меня на десять лет и в Сибирь увезли.
* * *

В лагере сразу сказала: «Я на работу не пойду. У меня девчонка и мама больные остались». На меня наручники надели и на "комарье" поставили. Им, комарам, воля, они кусают, а отмахнуться ведь нельзя. Кровь льется, все лицо мое распухло, я уже забывалась. Потом упала и запела молитву "Матери Божией". Подошли ко мне охранники и рабочие, больно охота им послушать. А я пела молитву и пока пела, они ключ от наручников искали, они его потеряли. А у меня уже наручники в руки впились. Еле-еле нашли они ключ, открыли их. Отработали рабочие смену, стали расходиться, меня и отпустили тогда.


А потом зачитали мне: «Пять суток карцера». А в карцере-то спальные доски поднимаются и закрываются на замок, чтоб не лежала и не сидела, там только стоять можно было. Так все время и стояла, а пол-то цементный. Ничего не давали, ни одежды, ни валенок, все скидывали с меня, чтоб нельзя было согреться. Потом вернули в барак, утром встала я, а меня назначили на работу. И опять я сказала: «На работу не пойду. Я не работать пришла сюда, а ради Господа. Если вы меня сюда насильно привезли, так зачем мне работать». И опять в карцер, а из карцера в БУР. А там только трещинки в окошке светятся, заколочены окошки. Всего лишили там: и хлеба, и воды, и тепла.

Мы в бараке только молились, просили Господа, чтоб нас не оставил. Целый день "на комарах" стояли, а потом в барак на молитву шли. Я на поверку тоже не ходила, за это опять мучение было — или наручники надевали и на "комарье", но чаще в карцер сажали. Так что в лагере я все больше в карцере сидела. Хлеба нам давали всего по триста грамм, да и хлеб-то сырой да серый. Но перед кануном Пасхи старались есть пайку хлеба понемногу, все-таки откладывали хлеб. Все думали: «На Пасху досыта поедим». А начальник пришел, приказал "шмон" сделать, и все у нас отобрали да в каптерку бросили. Вот и поели мы…

В лагере я отсидела пять лет, потом пять лет в ссылке в деревне Шугуры Альметьевского района. Потом домой пришла, и вскоре меня опять в ссылку в Сибирь отправили. Так и получилось, что я десять лет отсидела в ссылке.


1 Александра Денисовна Окунева, родилась 8 сентября 1919 в селе Никольское.